Саур-Могила
– А вот и она.
– Где?
– Перед нами, далеко.
Соня всё равно не может различить её среди других размытых у горизонта гор – терриконов.
– Раньше издалека видно было по обелиску. Махина такая стояла!..
Высота под названием Саур-Могила – место жесточайших боёв в любую войну: отсюда весь район как на ладони. После Великой Отечественной, когда при штурме погибли тысячи наших солдат, на вершине установили обелиск и фигуру солдата с автоматом, а вдоль лестницы – четыре барельефа. Пехоте, артиллеристам, танкистам и ещё кому-то.
– Жаль, уже не узнать кому... – вздыхает Маша.
Последний, ближайший к вершине барельеф полностью обвален в ходе недавних боёв.
– Исходя из логики – либо лётчикам, либо морякам. Моря у вас тут нет, значит...
Соня три дня ныла Марине – выпрашивала поездку сюда. В эти места не доедешь запросто: сначала полтора часа на маршрутке до города Шахтёрска, потом полчаса своим транспортом по ответвлению от трассы. Мимо полей, танкового полигона, покалеченной обстрелами деревни Петровское.
Знакомая Марины из Шахтёрска – двадцатилетняя Маша – встретила гостей на машине. За рулём её муж Артём. Оба красивые и молодые. Оба воевали. Не здесь.
У подножья высотки небольшое кладбище: два ряда бойцов ДНР, ряд недавних могил со ржавыми советскими касками. Раскапывали новых – нашли старых, уже почти полностью безымянных, только три имени обозначены над десятью холмиками.
К дереву прибита доска с именами погибшего экипажа БМП-2 «Славянский гарнизон». Это современники. Их фотографии выцвели, один из них младше Сони.
– Украинцы тоже тут похоронены или их забрали?
– Наверху есть общая могила, мне папа говорил, что там украинцы, – сообщает Маша. – А так, наверное, забрали многих.
Её папа был командиром.
– Их в бой бросали как мясо, – говорит Артём, – чуть ли не ротами, чтобы внимание отвлечь от самолётов, чтобы хоть кто-то пролетел. Наши сбивали самолёты, которые летели бомбить города. Ничего нет страшнее самолётной бомбёжки. Один гул чего стоит! Паника сразу!
Они поднимаются вверх по щербатым ступеням. Небо покрыто серыми туманными облаками, кое-где в разрывах ярко сверкает голубое. Воздух свежий и сладкий. Почти нет ветра.
Жизнь – гениальный редактор – дорисовала то, что не посмел изобразить скульптор, ваявший барельефы. Стандартные лица и фигуры бойцов, идущих в бой, раненых и умирающих, стряхнули оцепенение, теперь они иссечены осколками, пробиты насквозь, и стекающая ржавчина похожа на кровь. Новая война оживила мёртвые изображения, и всё стало по-настоящему. Забетонированная боль живым потоком пролилась на землю, и крик пехоты летит над ней, и лязг железа не смолкает. Чем выше, тем страшнее, последний, рухнувший монумент придавил тела, вогнал их в землю, и лишь один воин силится выбраться из-под завала, и звериной силой дышит его окровавленное лицо.
– А не опасно ходить по траве? – на всякий случай спрашивает Соня.
– Тут постоянно проводятся массовые мероприятия, перед ними проверяют. Снаряды давно убрали, но ради провокации могут и растяжку поставить.
Вверху ещё одно захоронение. Должно быть, недавнее, поскольку портреты не выцвели.
Золотая звезда Вечного огня, который не горит. Металлический треугольный каркас, похожий на кусок лодки, венчает поваленный обелиск.
– Слу-ушайте! – тянет Марина. – А ведь это смотровая площадка! Она была на обелиске, сверху... Ну да, вот люк для выхода, а это ограждение!
«Какой бы дурак туда полез?» – мысленно ужасается Соня. Она панически боится рукотворной высоты.
Слева облицовочный гранит лежит почти ровно, будто не падал с громады своего роста, а правая сторона искрошена, сквозь бетонные блоки прорвалась арматура, и высится над ней пустой сапог солдата, погребённого под завалами. В железные дыры голенища вдеты цветы.
– Сюда свадьбы так и ездят, как до войны, – объясняет Маша.
На площадке причудливо изогнутые металлические останки орудий.
– Зенитка, – говорит Артём.
– Само собой, – важно кивает Соня.
Зенитка старая, советская, её легко узнать. Компания обходит памятник вокруг, взбирается на холм из обломков. Говорят, в ясные дни отсюда разглядишь клочок Азовского моря. Сейчас туманно, но видно далеко-далеко.
– Вот его рука, – кричит снизу Артём. – Идите сюда!
Под нагромождением бетона застыл кулак, сжимающий винтовку. От винтовки осталась ржавая планка, но и её не отпустила железная хватка. Соня приседает на колено и гладит ледяную руку мужественного человека, что навсегда исчез с лица земли. И Марина тоже её гладит.
– Его фигура летом была под завалом, было видно. Сейчас убрали.
– А кто его сбил? Украина?
– Украина, – кивает Артём. – Наши, конечно, тоже обстреливали, пока тут были украинцы, но быстро их вышибли. Сами заняли высоту и держали. И удержали! Обелиск в два захода падал: сначала одна половина, а через день – другая.
– Вот там, наверное, украинская могила! – показывает Маша.
В стороне от обелиска стоят разрушенные здания кафешек, а рядом с ними ограда, на которой висит шахтёрская каска, трикотажный подшлемник, кожаные мужские митенки.
«У Сергея такие же…» – думает Соня про митенки. Она впервые за эти дни вспоминает о своём парне.
– Неухоженная, – вздыхает Артём, когда они подходят вплотную к могиле, – травой заросла.
Ему жаль и тех и этих.
Пока они с Мариной исследуют руины, Соня спрашивает Машу:
– А правда, что ты воевала?
Маша отвечает односложно:
– Да.
– Кем?
– Помощником папы.
– А что делала?
– Что скажет, то и делала.
– И стрелять приходилось?
– Приходилось.
– Попадала?
– Попадала.
– Не снятся?
– Нет.
Соня почти отчаивается её разговорить, как вдруг Маша начинает рассказывать:
– Это не страшно. Я думала, будет страшно, за психику беспокоилась, но как вспомнишь, кто там и что они с нами сделали, – и не страшно. Вот когда впервые взрыв увидела – мороз по коже. Папа заставил нас уехать на море, в Крым, а я назад рвалась: так хотелось домой...
Красивая черноволосая девушка, по-народному закутанная в тёплый цветастый платок, она, кажется, не умеет улыбаться.
– Держи! – Марина протягивает Соне ржавую железку – осколок снаряда. Потом подбирает кусок металла, отбитый взрывом от барельефа, и сообщает: – Вот такое на людей падало.
Соня берёт его в руки. Килограммов пять, не меньше. Если по затылку, то насмерть.
Они идут вниз. Сверху видно, что насыпи над барельефами проломлены, в полое нутро одного вонзился железный рельс. У подножия каменные плиты с именами погибших в Великую Отечественную.
– Тут народу столько полегло! – говорит Артём. – И тогда. И теперь.
Имен много, некоторые из них выбиты взрывами. Их, дважды убитых, наверное, уже не вспомнить. Отдельным списком – пропавшие без вести.
– А ведь, возможно, кто-то из них и найден сейчас и похоронен в новых могилах. Повезло.
Они первыми приехали сюда, а теперь подтягивается народ. Вверх поднимаются двое мужчин и подросток; возле стоянки старой боевой техники и новых автомобилей – группа военных с автоматами и пластиковыми стаканчиками, между ног мечется ноющий таксёнок.
– Помянуть приехали, – предполагает Марина.
Через минуту военные запрыгивают в машину и уезжают.
Соню трясёт, и она курит одну сигарету за другой.
Ей жутко.
Разказ беженки
– Все говорят, что со Стрелкова началось. Не верь. Украина стянула технику и поставила перед «Коксохимом» – ещё Стрелковым не пахло. А они уже готовились. Это тебе любой житель Авдеевки скажет. Оттуда обстрел можно во все стороны вести: хоть на аэропорт, хоть на Ясиноватую. А нашим как стрелять? Попадут по заводу – вот тебе природная катастрофа. И тянется эта волынка, и люди гибнут...
«Коксохим» стоит рядом с Авдеевкой, в противоположном конце которой изгибом проходит шоссе. Долгое время ополченцы держались по одну сторону дороги, а украинские войска по другую.
– Считай, почти в окружении. Два месяца ни света, ни воды. Как мы все от дизентерии не вымерли, не знаю. А лето, жара, представь? Обстрелы постоянно такие, что тебя ночью с кровати скидывает взрывной волной.
Ополченцам носили еду на передовую, она же прямо в городе была. А однажды ночью слышим: гул. Обрадовались, думали, что подмога. Смотрю, раз-раз – люди из посёлка стали стекаться к окраинам. Ну, и я вместе с ними. Оказалось, украинцы идут. Все в камуфляже, с оружием. Наши-то первое время в трениках и тапках воевали, уже позже форма появилась. А эти едут, флаги жёлто-голубые по пути вешают: кто за дерево зацепит, кто за столб. Только проехали – народ их сдирает и бросает на землю.
И тем, кто говорит, что они освободители, – не верь. Вошли как фрицы. Если вы освободители, то где радость, где цветы-объятия? Народ стоял испуганный. Нет, справедливости ради скажу: пара каких-то криков была, дескать, молодцы, но как-то вяло звучало.
Они подъехали и первым делом спросили, где у нас больница. А кто-то в ответ: вам зачем? И те в ответ: там раненые сепары от нас скрываются, надо разобраться. Вот это зачем? Как они будут разбираться? Не знаю, добрались они до больницы или нет.
А у меня сын в министерстве ДНР работает и как раз накануне домой приехал ночевать. Так-то не знали, что будет с Авдеевкой, ополчение вдруг отошло, он ночевал в Донецке. А тут взял и прикатил. И что делать? Разобрали диван, три дня его в том диване прятала, ведь посёлок маленький, все друг друга знают, какой-нибудь пьянчуга за бутылку скажет этим, кто есть кто.
Пыталась найти машину, чтобы выехать, – никто не берётся. Ни за какие деньги. Кое-как соседка согласилась. Только, говорит, вещей с собой не берите. Я взяла каких-то маек, кошку с собакой, заднее сиденье сняли, положили туда сына, накрыли чем-то...
У меня соседи по лестничной клетке пожилые: он армянин, она молдаванка. Мы общались, помогали друг другу. Она хозяйствует, то пирожки принесёт, угостит, то поможет с уборкой. А у него руки золотые, всё починит, прикрутит. Я им в ответ лекарствами помогала. Когда эти вошли, дед уже лежачий был. Как я их брошу?
Пришла и говорю: поедем вместе? Ну, найму не легковушку, а грузовичок раздобуду. А она сидит возле его постели, сжалась, как мышка, плачет. Мы, говорит, тебе раньше не рассказывали, но сами сюда бежали из Приднестровья, когда танки начали бить по жилым домам. Второй раз такое переживаем. И куда им теперь ехать? Отказались. Старикам трудно бросать нажитое. Не дай бог никому. В декабре дед умер, она с какими-то старушками объединилась, живёт. Всё веселее.
И вот поехали мы в четыре часа утра. На улице ни души. Машин нет. А вокруг земля в воронках, «градины» торчат неразорвавшиеся, как воткнулись в землю, так и стоят, какие-то снаряды валяются, всё в железе, как в фильмах про войну. Война и есть. Рассвет начинается. Я еду и молюсь, чтобы Господь уберёг. Соседка моя в руль вцепилась так, что костяшки побелели. А чем ближе к блокпосту, тем страшнее. Соседка говорит: главное, не нервничай и не плачь.
И так вышло, что одновременно к блокпосту подъехали мы и гружёная фура. На нас глянули: две бабы, что с них взять? И выбрали фуру. Нам машут, мол, проезжайте! Едва доехали до своих, как у меня слёзы хлынули. Ребят наших обняла, сына вытащила... Тихая истерика. Соседка поехала обратно, нас ребята посадили на свою попутку. Добрались до Донецка, сын на работу пошёл, а я – жильё искать.
Вот теперь тут живём. Ничего не было поначалу, даже на работу выйти не в чем, потом как-то устроились, люди помогли, посылки из России присылали. Думали, на неделю максимум уезжаем, а вышло, что на годы. Квартиру в Авдеевке недавно обобрали подчистую, и ничего своего у нас не осталось, кроме тех вывезенных маек.
Ну, скажи: разве нам было дело до Приднестровья? И не думали, что у нас что-то такое начнётся. И когда в России говорят, мол, это не наша война, хочется просто кричать: это счастье, что у вас такого нет, но ведь в любой момент может рвануть! Никто не застрахован от беды.
И наша вина в случившемся есть: проглядели 2004 год. Вот когда всё началось: национализм, скáчки эти... Надо было ещё в девяностых к России уходить, просто тогда никто об этом не думал: не до того было, кушать хотелось. Но Украиной мы никогда не были и не будем. Мы русские.
А в Путина я верю. Он справится. Наверное, никто так не верит в Путина, как Донбасс...
Вечером Марина отпускает Соню погулять в одиночестве.
– Куда пойдёшь?
– Не знаю... Наверное, через «Донбасс-
арену» к реке.
– Стоп. Не надо туда ходить! Это небезопасно. Значит, так: выходишь из подъезда, по диагонали дворами выруливаешь на Артёма и по Артёма гуляешь сколько влезет!
Соня обещает вернуться через час-полтора.
Улицы пустынны, профили нескольких людей пролетают мимо в окнах троллейбуса. Вдоль дороги выстроились баннеры с портретом Моторолы и словами: «Герои не умирают». Исправно горят фонари. Под ветром мелко трясутся деревья. Редко-редко ездят машины. Восемь вечера.
В правом ухе у Сони звенит музыка, левое ловит взрывы и пулемётные очереди где-то вдалеке. Порой кажется, что слабое эхо взрывной волны пружинит об спину и туго вздрагивает город. Воздух растеплившейся осени похож на раннюю весну, он накатывает удивлением, и хочется дурачиться. Несколько метров Соня бежит по тротуару вприпрыжку, подпевая плееру, она не стесняется, тут некому застукать и застыдить. В тёмное время люди стараются не выходить из дома. Хочется пинать листья, но старшие товарищи запугали тем, что в собранных кучах могут быть спрятаны растяжки, кто-то уже подорвался, и Соня не лезет. Счастлив человек, свободный пинать листья по первой осенней прихоти! Счастлив человек, не знающий о войне!
Соня больше не думает ни о Донбассе, ни о Приднестровье, она летит по большому красивому городу, различая звук собственных шагов и пугаясь памятников, уличных ночных властелинов, что сходят с постаментов и бредут куда-то, вороша ореховые и кленовые кучи, не слушая взрывов.
Семнадцатое октября 1941 года
Вдоль бульвара гнали скот. Не шумели машины, только гул от тысячи копыт наполнял воздух. Коровы – рогатые и комолые, пятнистые и одноцветные, давно не доенные – брели понурившись. Иногда какая-нибудь бурёнка вскидывала голову и громко мычала, больно было нести набухшее молоком вымя.
Зоя спрыгнула с подножки трамвая и быстрой походкой пошла по бульвару. Ей было жаль коров. Она помнила, как плакала их деревенская Рогуля, когда бабушка не успела её подоить, и как, жалея животное, маленькая Зоя, подставила ведро и изо всех сил стала дёргать за соски, подражая бабушке. Корова попятилась, несколько раз хлестнула свою спасительницу хвостом – на том инициатива и закончилась. Правда, после этого бабушка всё же научила внучку доить – Зоя и сейчас помнила на ощупь горячее налитое вымя и запах парного молока. Потом Космодемьянские переехали в Москву, и было жаль, что нет здесь бабушкиного хозяйства, такого привычного, и нет деревенского простора – даже окраина возле Тимирязевского парка начала потихоньку застраиваться, – а есть огромные проспекты и булыжные мостовые, есть высокие дома и бульвары. Ей и в голову не могло прийти, что когда-нибудь она увидит в каменном сердце столицы коров! Она представила, как сзади, гогоча, топает стая лапчатых гусей, и фыркнула, несмотря на весь ужас происходящего.
Зоя спешила в Колпачный переулок, в замок с шахматной башней. Так его прозвали среди комсомольцев – «Замок с башней», а в адресно-справочной книге «Вся Москва» он назывался Колпачным переулком, 5. После того как летом разбомбили здание на улице Куйбышева, Московский городской комитет комсомола перебрался в здание ЦК ВЛКСМ, но и туда упала бомба. В конце концов горком, обком и ЦК переехали в замок с башней на Чистых прудах. Именно они формировали комсомольские отряды для борьбы с врагом. Об этом больше месяца назад Зое говорил секретарь райкома.
– Ну не могу я отправить тебя на фронт, полномочий у меня таких нет, – говорил он Зое. – Ты же работала на заводе? Почему ушла?
– Занятия в школе начались.
– А сейчас что же, закончились занятия?
Зоя задохнулась от возмущения:
– Какая может быть школа, если немцы под Москвой?! Я, комсомолка, должна сидеть за партой, зубрить формулы и ждать, пока за меня сделают всю работу?
Секретарь побарабанил пальцами по столу. Космодемьянскую он помнил ещё со времени её вступления в комсомол. Всё в ней было хорошо, если не считать прямолинейности, граничащей с наивностью. Девушка не умела притворяться, тяжело переживала неудачи и совершенно не годилась для работы в тылу врага. Военной специальности не имела, и мобилизовать её в Действующую армию секретарь тоже не мог.
– Вернись на завод, там ты куда больше пользы принесёшь. Война ведь и в тылу идёт.
– В тылу должны оставаться пожилые и несовершеннолетние, а я хочу с оружием защищать свою страну! – не сдавалась Зоя.
Секретарь райкома вздохнул, сказал, что ничего не обещает, и отправил упрямую комсомолку в горком, в «Замок с башней». Зоя не поехала туда в тот же день, а потом весь их десятый класс мобилизовали на уборку картошки в подмосковном совхозе. И тогда, месяц назад, ей внушали, что всё обойдётся и необязательно рваться на фронт, где и без неё достаточно силы. Но сегодня окончательно стало ясно, что за столицу придётся драться, и потому Зоя бежала вдоль Чистопрудного бульвара туда, где ей дадут оружие и скажут, что делать.
Вчерашняя сводка принесла жителям столицы слово «ухудшилось» – впервые о состоянии дел на фронте было сказано так откровенно – и началась массовая эвакуация. Подмороженные сухие улицы были запружены грузовиками, легковыми автомобилями, гужевым транспортом и просто пешими людьми с колясками, тачками, мешками и чемоданами. Завод имени Войкова приостановил работу, звук гудящих двигателей больше не разносился над округой, и сквозь эту оглушительную тишину прорывались суетливые крики: во дворе завода на пятитонные грузовики затаскивали станки и заводские машины – их вывозили на восток. Шли слухи, что минируют главный корпус. В воздухе носился запах гари. Высоко над городом летал чёрный снег, падали на землю не сгоревшие до конца обрывки бумаг: это сжигались домовые книги, заводские и партийные документы, которые не успели вывезти в тыл. Метро было закрыто. Молчали репродукторы на крышах домов и на уличных столбах. По городу ползли угрожающие слухи: о том, что правительство во главе со Сталиным уехало в Куйбышев; о том, что через два дня немцы будут в Москве и надо спасаться, пока не поздно, о том, что диверсанты отследили всех партийцев и перебьют их по команде. Последнее утверждение было подслушано Зоей во дворе, когда одна старуха передавала его другой.
– Не надейтесь, бабушки! – с весёлой злостью крикнула она. – Нас много, всех не перебьют!
Зоя не могла допустить мысли, что враг прорвёт оборону и войдёт в столицу. Но горожане строили баррикады, устанавливали противотанковые ежи, а в стенах угловых домов пробивали амбразуры. Москва готовилась встречать врага на своих улицах, и ничего страшнее представить было нельзя.
А сегодня, ранним утром семнадцатого октября сорок первого года, Зоя и Саша стояли на обочине шоссе и смотрели на бесконечную вереницу людей, идущих в центр столицы. Этот поток клином рассекала марширующая колонна добровольцев. Одеты они были кто во что, но чётко печатали шаг и несли на плечах разномастное оружие. Вдруг из глубины колонны донёсся звонкий мальчишеский голос:
– Смело мы в бой пойдём за власть Советов!
Он не пел, а кричал, как кричат безголосые люди, и несколько сотен голосов подхватили эти слова и вместо знамени понесли их над толпой, которая всё так же устало брела по шоссе прочь от войны.
– Зоя! – Саша схватил сестру за руку. – Ты видишь, как они идут? Ведь они знают, куда идут. Они смотрят на людей, идущих оттуда. Там бой, там смерть, а они поют. А винтовки?! Ведь это не современные трёхлинейки, Зоя, это то ли французские трофейные, то ли польские… Я нарисую это, обязательно нарисую. Такое нельзя забыть.
А про себя он думал, что это величайшая несправедливость в мире, что его 1925 год рождения не подлежит призыву.
Зоя повернулась и посмотрела брату в глаза:
– Шурка, иди в школу. А я… мне надо в госпиталь.
Госпиталь, в котором Зоя собиралась учиться на медсестру, находился рядом с заводом
Войкова, но, стоило брату скрыться за поворотом, девушка повернулась и пошла к остановке трамвая, возобновившего сегодня движение.
Только позавчера их десятый класс вернулся с трудового фронта, и после грязной, выматывающей работы в поле московские привычные дела казались Зое несправедливым пренебрежением её силой. Она была готова к большему.
В первый подошедший состав втиснуться не удалось: люди гроздьями висели на подножках. Пропустив ещё один трамвай, Зоя решительно влезла на подножку третьего, на следующей остановке удалось растолкать пассажиров и девушка оказалась внутри вагона. Ехать предстояло долго, и Зое хватило времени, чтобы обдумать своё решение. Она не допускала ни капли сомнения в том, что её возьмут на передовую: она умела делать перевязки, знала, как надо обращаться с винтовкой и гранатой, не боялась взрывов, а во время бомбёжек дежурила на крыше их двухэтажного деревянного дома по Александровскому проезду. Была комсомольским групоргом, среди ребят обладает авторитетом – ну, почему же не взять её на фронт? Ведь немцы под Москвой разве можно сидеть, сложа руки? Вот только мама… Как она оставит маму? Шурка – мальчик, он не понимает, как сложно было маме прежде, после смерти отца, как невыносимо будет ей, когда дочь уйдёт воевать. Какое счастье, что брату только шестнадцать лет! Его не скоро призовут, к тому времени кончится война. А может быть, и ей, Зое, удастся выжить. И когда она вернётся в их комнату на Александровском проезде, то напишет самую прекрасную в мире книгу, прочитав которую никто и никогда больше не захочет воевать. Она станет известным писателем, получит Сталинскую премию, и улицу, на которой она жила, назовут её именем.
«Улица Космодемьянской!» – Зоя даже зажмурилась от удовольствия.
Немцев отобьют, непременно отобьют. Не может того быть, чтобы по улицам древней столицы победителем шагал враг. Эта мысль вызывала такое возмущение, что хотелось кричать. Но приходилось молча смотреть из немытого трамвайного окна на безлюдные улицы, обломки мебели на тротуарах, груды недожжённых книг и распахнутые двери домов.
На Чистопрудном бульваре расположилась замаскированная зенитная батарея и аэростат – пост воздушного заграждения. Рядом дежурили девушки в серых шинелях, с такими же серыми лицами. Под деревьями наросли груды земли, там вырыли траншею. И было понятно, что траншеи так просто не копают, что не только на окраине возле завода Войкова, а даже здесь, в сердце столицы, готовятся к боям, потому что враг может дойти и сюда. Но перед тем он пройдёт Ленинградское шоссе, улицу Горького, Красную площадь, Мавзолей…
Зоя представила, как ползут танки со свастикой, как следом безбоязненно шагает пехота, и позавидовала серошинельным девушкам, у которых была чёткая боевая задача: защищать небо столицы, а если придётся, то и её землю. Для них и была приготовлена эта длинная траншея.
Зоя обошла её слева, и потому ей пришлось идти вдоль пруда по нечётной стороне домов. На тротуарах было пусто, и только возле кинотеатра «Колизей» стояли две крытые грузовые машины, в которые лезли необмундированные парни и девушки с вещмешками и чемоданами.
«Тоже эвакуация… Наверное, какой-нибудь институт». Зоя горько вздохнула, глядя на молодых людей, которые могли бы воевать за Москву, но уезжают в Алма-Ату или Челябинск.
И Зоя прибавила шаг.
Если в конце бульвара повернуть налево, то можно дойти до дома Аркадия Петровича. Он описывал ей место, где живёт. Где теперь Гайдар? Наверное, в Действующей армии, воюет, описывает подвиги. Он бы одобрил решение Зои идти на фронт. А вдруг он дома? Ну, может такое быть, что приехал на побывку. Вот бы прийти и постучать в дверь и попросить помощи с путёвкой на фронт. Или, может, он как раз сейчас захочет прогуляться и они столкнутся лоб в лоб, например у того трёхэтажного особнячка с фальшивыми колоннами. Ну а вдруг?
«Глупости это!» – подумала Зоя и в конце бульвара повернула направо.
До войны ей не доводилось бывать в горкоме, все вопросы, начиная от собственного вступления в комсомол: и кончая мероприятиями для комсомольцев класса, решались в школе или районном комитете. А вот на Чистые пруды Зоя приезжала регулярно: неподалёку, в переулке Стопани, работал Дом пионеров. Зоя ездила туда в методический кабинет, когда стала вожатой у пятиклассников. Конечно, мечтала она вовсе не об этом кабинете, а о литературном кружке. В школе её сочинения считались лучшими, учительница литературы Вера Сергеевна зачитывала их перед классом. Стихи Зоя никому не показывала, но писала их постоянно: по дороге в школу и из школы, когда прибиралась дома и готовила уроки, даже на пионерских и комсомольских сборах в голову нет-нет да и залетала рифма.
В тот день было заседание литкружка и, зная об этом, Зоя поехала в Дом пионеров сразу после школы. В портфеле лежала тетрадь с набело переписанными стихами. Она представляла, как встаёт перед ребятами и читает:
Плыл по озеру белый парус,
Рассекая мачтою небо.
Всё, что было, в прошлом осталось.
Ну, а прошлого будто не было.
Трепетала по ветру материя,
Наливалась упругостью воздуха.
Билась, словно на шее артерия,
Продырявленная горсткой пороха.
Чьей-то детской рукою сколочена,
Деревянная лодочка прыгала
По мятущимся водам озера,
Из простейшей лужицы выдуманной.
Посреди городского бега,
Толкотни, сумасшествия, шума
Проплывала чья-то заветная,
Чья-то светлая и безумная…
Тут ей становилось не по себе и казалось, что надо прочитать что-нибудь другое, а лучше совсем ничего не читать и вернуться домой с полдороги. Но отступать она не любила.
Ещё у Зои была уважительная причина для появления в Доме пионеров: со своими ребятами она готовилась к сбору, посвящённому советскому патриотизму. Само название – скучное и сухое – заставляло морщиться, как от зубной боли. Никто ведь сразу не разгадает, что речь пойдёт не о ежемесячных комсомольских взносах. Речь пойдёт о папанинцах и Чкалове, о Мичурине, и челюскинцах, и первых лётчицах – Героях Советского Союза. Увлекательная беседа о великих современниках была прикрыта совершенно равнодушным названием. Зато у девушки была убедительная отговорка, если вдруг она не решится подойти к руководителям литкружка.
«Нет, надо решиться, – убеждала себя Зоя. – Ты ведь не трусиха и стихи пишешь не самые плохие…» Конечно, она верила, что её стихи очень даже выдающиеся, но в глубине души знала, что показать их кому-то всё-таки не сможет.
Было морозно, и, проехав от Коптева до Кировских ворот трамваем, она сильно продрогла, но ещё полчаса ходила около крыльца, не решаясь зайти, потому что там внутри пришлось бы поворачивать не направо, в административный коридор, а налево, к лестнице, а потом на второй этаж, где занимались кружки. Придётся объяснять, просить, декламировать. А вдруг её стихи не понравятся?
«Быть того не может», – одёргивала себя Зоя.
Она ходила взад и вперёд, не смея ни на что решиться, а потом подошла к двери, энергично рванула на себя ручку и, чуть не плача от холода и обиды, повернула направо – к знакомому и привычному методическому кабинету.
– Зоя, здравствуй! Опять педагогические дела?
Окоченевшая девушка уныло кивнула.
Осенью сорок первого года в Московском комитете комсомола было людно и шумно, как на вокзале. Двери в кабинеты не закрывались, люди вбегали внутрь и снова убегали, кричали в телефонные трубки и друг на друга. Что-то требовали, что-то доказывали. Лестницы и коридоры были забиты парнями и девушками, между нарядных светло-жёлтых колонн виднелись рабочие телогрейки, невзрачные пальто, картузы, ушанки и платки. Все явившиеся комсомольцы, как и Зоя, требовали отправить их на фронт. Казалось, вся жизнь с московских улиц переместилась на мраморные лестницы дореволюционного особняка.
Зоя приготовилась к тому, что уйдёт отсюда поздним вечером, но неожиданно для себя очень быстро оказалась в кабинете перед секретарём московского комитета – худым усталым человеком с высоким лбом и оттопыренными ушами. Он несколько дней не спал, а военная форма сидела на нём неуклюже. Он что-то быстро писал, задевая локтем за стоящий на столе ручной пулемёт, дулом направленный в сторону от посетителей.
Секретарь потёр ладонью лоб, поднял взгляд на Зою, спросил год рождения. Затем протянул ей лист бумаги и кивнул на столик в углу:
– Заполни.
Зоя села за низкий столик, попробовала ручку с погнутым, но годным пером и бисерным почерком стала заполнять анкету как можно аккуратнее и подробнее. Руки подрагивали от волнения и холода, приходилось сжимать ручку с такой силой, что заныла кисть. Из угла было видно, как входят в кабинет знакомые секретарю люди, как он воодушевляется, жмёт им руки, вручает винтовки и какие-то мешки, передаёт бумажные пакеты.
Зоя закончила писать и снова подошла к столу. Секретарь принял бумагу, положил её в стопку таких же анкет и сообщил, не отрываясь от чтения документа с крупной печатью:
– Когда понадобитесь, вызовем.
Зоя не уходила.
– Скоро? – спросила она. – Я винтовку знаю, перевязки умею делать…
Секретарь поднял на неё грустные глаза и сказал:
– Люди нужны, и мы вас без дела не оставим. А сейчас пригласите следующего.
Саша тоже не терял времени даром. Уроки в этот день не проводились, поскольку ещё накануне по всему городу отключили отопление. Пришедших в школу учеников старших классов направили на завод Войкова – помогать шефам с эвакуацией.
Часть оборудования была вывезена на восток ещё в начале осени, теперь завод опустел окончательно, но на привычном месте оставалось самое главное – цеха и привычный рабочий дух. В замёрзшем воздухе вперемешку с запахом гари летал сладкий запах солидола. Саша вздыхал, глядя на пустеющие помещения, на большие окна, разбитый цементный пол и ржавые потёки на тех местах, где стояли станки.
– Провода обходи, – посоветовал пожилой мужчина с пышными ухоженными усами на морщинистом лице. – Тока нет, ну а вдруг?
Саше вспомнился завод «Борец», его токарный станок, выкрашенный в зелёный цвет, отчего Саша прозвал его «крокодилом». Шум цеха, который приходилось перекрикивать, отчего работники всегда хрипели. Вспомнилось, как мастер Василий Семёныч, глядя на детали своего ученика, говорил: «Ничего, Репей, стерпится – слюбится». Он так называл Сашу – Репей. Поначалу было обидно, а потом привык. А через полтора месяца начались занятия в школе. Зоя шла мимо, увидела объявление. Она тогда собирала справки для курсов медсестёр. Поначалу сестра тоже пошла на «Борец» учётчицей, но что-то ей там не понравилось, и она уволилась. Вечно со своими высокими устремлениями… Не может с людьми ужиться. Саше тогда не то чтобы дали по загривку, но смотрели неодобрительно. И маме наговорили неприятностей. Она их Зойке, конечно, не передала, а стоило бы! По её просьбе их и взяли на работу: раньше мама преподавала в вечерней школе при заводе. А Зойка, выходит, подвела.
В общем, занятия возобновились, и Саша ушёл с завода. А вместо уроков начался трудовой фронт. Теперь вовсе непонятно, будет школа или не будет. Военкомат даст ему от ворот поворот – это очевидно, годом не вышел. Но если завод не эвакуировался, то могут принять обратно. Не таким уж плохим токарем он был.
В тот же день Саша вернулся на «Борец».
Луганск
Удивительно, как за неделю можно сродниться с совершенно незнакомым человеком. Утром Соня простилась с Мариной на Южном автовокзале.
Вслед за ней в автобус влезал дюжий военный в куртке хаки с нашивкой «Спартак».
«Болельщик?» – подумала Соня.
– Ого! – воскликнула Марина. – Гляди, с каким героем едешь!
Соня покивала с важным видом. Хорошо бы узнать, что за «Спартак». Но лучше – после обеда, сейчас слишком хочется спать...
– Да какой я герой, – обиженным детским голосом ответил детина. – Вот наш комбат – он герой!
«Как будто все обязаны знать твоего комбата…» – подумала Соня.
– А вот и она.
– Где?
– Перед нами, далеко.
Соня всё равно не может различить её среди других размытых у горизонта гор – терриконов.
– Раньше издалека видно было по обелиску. Махина такая стояла!..
Высота под названием Саур-Могила – место жесточайших боёв в любую войну: отсюда весь район как на ладони. После Великой Отечественной, когда при штурме погибли тысячи наших солдат, на вершине установили обелиск и фигуру солдата с автоматом, а вдоль лестницы – четыре барельефа. Пехоте, артиллеристам, танкистам и ещё кому-то.
– Жаль, уже не узнать кому... – вздыхает Маша.
Последний, ближайший к вершине барельеф полностью обвален в ходе недавних боёв.
– Исходя из логики – либо лётчикам, либо морякам. Моря у вас тут нет, значит...
Соня три дня ныла Марине – выпрашивала поездку сюда. В эти места не доедешь запросто: сначала полтора часа на маршрутке до города Шахтёрска, потом полчаса своим транспортом по ответвлению от трассы. Мимо полей, танкового полигона, покалеченной обстрелами деревни Петровское.
Знакомая Марины из Шахтёрска – двадцатилетняя Маша – встретила гостей на машине. За рулём её муж Артём. Оба красивые и молодые. Оба воевали. Не здесь.
У подножья высотки небольшое кладбище: два ряда бойцов ДНР, ряд недавних могил со ржавыми советскими касками. Раскапывали новых – нашли старых, уже почти полностью безымянных, только три имени обозначены над десятью холмиками.
К дереву прибита доска с именами погибшего экипажа БМП-2 «Славянский гарнизон». Это современники. Их фотографии выцвели, один из них младше Сони.
– Украинцы тоже тут похоронены или их забрали?
– Наверху есть общая могила, мне папа говорил, что там украинцы, – сообщает Маша. – А так, наверное, забрали многих.
Её папа был командиром.
– Их в бой бросали как мясо, – говорит Артём, – чуть ли не ротами, чтобы внимание отвлечь от самолётов, чтобы хоть кто-то пролетел. Наши сбивали самолёты, которые летели бомбить города. Ничего нет страшнее самолётной бомбёжки. Один гул чего стоит! Паника сразу!
Они поднимаются вверх по щербатым ступеням. Небо покрыто серыми туманными облаками, кое-где в разрывах ярко сверкает голубое. Воздух свежий и сладкий. Почти нет ветра.
Жизнь – гениальный редактор – дорисовала то, что не посмел изобразить скульптор, ваявший барельефы. Стандартные лица и фигуры бойцов, идущих в бой, раненых и умирающих, стряхнули оцепенение, теперь они иссечены осколками, пробиты насквозь, и стекающая ржавчина похожа на кровь. Новая война оживила мёртвые изображения, и всё стало по-настоящему. Забетонированная боль живым потоком пролилась на землю, и крик пехоты летит над ней, и лязг железа не смолкает. Чем выше, тем страшнее, последний, рухнувший монумент придавил тела, вогнал их в землю, и лишь один воин силится выбраться из-под завала, и звериной силой дышит его окровавленное лицо.
– А не опасно ходить по траве? – на всякий случай спрашивает Соня.
– Тут постоянно проводятся массовые мероприятия, перед ними проверяют. Снаряды давно убрали, но ради провокации могут и растяжку поставить.
Вверху ещё одно захоронение. Должно быть, недавнее, поскольку портреты не выцвели.
Золотая звезда Вечного огня, который не горит. Металлический треугольный каркас, похожий на кусок лодки, венчает поваленный обелиск.
– Слу-ушайте! – тянет Марина. – А ведь это смотровая площадка! Она была на обелиске, сверху... Ну да, вот люк для выхода, а это ограждение!
«Какой бы дурак туда полез?» – мысленно ужасается Соня. Она панически боится рукотворной высоты.
Слева облицовочный гранит лежит почти ровно, будто не падал с громады своего роста, а правая сторона искрошена, сквозь бетонные блоки прорвалась арматура, и высится над ней пустой сапог солдата, погребённого под завалами. В железные дыры голенища вдеты цветы.
– Сюда свадьбы так и ездят, как до войны, – объясняет Маша.
На площадке причудливо изогнутые металлические останки орудий.
– Зенитка, – говорит Артём.
– Само собой, – важно кивает Соня.
Зенитка старая, советская, её легко узнать. Компания обходит памятник вокруг, взбирается на холм из обломков. Говорят, в ясные дни отсюда разглядишь клочок Азовского моря. Сейчас туманно, но видно далеко-далеко.
– Вот его рука, – кричит снизу Артём. – Идите сюда!
Под нагромождением бетона застыл кулак, сжимающий винтовку. От винтовки осталась ржавая планка, но и её не отпустила железная хватка. Соня приседает на колено и гладит ледяную руку мужественного человека, что навсегда исчез с лица земли. И Марина тоже её гладит.
– Его фигура летом была под завалом, было видно. Сейчас убрали.
– А кто его сбил? Украина?
– Украина, – кивает Артём. – Наши, конечно, тоже обстреливали, пока тут были украинцы, но быстро их вышибли. Сами заняли высоту и держали. И удержали! Обелиск в два захода падал: сначала одна половина, а через день – другая.
– Вот там, наверное, украинская могила! – показывает Маша.
В стороне от обелиска стоят разрушенные здания кафешек, а рядом с ними ограда, на которой висит шахтёрская каска, трикотажный подшлемник, кожаные мужские митенки.
«У Сергея такие же…» – думает Соня про митенки. Она впервые за эти дни вспоминает о своём парне.
– Неухоженная, – вздыхает Артём, когда они подходят вплотную к могиле, – травой заросла.
Ему жаль и тех и этих.
Пока они с Мариной исследуют руины, Соня спрашивает Машу:
– А правда, что ты воевала?
Маша отвечает односложно:
– Да.
– Кем?
– Помощником папы.
– А что делала?
– Что скажет, то и делала.
– И стрелять приходилось?
– Приходилось.
– Попадала?
– Попадала.
– Не снятся?
– Нет.
Соня почти отчаивается её разговорить, как вдруг Маша начинает рассказывать:
– Это не страшно. Я думала, будет страшно, за психику беспокоилась, но как вспомнишь, кто там и что они с нами сделали, – и не страшно. Вот когда впервые взрыв увидела – мороз по коже. Папа заставил нас уехать на море, в Крым, а я назад рвалась: так хотелось домой...
Красивая черноволосая девушка, по-народному закутанная в тёплый цветастый платок, она, кажется, не умеет улыбаться.
– Держи! – Марина протягивает Соне ржавую железку – осколок снаряда. Потом подбирает кусок металла, отбитый взрывом от барельефа, и сообщает: – Вот такое на людей падало.
Соня берёт его в руки. Килограммов пять, не меньше. Если по затылку, то насмерть.
Они идут вниз. Сверху видно, что насыпи над барельефами проломлены, в полое нутро одного вонзился железный рельс. У подножия каменные плиты с именами погибших в Великую Отечественную.
– Тут народу столько полегло! – говорит Артём. – И тогда. И теперь.
Имен много, некоторые из них выбиты взрывами. Их, дважды убитых, наверное, уже не вспомнить. Отдельным списком – пропавшие без вести.
– А ведь, возможно, кто-то из них и найден сейчас и похоронен в новых могилах. Повезло.
Они первыми приехали сюда, а теперь подтягивается народ. Вверх поднимаются двое мужчин и подросток; возле стоянки старой боевой техники и новых автомобилей – группа военных с автоматами и пластиковыми стаканчиками, между ног мечется ноющий таксёнок.
– Помянуть приехали, – предполагает Марина.
Через минуту военные запрыгивают в машину и уезжают.
Соню трясёт, и она курит одну сигарету за другой.
Ей жутко.
Разказ беженки
– Все говорят, что со Стрелкова началось. Не верь. Украина стянула технику и поставила перед «Коксохимом» – ещё Стрелковым не пахло. А они уже готовились. Это тебе любой житель Авдеевки скажет. Оттуда обстрел можно во все стороны вести: хоть на аэропорт, хоть на Ясиноватую. А нашим как стрелять? Попадут по заводу – вот тебе природная катастрофа. И тянется эта волынка, и люди гибнут...
«Коксохим» стоит рядом с Авдеевкой, в противоположном конце которой изгибом проходит шоссе. Долгое время ополченцы держались по одну сторону дороги, а украинские войска по другую.
– Считай, почти в окружении. Два месяца ни света, ни воды. Как мы все от дизентерии не вымерли, не знаю. А лето, жара, представь? Обстрелы постоянно такие, что тебя ночью с кровати скидывает взрывной волной.
Ополченцам носили еду на передовую, она же прямо в городе была. А однажды ночью слышим: гул. Обрадовались, думали, что подмога. Смотрю, раз-раз – люди из посёлка стали стекаться к окраинам. Ну, и я вместе с ними. Оказалось, украинцы идут. Все в камуфляже, с оружием. Наши-то первое время в трениках и тапках воевали, уже позже форма появилась. А эти едут, флаги жёлто-голубые по пути вешают: кто за дерево зацепит, кто за столб. Только проехали – народ их сдирает и бросает на землю.
И тем, кто говорит, что они освободители, – не верь. Вошли как фрицы. Если вы освободители, то где радость, где цветы-объятия? Народ стоял испуганный. Нет, справедливости ради скажу: пара каких-то криков была, дескать, молодцы, но как-то вяло звучало.
Они подъехали и первым делом спросили, где у нас больница. А кто-то в ответ: вам зачем? И те в ответ: там раненые сепары от нас скрываются, надо разобраться. Вот это зачем? Как они будут разбираться? Не знаю, добрались они до больницы или нет.
А у меня сын в министерстве ДНР работает и как раз накануне домой приехал ночевать. Так-то не знали, что будет с Авдеевкой, ополчение вдруг отошло, он ночевал в Донецке. А тут взял и прикатил. И что делать? Разобрали диван, три дня его в том диване прятала, ведь посёлок маленький, все друг друга знают, какой-нибудь пьянчуга за бутылку скажет этим, кто есть кто.
Пыталась найти машину, чтобы выехать, – никто не берётся. Ни за какие деньги. Кое-как соседка согласилась. Только, говорит, вещей с собой не берите. Я взяла каких-то маек, кошку с собакой, заднее сиденье сняли, положили туда сына, накрыли чем-то...
У меня соседи по лестничной клетке пожилые: он армянин, она молдаванка. Мы общались, помогали друг другу. Она хозяйствует, то пирожки принесёт, угостит, то поможет с уборкой. А у него руки золотые, всё починит, прикрутит. Я им в ответ лекарствами помогала. Когда эти вошли, дед уже лежачий был. Как я их брошу?
Пришла и говорю: поедем вместе? Ну, найму не легковушку, а грузовичок раздобуду. А она сидит возле его постели, сжалась, как мышка, плачет. Мы, говорит, тебе раньше не рассказывали, но сами сюда бежали из Приднестровья, когда танки начали бить по жилым домам. Второй раз такое переживаем. И куда им теперь ехать? Отказались. Старикам трудно бросать нажитое. Не дай бог никому. В декабре дед умер, она с какими-то старушками объединилась, живёт. Всё веселее.
И вот поехали мы в четыре часа утра. На улице ни души. Машин нет. А вокруг земля в воронках, «градины» торчат неразорвавшиеся, как воткнулись в землю, так и стоят, какие-то снаряды валяются, всё в железе, как в фильмах про войну. Война и есть. Рассвет начинается. Я еду и молюсь, чтобы Господь уберёг. Соседка моя в руль вцепилась так, что костяшки побелели. А чем ближе к блокпосту, тем страшнее. Соседка говорит: главное, не нервничай и не плачь.
И так вышло, что одновременно к блокпосту подъехали мы и гружёная фура. На нас глянули: две бабы, что с них взять? И выбрали фуру. Нам машут, мол, проезжайте! Едва доехали до своих, как у меня слёзы хлынули. Ребят наших обняла, сына вытащила... Тихая истерика. Соседка поехала обратно, нас ребята посадили на свою попутку. Добрались до Донецка, сын на работу пошёл, а я – жильё искать.
Вот теперь тут живём. Ничего не было поначалу, даже на работу выйти не в чем, потом как-то устроились, люди помогли, посылки из России присылали. Думали, на неделю максимум уезжаем, а вышло, что на годы. Квартиру в Авдеевке недавно обобрали подчистую, и ничего своего у нас не осталось, кроме тех вывезенных маек.
Ну, скажи: разве нам было дело до Приднестровья? И не думали, что у нас что-то такое начнётся. И когда в России говорят, мол, это не наша война, хочется просто кричать: это счастье, что у вас такого нет, но ведь в любой момент может рвануть! Никто не застрахован от беды.
И наша вина в случившемся есть: проглядели 2004 год. Вот когда всё началось: национализм, скáчки эти... Надо было ещё в девяностых к России уходить, просто тогда никто об этом не думал: не до того было, кушать хотелось. Но Украиной мы никогда не были и не будем. Мы русские.
А в Путина я верю. Он справится. Наверное, никто так не верит в Путина, как Донбасс...
Вечером Марина отпускает Соню погулять в одиночестве.
– Куда пойдёшь?
– Не знаю... Наверное, через «Донбасс-
арену» к реке.
– Стоп. Не надо туда ходить! Это небезопасно. Значит, так: выходишь из подъезда, по диагонали дворами выруливаешь на Артёма и по Артёма гуляешь сколько влезет!
Соня обещает вернуться через час-полтора.
Улицы пустынны, профили нескольких людей пролетают мимо в окнах троллейбуса. Вдоль дороги выстроились баннеры с портретом Моторолы и словами: «Герои не умирают». Исправно горят фонари. Под ветром мелко трясутся деревья. Редко-редко ездят машины. Восемь вечера.
В правом ухе у Сони звенит музыка, левое ловит взрывы и пулемётные очереди где-то вдалеке. Порой кажется, что слабое эхо взрывной волны пружинит об спину и туго вздрагивает город. Воздух растеплившейся осени похож на раннюю весну, он накатывает удивлением, и хочется дурачиться. Несколько метров Соня бежит по тротуару вприпрыжку, подпевая плееру, она не стесняется, тут некому застукать и застыдить. В тёмное время люди стараются не выходить из дома. Хочется пинать листья, но старшие товарищи запугали тем, что в собранных кучах могут быть спрятаны растяжки, кто-то уже подорвался, и Соня не лезет. Счастлив человек, свободный пинать листья по первой осенней прихоти! Счастлив человек, не знающий о войне!
Соня больше не думает ни о Донбассе, ни о Приднестровье, она летит по большому красивому городу, различая звук собственных шагов и пугаясь памятников, уличных ночных властелинов, что сходят с постаментов и бредут куда-то, вороша ореховые и кленовые кучи, не слушая взрывов.
Семнадцатое октября 1941 года
Вдоль бульвара гнали скот. Не шумели машины, только гул от тысячи копыт наполнял воздух. Коровы – рогатые и комолые, пятнистые и одноцветные, давно не доенные – брели понурившись. Иногда какая-нибудь бурёнка вскидывала голову и громко мычала, больно было нести набухшее молоком вымя.
Зоя спрыгнула с подножки трамвая и быстрой походкой пошла по бульвару. Ей было жаль коров. Она помнила, как плакала их деревенская Рогуля, когда бабушка не успела её подоить, и как, жалея животное, маленькая Зоя, подставила ведро и изо всех сил стала дёргать за соски, подражая бабушке. Корова попятилась, несколько раз хлестнула свою спасительницу хвостом – на том инициатива и закончилась. Правда, после этого бабушка всё же научила внучку доить – Зоя и сейчас помнила на ощупь горячее налитое вымя и запах парного молока. Потом Космодемьянские переехали в Москву, и было жаль, что нет здесь бабушкиного хозяйства, такого привычного, и нет деревенского простора – даже окраина возле Тимирязевского парка начала потихоньку застраиваться, – а есть огромные проспекты и булыжные мостовые, есть высокие дома и бульвары. Ей и в голову не могло прийти, что когда-нибудь она увидит в каменном сердце столицы коров! Она представила, как сзади, гогоча, топает стая лапчатых гусей, и фыркнула, несмотря на весь ужас происходящего.
Зоя спешила в Колпачный переулок, в замок с шахматной башней. Так его прозвали среди комсомольцев – «Замок с башней», а в адресно-справочной книге «Вся Москва» он назывался Колпачным переулком, 5. После того как летом разбомбили здание на улице Куйбышева, Московский городской комитет комсомола перебрался в здание ЦК ВЛКСМ, но и туда упала бомба. В конце концов горком, обком и ЦК переехали в замок с башней на Чистых прудах. Именно они формировали комсомольские отряды для борьбы с врагом. Об этом больше месяца назад Зое говорил секретарь райкома.
– Ну не могу я отправить тебя на фронт, полномочий у меня таких нет, – говорил он Зое. – Ты же работала на заводе? Почему ушла?
– Занятия в школе начались.
– А сейчас что же, закончились занятия?
Зоя задохнулась от возмущения:
– Какая может быть школа, если немцы под Москвой?! Я, комсомолка, должна сидеть за партой, зубрить формулы и ждать, пока за меня сделают всю работу?
Секретарь побарабанил пальцами по столу. Космодемьянскую он помнил ещё со времени её вступления в комсомол. Всё в ней было хорошо, если не считать прямолинейности, граничащей с наивностью. Девушка не умела притворяться, тяжело переживала неудачи и совершенно не годилась для работы в тылу врага. Военной специальности не имела, и мобилизовать её в Действующую армию секретарь тоже не мог.
– Вернись на завод, там ты куда больше пользы принесёшь. Война ведь и в тылу идёт.
– В тылу должны оставаться пожилые и несовершеннолетние, а я хочу с оружием защищать свою страну! – не сдавалась Зоя.
Секретарь райкома вздохнул, сказал, что ничего не обещает, и отправил упрямую комсомолку в горком, в «Замок с башней». Зоя не поехала туда в тот же день, а потом весь их десятый класс мобилизовали на уборку картошки в подмосковном совхозе. И тогда, месяц назад, ей внушали, что всё обойдётся и необязательно рваться на фронт, где и без неё достаточно силы. Но сегодня окончательно стало ясно, что за столицу придётся драться, и потому Зоя бежала вдоль Чистопрудного бульвара туда, где ей дадут оружие и скажут, что делать.
Вчерашняя сводка принесла жителям столицы слово «ухудшилось» – впервые о состоянии дел на фронте было сказано так откровенно – и началась массовая эвакуация. Подмороженные сухие улицы были запружены грузовиками, легковыми автомобилями, гужевым транспортом и просто пешими людьми с колясками, тачками, мешками и чемоданами. Завод имени Войкова приостановил работу, звук гудящих двигателей больше не разносился над округой, и сквозь эту оглушительную тишину прорывались суетливые крики: во дворе завода на пятитонные грузовики затаскивали станки и заводские машины – их вывозили на восток. Шли слухи, что минируют главный корпус. В воздухе носился запах гари. Высоко над городом летал чёрный снег, падали на землю не сгоревшие до конца обрывки бумаг: это сжигались домовые книги, заводские и партийные документы, которые не успели вывезти в тыл. Метро было закрыто. Молчали репродукторы на крышах домов и на уличных столбах. По городу ползли угрожающие слухи: о том, что правительство во главе со Сталиным уехало в Куйбышев; о том, что через два дня немцы будут в Москве и надо спасаться, пока не поздно, о том, что диверсанты отследили всех партийцев и перебьют их по команде. Последнее утверждение было подслушано Зоей во дворе, когда одна старуха передавала его другой.
– Не надейтесь, бабушки! – с весёлой злостью крикнула она. – Нас много, всех не перебьют!
Зоя не могла допустить мысли, что враг прорвёт оборону и войдёт в столицу. Но горожане строили баррикады, устанавливали противотанковые ежи, а в стенах угловых домов пробивали амбразуры. Москва готовилась встречать врага на своих улицах, и ничего страшнее представить было нельзя.
А сегодня, ранним утром семнадцатого октября сорок первого года, Зоя и Саша стояли на обочине шоссе и смотрели на бесконечную вереницу людей, идущих в центр столицы. Этот поток клином рассекала марширующая колонна добровольцев. Одеты они были кто во что, но чётко печатали шаг и несли на плечах разномастное оружие. Вдруг из глубины колонны донёсся звонкий мальчишеский голос:
– Смело мы в бой пойдём за власть Советов!
Он не пел, а кричал, как кричат безголосые люди, и несколько сотен голосов подхватили эти слова и вместо знамени понесли их над толпой, которая всё так же устало брела по шоссе прочь от войны.
– Зоя! – Саша схватил сестру за руку. – Ты видишь, как они идут? Ведь они знают, куда идут. Они смотрят на людей, идущих оттуда. Там бой, там смерть, а они поют. А винтовки?! Ведь это не современные трёхлинейки, Зоя, это то ли французские трофейные, то ли польские… Я нарисую это, обязательно нарисую. Такое нельзя забыть.
А про себя он думал, что это величайшая несправедливость в мире, что его 1925 год рождения не подлежит призыву.
Зоя повернулась и посмотрела брату в глаза:
– Шурка, иди в школу. А я… мне надо в госпиталь.
Госпиталь, в котором Зоя собиралась учиться на медсестру, находился рядом с заводом
Войкова, но, стоило брату скрыться за поворотом, девушка повернулась и пошла к остановке трамвая, возобновившего сегодня движение.
Только позавчера их десятый класс вернулся с трудового фронта, и после грязной, выматывающей работы в поле московские привычные дела казались Зое несправедливым пренебрежением её силой. Она была готова к большему.
В первый подошедший состав втиснуться не удалось: люди гроздьями висели на подножках. Пропустив ещё один трамвай, Зоя решительно влезла на подножку третьего, на следующей остановке удалось растолкать пассажиров и девушка оказалась внутри вагона. Ехать предстояло долго, и Зое хватило времени, чтобы обдумать своё решение. Она не допускала ни капли сомнения в том, что её возьмут на передовую: она умела делать перевязки, знала, как надо обращаться с винтовкой и гранатой, не боялась взрывов, а во время бомбёжек дежурила на крыше их двухэтажного деревянного дома по Александровскому проезду. Была комсомольским групоргом, среди ребят обладает авторитетом – ну, почему же не взять её на фронт? Ведь немцы под Москвой разве можно сидеть, сложа руки? Вот только мама… Как она оставит маму? Шурка – мальчик, он не понимает, как сложно было маме прежде, после смерти отца, как невыносимо будет ей, когда дочь уйдёт воевать. Какое счастье, что брату только шестнадцать лет! Его не скоро призовут, к тому времени кончится война. А может быть, и ей, Зое, удастся выжить. И когда она вернётся в их комнату на Александровском проезде, то напишет самую прекрасную в мире книгу, прочитав которую никто и никогда больше не захочет воевать. Она станет известным писателем, получит Сталинскую премию, и улицу, на которой она жила, назовут её именем.
«Улица Космодемьянской!» – Зоя даже зажмурилась от удовольствия.
Немцев отобьют, непременно отобьют. Не может того быть, чтобы по улицам древней столицы победителем шагал враг. Эта мысль вызывала такое возмущение, что хотелось кричать. Но приходилось молча смотреть из немытого трамвайного окна на безлюдные улицы, обломки мебели на тротуарах, груды недожжённых книг и распахнутые двери домов.
На Чистопрудном бульваре расположилась замаскированная зенитная батарея и аэростат – пост воздушного заграждения. Рядом дежурили девушки в серых шинелях, с такими же серыми лицами. Под деревьями наросли груды земли, там вырыли траншею. И было понятно, что траншеи так просто не копают, что не только на окраине возле завода Войкова, а даже здесь, в сердце столицы, готовятся к боям, потому что враг может дойти и сюда. Но перед тем он пройдёт Ленинградское шоссе, улицу Горького, Красную площадь, Мавзолей…
Зоя представила, как ползут танки со свастикой, как следом безбоязненно шагает пехота, и позавидовала серошинельным девушкам, у которых была чёткая боевая задача: защищать небо столицы, а если придётся, то и её землю. Для них и была приготовлена эта длинная траншея.
Зоя обошла её слева, и потому ей пришлось идти вдоль пруда по нечётной стороне домов. На тротуарах было пусто, и только возле кинотеатра «Колизей» стояли две крытые грузовые машины, в которые лезли необмундированные парни и девушки с вещмешками и чемоданами.
«Тоже эвакуация… Наверное, какой-нибудь институт». Зоя горько вздохнула, глядя на молодых людей, которые могли бы воевать за Москву, но уезжают в Алма-Ату или Челябинск.
И Зоя прибавила шаг.
Если в конце бульвара повернуть налево, то можно дойти до дома Аркадия Петровича. Он описывал ей место, где живёт. Где теперь Гайдар? Наверное, в Действующей армии, воюет, описывает подвиги. Он бы одобрил решение Зои идти на фронт. А вдруг он дома? Ну, может такое быть, что приехал на побывку. Вот бы прийти и постучать в дверь и попросить помощи с путёвкой на фронт. Или, может, он как раз сейчас захочет прогуляться и они столкнутся лоб в лоб, например у того трёхэтажного особнячка с фальшивыми колоннами. Ну а вдруг?
«Глупости это!» – подумала Зоя и в конце бульвара повернула направо.
До войны ей не доводилось бывать в горкоме, все вопросы, начиная от собственного вступления в комсомол: и кончая мероприятиями для комсомольцев класса, решались в школе или районном комитете. А вот на Чистые пруды Зоя приезжала регулярно: неподалёку, в переулке Стопани, работал Дом пионеров. Зоя ездила туда в методический кабинет, когда стала вожатой у пятиклассников. Конечно, мечтала она вовсе не об этом кабинете, а о литературном кружке. В школе её сочинения считались лучшими, учительница литературы Вера Сергеевна зачитывала их перед классом. Стихи Зоя никому не показывала, но писала их постоянно: по дороге в школу и из школы, когда прибиралась дома и готовила уроки, даже на пионерских и комсомольских сборах в голову нет-нет да и залетала рифма.
В тот день было заседание литкружка и, зная об этом, Зоя поехала в Дом пионеров сразу после школы. В портфеле лежала тетрадь с набело переписанными стихами. Она представляла, как встаёт перед ребятами и читает:
Плыл по озеру белый парус,
Рассекая мачтою небо.
Всё, что было, в прошлом осталось.
Ну, а прошлого будто не было.
Трепетала по ветру материя,
Наливалась упругостью воздуха.
Билась, словно на шее артерия,
Продырявленная горсткой пороха.
Чьей-то детской рукою сколочена,
Деревянная лодочка прыгала
По мятущимся водам озера,
Из простейшей лужицы выдуманной.
Посреди городского бега,
Толкотни, сумасшествия, шума
Проплывала чья-то заветная,
Чья-то светлая и безумная…
Тут ей становилось не по себе и казалось, что надо прочитать что-нибудь другое, а лучше совсем ничего не читать и вернуться домой с полдороги. Но отступать она не любила.
Ещё у Зои была уважительная причина для появления в Доме пионеров: со своими ребятами она готовилась к сбору, посвящённому советскому патриотизму. Само название – скучное и сухое – заставляло морщиться, как от зубной боли. Никто ведь сразу не разгадает, что речь пойдёт не о ежемесячных комсомольских взносах. Речь пойдёт о папанинцах и Чкалове, о Мичурине, и челюскинцах, и первых лётчицах – Героях Советского Союза. Увлекательная беседа о великих современниках была прикрыта совершенно равнодушным названием. Зато у девушки была убедительная отговорка, если вдруг она не решится подойти к руководителям литкружка.
«Нет, надо решиться, – убеждала себя Зоя. – Ты ведь не трусиха и стихи пишешь не самые плохие…» Конечно, она верила, что её стихи очень даже выдающиеся, но в глубине души знала, что показать их кому-то всё-таки не сможет.
Было морозно, и, проехав от Коптева до Кировских ворот трамваем, она сильно продрогла, но ещё полчаса ходила около крыльца, не решаясь зайти, потому что там внутри пришлось бы поворачивать не направо, в административный коридор, а налево, к лестнице, а потом на второй этаж, где занимались кружки. Придётся объяснять, просить, декламировать. А вдруг её стихи не понравятся?
«Быть того не может», – одёргивала себя Зоя.
Она ходила взад и вперёд, не смея ни на что решиться, а потом подошла к двери, энергично рванула на себя ручку и, чуть не плача от холода и обиды, повернула направо – к знакомому и привычному методическому кабинету.
– Зоя, здравствуй! Опять педагогические дела?
Окоченевшая девушка уныло кивнула.
Осенью сорок первого года в Московском комитете комсомола было людно и шумно, как на вокзале. Двери в кабинеты не закрывались, люди вбегали внутрь и снова убегали, кричали в телефонные трубки и друг на друга. Что-то требовали, что-то доказывали. Лестницы и коридоры были забиты парнями и девушками, между нарядных светло-жёлтых колонн виднелись рабочие телогрейки, невзрачные пальто, картузы, ушанки и платки. Все явившиеся комсомольцы, как и Зоя, требовали отправить их на фронт. Казалось, вся жизнь с московских улиц переместилась на мраморные лестницы дореволюционного особняка.
Зоя приготовилась к тому, что уйдёт отсюда поздним вечером, но неожиданно для себя очень быстро оказалась в кабинете перед секретарём московского комитета – худым усталым человеком с высоким лбом и оттопыренными ушами. Он несколько дней не спал, а военная форма сидела на нём неуклюже. Он что-то быстро писал, задевая локтем за стоящий на столе ручной пулемёт, дулом направленный в сторону от посетителей.
Секретарь потёр ладонью лоб, поднял взгляд на Зою, спросил год рождения. Затем протянул ей лист бумаги и кивнул на столик в углу:
– Заполни.
Зоя села за низкий столик, попробовала ручку с погнутым, но годным пером и бисерным почерком стала заполнять анкету как можно аккуратнее и подробнее. Руки подрагивали от волнения и холода, приходилось сжимать ручку с такой силой, что заныла кисть. Из угла было видно, как входят в кабинет знакомые секретарю люди, как он воодушевляется, жмёт им руки, вручает винтовки и какие-то мешки, передаёт бумажные пакеты.
Зоя закончила писать и снова подошла к столу. Секретарь принял бумагу, положил её в стопку таких же анкет и сообщил, не отрываясь от чтения документа с крупной печатью:
– Когда понадобитесь, вызовем.
Зоя не уходила.
– Скоро? – спросила она. – Я винтовку знаю, перевязки умею делать…
Секретарь поднял на неё грустные глаза и сказал:
– Люди нужны, и мы вас без дела не оставим. А сейчас пригласите следующего.
Саша тоже не терял времени даром. Уроки в этот день не проводились, поскольку ещё накануне по всему городу отключили отопление. Пришедших в школу учеников старших классов направили на завод Войкова – помогать шефам с эвакуацией.
Часть оборудования была вывезена на восток ещё в начале осени, теперь завод опустел окончательно, но на привычном месте оставалось самое главное – цеха и привычный рабочий дух. В замёрзшем воздухе вперемешку с запахом гари летал сладкий запах солидола. Саша вздыхал, глядя на пустеющие помещения, на большие окна, разбитый цементный пол и ржавые потёки на тех местах, где стояли станки.
– Провода обходи, – посоветовал пожилой мужчина с пышными ухоженными усами на морщинистом лице. – Тока нет, ну а вдруг?
Саше вспомнился завод «Борец», его токарный станок, выкрашенный в зелёный цвет, отчего Саша прозвал его «крокодилом». Шум цеха, который приходилось перекрикивать, отчего работники всегда хрипели. Вспомнилось, как мастер Василий Семёныч, глядя на детали своего ученика, говорил: «Ничего, Репей, стерпится – слюбится». Он так называл Сашу – Репей. Поначалу было обидно, а потом привык. А через полтора месяца начались занятия в школе. Зоя шла мимо, увидела объявление. Она тогда собирала справки для курсов медсестёр. Поначалу сестра тоже пошла на «Борец» учётчицей, но что-то ей там не понравилось, и она уволилась. Вечно со своими высокими устремлениями… Не может с людьми ужиться. Саше тогда не то чтобы дали по загривку, но смотрели неодобрительно. И маме наговорили неприятностей. Она их Зойке, конечно, не передала, а стоило бы! По её просьбе их и взяли на работу: раньше мама преподавала в вечерней школе при заводе. А Зойка, выходит, подвела.
В общем, занятия возобновились, и Саша ушёл с завода. А вместо уроков начался трудовой фронт. Теперь вовсе непонятно, будет школа или не будет. Военкомат даст ему от ворот поворот – это очевидно, годом не вышел. Но если завод не эвакуировался, то могут принять обратно. Не таким уж плохим токарем он был.
В тот же день Саша вернулся на «Борец».
Луганск
Удивительно, как за неделю можно сродниться с совершенно незнакомым человеком. Утром Соня простилась с Мариной на Южном автовокзале.
Вслед за ней в автобус влезал дюжий военный в куртке хаки с нашивкой «Спартак».
«Болельщик?» – подумала Соня.
– Ого! – воскликнула Марина. – Гляди, с каким героем едешь!
Соня покивала с важным видом. Хорошо бы узнать, что за «Спартак». Но лучше – после обеда, сейчас слишком хочется спать...
– Да какой я герой, – обиженным детским голосом ответил детина. – Вот наш комбат – он герой!
«Как будто все обязаны знать твоего комбата…» – подумала Соня.