Вдоль длинного правого крыла вокзала на площади перед пятиэтажкой, почти вплотную к стене, стояла бронетехника бригады. В первые часы боя мы почти свободно перемещались по площади и укрывались за машинами, и лишь когда огонь противника усилился, все перешли под защиту стен. Убитых тоже сначала выносили на улицу и складывали вдоль стены, но со временем делать это стало невозможно. Одного из убитых я рассмотрел, когда искал Лыкова – это был молодой парень со светлыми волосами, худощавого телосложения, на вид 19-20 лет. От тяжких мыслей меня отвлек «рыжий татарин» – танкист, отчаянный парень. Он рассказал, что его танк подбили, а он получил ранение. Вместо АКС татарин носил пулемет ПК. Я спросил его, зачем ему пулемет, на что он ответил, что с пулеметом здесь лучше, чем с автоматом. Татарин достал блок сигарет марки «LM», который он раздобыл в разбитом ларьке в конце правого крыла вокзала, и предложил еще раз туда сбегать. Не мешкая, мы отправились к ларьку. Внутри был беспорядок, брать было практически нечего. На глаза попалась шоколадная плитка с надписью «С Новым годом!!!» Она и стала моим единственным трофеем. В двадцати метрах в сторону почтамта стоял еще один ларек, открытый всем ветрам, на вид нетронутый, но идти туда мы не решились.
Возвращаться мы не спешили, и я стал свидетелем довольно красочного зрелища. Левее вокзала, за железнодорожными путями, метрах в 200-300, горело длинное здание, это было железнодорожное депо. С нашей стороны по нему шла интенсивная стрельба из всех видов оружия. Помню, как один пехотный офицер выстрелил туда из РПГ-18 «Муха», и граната с шипеньем ушла в направлении горящего здания. После этого гранаты регулярно улетали на ту сторону, расцвечивая своими яркими огнями вечернее небо.
Я вернулся назад. Когда пробирался по привокзальной площади, заметил, что на башне одного из танков за зенитным пулеметом НСВТ «Утес» стоит боец. Это был танк Т-72А № 530, а за пулеметом находился мл. сержант В. Кравченко, который стрелял по освещенному окну на третьем этаже дома. Он начал «поливать» очередями пятиэтажку. Я зашёл в здание вокзала, и кто-то из офицеров приказал мне занять оборону возле окна и прикрыть штурмовую группу, которая попытается выдвинуться к пятиэтажке. Выбрав позицию у окна, совместно с несколькими бойцами я открыл огонь по пятиэтажному дому. Было отчетливо видно, как дом ощетинился ответным огнем: в черных оконных проемах засверкали вспышки выстрелов. Около полутора часов мы вели перестрелку, но пошли ли наши на штурм дома или нет – сказать не могу. По крайней мере, я никого не заметил. Я вел прицельный огонь осторожно, не высовываясь зря. Однако все патроны в магазине, доставшемся «в наследство» от «дембелей», оказались трассирующими, что привлекало внимание противника. Решив сменить позицию, я выбрался на улицу и переместился к танку № 530, за которым укрылась группа солдат. Как раз в этот момент наступило затишье – выстрелы с обеих сторон смолкли! Так наступил Новый 1995 Год! Кто-то из солдат достал бутылку водки, и мы разделили ее человек на десять (По свидетельству командира 3-й танковой роты капитана А. Черного, это он выдал солдатам бутылку водки на Новый Год, чтобы они могли снять стресс.). Здесь я пересекся со своим командиром танка Валерой Лыковым. Поделились друг с другом впечатлениями и информацией о судьбе своих сослуживцев. Я обратил внимание, что у Лыкова был все тот же погнутый автомат. Тогда я поинтересовался, как он собирается с ним воевать. В ответ Валера пожал плечами. «Сходи в лазарет и поменяйся с кем-нибудь из раненых», – посоветовал я. Лыков послушался и ушел. Я вернулся в вокзал на прежнюю огневую позицию. Через несколько минут подошел Валера. Никто из раненых меняться с ним оружием не захотел. Я еще раз попытался убедить Валеру: «Сходи и объясни, что их жизни в данный момент зависят, в какой-то мере, и от тебя – сможешь ты отбиваться от боевиков или нет, что лежащий без дела автомат раненого солдата пользы не принесет!» Лыков снова убежал. Через несколько минут он вернулся счастливый с новым автоматом и расположился рядом со мной.
После встречи Нового Года, обстрел вокзала то усиливался, то утихал. Мне казалось, что по нам били со всех сторон. Добывать боеприпасы стало проблематично. Расположившись на огневой позиции все свое внимание я полностью сосредоточил на жилой пятиэтажке и территории привокзальной площади. Слева от этой «хрущёвки», через дорогу, стояло белое одноэтажное здание, напоминавшее барак. Из разговоров солдат, я понял, что в бараке держат оборону наши, но стрельбы из этого дома я не видел, хотя он постоянно был у меня в секторе обстрела. В один из моментов боя перестрелка затихла, и я заметил, как от левого торца пятиэтажки к вокзалу, пригнувшись, метнулись две фигуры. Я взял их в прицел и уже готов был нажать на спусковой крючок, но в последний момент передумал. Меня смутило то, что движения этих людей не походили на оживленные перебежки боевиков. Я решил подпустить их чуть ближе, и сразу понял, что это были старик со старухой, которые спасались от войны. Когда они благополучно прошли, перестрелка разгорелась с новой силой. Я сел на пол, спиной облокотился о стену и решил немного отдохнуть. В этот момент в паре метров от меня остановился офицер полноватого телосложения, невысокого роста. Он стоял, немного пригнувшись. Его лица мне не было видно, но я чувствовал, что он смотрит в мою сторону. О том, почему я не стреляю, он не сказал ни слова, лишь четко произнес: «Д-а-а, б…!», и пошел дальше, сильно прихрамывая. Я думаю, что это был комбриг Савин.
Утром 1-го января в здание вокзала пробрались три женщины и попросили укрытия. С собой у них были большие сумки. Я начал проверять их содержимое, но там были кружки, кастрюли, железные чашки – вероятно, все, что они успели спасти из своего имущества. Я извинился, сразу стало как-то неудобно – им защита нужна, а я их обыскиваю! Пришлось проводить их в подвальное помещение. Я тогда сам впервые в подвал спустился. Подвал был небольшой, а вентиляционные окна частично выходили на привокзальную площадь. Окна меня сразу насторожили тем, что через них внутрь легко можно было кинуть гранату. В подвале я спросил у женщин: «Каким путем быстрее выбраться из города?» Они ответили: «Как выйдете на пути, повернете направо, и прямо по железной дороге – это и есть кратчайший выход из города».
Ситуацию в вокзале уже никто не контролировал, солдаты самостоятельно перемещались внутри здания, вели беспорядочную стрельбу, команд почти не было. В подвал забежал боец, дагестанец по национальности, кричит: «В правом боку что-то жжёт! Посмотрите!» Бушлат снимаем –осколочное ранение! Мы ему сказали – он от шока, что его ранили, упал в обморок! Все бросились искать нашатырный спирт. Не нашли. Тогда стали бить его по щекам ладонями и привели в чувство.
В подвале пряталось шесть-семь бойцов, среди них были и офицеры. Никогда в жизни не забуду откровенные слова одного из них обращённые к солдатам: «Ну, что вы спустились в подвал?! Идите наверх – воюйте! У вас все равно никого нет!». Это прозвучало очень убедительно, я тогда всерьез подумал: «А действительно, у нас ведь нет никого – ни детей, ни жены!»
Я поднялся наверх. Уже светало, за окнами висел туман. Тогда я подумал, что поддержки с воздуха, на которую мы рассчитывали, при такой погоде нам не видать, как своих ушей. Однако обстановку на привокзальной площади и пятиэтажку можно было рассмотреть без труда. Здание мы укрепили, чем могли: оконные проемы забили мешками с мукой и мебелью. Солдаты разбились на группы по 3-4 человека и сидели вдоль стен, иногда постреливая в окна. По вокзалу все перемещались ползком или перебежками. Кто-то открыл банку свиной тушенки и пустил её по кругу. Помню, рядом со мной лежал танкист из танкового батальона 81-го самарского полка и пехотинец с прострелянной насквозь каской. Ему повезло, что каска была надета на зимнюю солдатскою шапку, и пуля пробила каску выше головы. Другому солдату пуля попала в бляху и застряла в ней. От удара бляху сильно выгнуло в обратную сторону, но парень ранения не получил. Подобные случаи были сплошь и рядом.
В одной из комнат лежал мертвый боевик. Увидев его, я сильно удивился: на нем была полевая форма советского офицера: «афганка», портупея, берцы. Все было новое! Прозвучала команда: «Срочно нужен промедол и индивидуальные перевязочные пакеты!», и по солдатской цепочке разнеслась по вокзалу. Я, как и прочие, отдал свой индивидуальный медицинский запас. Из комнат вокзала на первом этаже было тяжело рассмотреть боевиков, засевших в пятиэтажном доме, и наша группа, примерно из пяти человек, поднялась на второй этаж. Отсюда открывался хороший вид, и отчетливо просматривалась привокзальная площадь, которая полностью была заставлена боевой техникой. Большинство машин дымилось. Передвижения боевиков в доме напротив просматривались отчетливо. Расположившись в угловой комнате с правой стороны, я четко видел огневые позиции противника – в оконных проемах пятиэтажки у них тоже были выстроенные баррикады, лежали матрацы, стояли кухонные шкафы. Когда мы стали обстреливать пятиэтажку, то через некоторое время боевики сосредоточенным огнем гранатометов просто выбили нас со второго этажа вокзала. Оставаться там было невозможно, и мы спустились вниз.
На крышу вокзала полез наш снайпер, смелый парень - рядовой А. Актаев. Когда его ранили, он упал с крыши внутрь, в зал ресторана, и какое-то время дико кричал. Ранение было тяжелое, и парень погиб.
Картина происходящего менялась на глазах, причём в худшую для нас сторону! Постепенно мы оказались в окружении, боевики били по вокзалу со всех сторон, чувствуя свое полное превосходство над нами. На вторые сутки боя они стали предпринимать попытки прорваться в здание ж/д вокзала, а сдерживать их натиск становилось все трудней и трудней – патронов уже практический не осталось, число раненых и убитых становилась все больше и больше. Мы держались изо всех сил, и надеялись, что вот-вот подойдет помощь, но ее все не было. Солдаты были морально и физически измотаны. Все ждали одного: обещанной колонны с боеприпасами. Только это придавало сил. По вокзалу разнеслась весть: к нам на выручку прорываются десантники, просят указать наше местоположение дымами. С нашей стороны в небо взлетело около десятка ракет – целый салют! Все почувствовали прилив сил и бодрости. Солдаты энергично принялись обстреливать пятиэтажку. Однако этого подъёма хватило максимум на час, не более. Потом он сменился разочарованием. Прошло два часа, затем еще два, а помощь так и не подошла. Наша артиллерия пыталась оказать нам помощь, но мы ее не ощутили.
Во второй половине дня боевики подтянули к вокзалу танк. Мы сначала думали, что это наши на танках идут. И вдруг – удар по вокзалу! За ним еще и еще. Танк выкатывался справа от пятиэтажки, со стороны улицы Гвардейская, делал выстрел и снова скрывался за домом. Выстрела три он сделал.
Ближе к вечеру 1 января я заметил, как по площади между бронетехникой перебегали боевики. Они подходили со стороны почтамта и улицы Табачного. Боевики готовились брать вокзал, а у меня автомат начал заедать! При смене магазина затворная рама перестала доходить до своего штатного места. Мне вручную приходилось досылать затвор. Те же проблемы с оружием возникли еще у нескольких бойцов. Как назло, но на тот момент ни у кого не оказалось масленки, а как она была необходима! Обыскали почти всех погибших и раненых солдат, с трудом нашли масленку – радости не было предела! Над ней тряслись, как над младенцем. Смазанный автомат сразу заработал как новый.
В один из моментов боя в окно ресторана, где мы держали оборону, влетела граната рпг и, ударившись о широкий бетонный косяк, рикошетом ушла в зал. Судя по всему, гранатометчик бил с пятиэтажки напротив. Граната ярко горела, свистела и вертелась по кафелю, как юла, в семи метрах от меня. Зрелище завораживало и пугало. Я сжался и зажмурил глаза, ожидая взрыва. Через несколько секунд он прозвучал. Звук оказался настолько сильным и пронзительным, что проник через все тело. Открыв глаза, мне показалось, что я замедлился, как пьяный. Ноги слушались с трудом, а в голове сильно гудело, и крутилась только одна мысль: нужно срочно переползать в другое укрытие! Возможно даже, что я ненадолго «отключился». Очнулся, вижу – все сидят на своих местах. У меня голова кружится, в ушах шум стоит. Снял шлемофон – из правого уха кровь пошла, вены пульсируют, на мозги давят. Обратно надел шлемофон – он шум приглушает, голове легче стало. Отсиделся, собравшись с силами, и начал переползать в другой зал. Когда я туда переместился, то осмотрелся и почувствовал, что у меня липнет к телу нижнее белье. Я заглянул под рубаху – с правой стороны, в районе грудной клетки, растеклось пятно крови. Меня это сильно напугало. Раненый я не смогу здесь выжить, не смогу самостоятельно отступить. Снял шлемофон. Заметив, что и на лице есть следы крови, провел несколько раз рукой по голове и убедился, что она цела. Тем не менее, из правого уха по лицу бежал тоненький ручеек крови. Я присел, посидел какое-то время, пытаясь привести себя в порядок, а главное, набраться сил, чтобы подняться на ноги и обрести подвижность. Я осмотрел конечности, и почувствовал, колющую боль в паху с правой стороны. Там, вероятно, засел осколок. Ранения я не испугался, но от того, что не смогу передвигаться, стало страшно. Впоследствии врачи констатировали у меня минно-взрывную травму легкой степени тяжести, многочисленные осколочные ранения обеих рук, бедра, грудной клетки, разрыва барабанной перепонки правого уха.
Я взял свой АКС, приподнялся и подполз к одному из окон. Рядом вели бой Лыков, братья Ковальчуки и два незнакомых мне пехотинца. Я тоже включился в перестрелку. Мне казалось, что мы остались одни и больше в вокзале никого нет. Стрельба наша была вялая, противник обстреливал вокзал интенсивней, чем мы отвечали ему. Готовясь к самому худшему, приходилось экономить патроны. Я не знаю, кто изрек поговорку: «Патроны на вес золота», но, думаю, что этот человек испытал на своей собственной шкуре значение этих слов. Боеприпасы означали продолжение нашего существования. Я мысленно представил себе безрадостную картину: что произойдет, когда закончатся патроны и боевики займут вокзал? В плен сдаваться я не стану, автомат свой положу в метре от себя, чтобы боевики его могли видеть, якобы я не вооружен. Они подойдут ко мне, чтобы ударить меня, и в этот момент я взорву себя гранатой вместе с ними. Сейчас об этом даже вспомнить страшно, а тогда было огромное желание победить и уничтожить врага.
Большинство потерь мы несли по неопытности. Я вспоминаю, как меня и Лыкова заставляли выдвинуться с ж/д вокзала, пройти два квартала, где, по данным разведки, стоял работоспособный танк. Задача нам ставилась так: пробраться к танку, завести его и прибыть на нем к вокзалу. Тогда я спросил у офицера, отправлявшего нас на задание, какой бортовой номер на той машине?! Офицер назвал его. Я знал, чей это был танк! Командиром этого танка был один из офицеров, который в тот момент живой и здоровый находился рядом с нами в вокзале. Он сказал, что этот танк заглох и его просто нужно завести и пригнать к вокзалу. Лыков пассивно стоял и уже готов был выполнить это распоряжение, но я спросил, почему бы за этим танком не отправить его экипаж? На свой вопрос вразумительного ответа я не получил. Поэтому я наотрез отказался выполнять этот приказ и ответил: «Кто этот танк там бросил, тот пусть его и забирает!» Препирательства прервал очередной шквал огня со стороны противника. Один из пехотных офицеров, действительно боевой мужик, закричал: «Пехота, на пол! Все на пол!»
Перед нашим отходом с вокзала, к нам на позиции пришел офицер, худощавого телосложения, ростом под 180 см с требованиями от боевиков. Это был лейтенант В. Адодин. 31 декабря он попал в плен. Боевики отобрали у него оружие и 1 января отправили на вокзал с предложениями сдать позиции и отойти с вокзала. Впоследствии лейтенант Адодин погиб.
Бой продолжался. Мое состояние после контузии и осколочных ранений было нестабильным. Меня тошнило, перед глазами летали круги. Несколько пехотинцев и мы – танкисты (братья Ковальчуки, Лыков, Баянов и я) держали оборону на первом этаже в одной из комнат вокзала, и вели прицельный огонь через окно, не давая боевикам приближаться к зданию. В тот момент, когда я вел бой из положения «стрельба с колена», из пятиэтажного дома снайпер противника начал активно по мне «работать». Первый выстрел был неточен – пуля ударила в подоконник. Я моментально среагировал и распластался на полу. Прицельный огонь не давал поднять головы. Пули ложились рядом со мной, кроша бетонный пол, осколки которого летели мне в лицо. Пришлось прищуриться, чтобы бетонная крошка не повредила глаза. Укрывшись под подоконником, я чувствовал себя в безопасности и понимал, что через стену снайперу меня не достать. Нужно было только дождаться момента, когда у него закончатся патроны. Вдруг я почувствовал толчок в колено. В первую секунду возникло недоумение: что за дебил может передвигаться под таким шквальным огнем?! Мне показалось, что переползавший по-пластунски солдат просто задел меня своим сапогом. Открыв глаза, я увидел лежащую рядом гранату Ф-1, которая влетела в окно, и солдат, вжавшихся в пол. Граната была на боевом взводе. Ее метнули боевики, которые под прикрытием снайперского огня беспрепятственно приблизились к нам вплотную и находились с наружной стороны вокзала. Нас разделяла лишь кирпичная стена. Не теряя ни секунды, я схватил гранату и выкинул ее обратно в окно, где она мгновенно разорвалась. Попытка боевиков прорваться в здание вокзала не удалась. Необходимо было срочно уходить отсюда. Ползком все выбрались из комнаты в коридор и спустились в подвал. Ручная граната, брошенная в окно, наводила на тревожные мысли. Вокзал уже практически никто не оборонял, и противник начал уверенно приближаться. Отсиживаться в подвале стало опасно – мы могли быть отсечены от своих основных сил. Наверху еще слышалась стрельба. Я предложил нашим срочно покинуть подвал, пока не поздно. Однако все как будто оцепенели. Тогда я решил подать пример и первым полез из подвала. Выбравшись наверх, осторожно осмотрелся: боевиков не было, стрельба наших доносилась как бы издалека. Я оглянулся и понял, что за мной никто не пошел. Пришлось вернуться. Все стояли в конце лестничного марша и выходить не собирались. Я схватил первого попавшегося бойца за бушлат и потащил за собой. Поднявшись наверх, обернулся и увидел, что солдаты гуськом двинулись за мной. Однако, когда стал осматриваться вокруг, нет ли противника, солдаты вновь убежали в подвал. Спускаюсь в третий раз. Чуть не волоком вытаскиваю всех оттуда, и только таким образом их удалось вывести. В этот момент у меня на какое-то время пропало зрение, в глазах потемнело. Я закричал: «Лыков, я ничего не вижу!» Знал, что он был где-то рядом, но Валера не отозвался. Через несколько секунд зрение восстановилось.
Здесь я хочу сделать небольшое отступление и рассказать о судьбе танкиста Азата Баянова. Рядовой Баянов, башкир по национальности, тогда остался в подвале. Он спрятался в вентиляционную трубу и с нами не пошел. Через полтора-два месяца, когда я встретил его в Чечне, он рассказал мне свою историю. «Спасибо, – говорит, – что ты спросил у тех женщин, как из города выйти. Я тогда рядом стоял и все слышал. Когда все ушли из подвала, я отсиделся какое-то время, слышу – всё стихло, чеченцы прокричали «Аллаху Акбар», постреляли в воздух и угомонились! Я ещё часа полтора выждал и пошёл по «железке», куда женщины советовали. Наткнулся на роту десантников. Они мне: «Ты кто?» Я: «Наш, танкист!» Они: «Как пройти на вокзал, знаешь?» Я: «Да!»» Затем он рассказал, как вместе с десантниками вернулся на вокзал. Там уже никого не было – ни своих, ни чужих. Утром появилась группа чеченцев, которых десантники уничтожили. Потом бои начались, парламентеры от боевиков приходили. Не знаю, так ли все было на самом деле, как рассказал Баянов, но то, что он остался жив – факт.
Мы вбежали в зал ожидания. Здесь перед выходом на перрон была баррикада и два пулеметчика, которые прикрывали отход из здания вокзала. Я к ним прыгаю, а один мне говорит: «Если бы не твой шлемофон, мы бы вас всех положили!». То есть, наши уже конкретно эту часть вокзала отрезали и ждали боевиков. Те уже вот-вот должны были зайти со стороны, откуда мы из подвала выскочили и на пулеметчиков вышли! Мы распределили секторы огня и начали отход. Выскочили на перрон через двустворчатые двери и, отстреливаясь, стали отходить по железнодорожным путям.
На город уже навалилась темнота, но тут и там горели пожары. Вдоль железной дороги тянулся бетонный забор, он огораживал строившееся здание нового вокзала. Мы добрались до недостроенного здания рядом с вокзалом, где заняли промежуточную оборону. Здесь, у бетонного забора была импровизированная баррикада из ж/д шпал, за которой я укрылся. Рядом со мной расположился какой-то гранатомётчик. Я еще подумал, откуда он взялся такой: полный сил и с целым боекомплектом?! Мы открыли упреждающий огонь по пятиэтажке перед вокзалом: гранатометчик бил из РПГ-7, а я стрелял из автомата. Боец так увлекся этим, что пускал одну гранату за другой. Я ему кричу: «Береги боеприпасы!», а он только успевает их насаживать! Я-то понимаю, что он бьёт не прицельно, а лишь в направлении противника! Уже две или три «стрелы» осталось. Снова пытаюсь его вразумить: «Прибереги гранаты – осталось-то совсем мало, млять! Пригодятся нам ещё они!» Я же не знал, что боевики нас упустят, думал, за нами пойдут! Считал, что всю дорогу будем от них отбиваться, пока не выйдем из этого города.
Я прикрывал отход. Едва услышал, что кто-то меня зовёт: «Денис, Денис!» Осмотрелся – в нескольких метрах от меня сидел какой-то автоматчик. Пригляделся – танкист. Я узнал его – это был Иван Исаев, тоже «тоцкий». Он ещё «р» не выговаривал. Я подобрался к нему и попросил у него патронов. Иван достал две пачки из кармана «танкача» (Танковый комбинезон) и передал мне. В этот момент рядом с нами по пятиэтажке бабахнул гранатометчик. На этом мы с Иваном расстались. Позднее выяснится, что сержант И. Исаев погибнет при отходе на БМП. Его найдут, спустя некоторое время, без ног.
Я отходил в группе, которая шла вслед за танком по железной дороге. На него загрузили раненых, и танк громыхал прямо по шпалам. У него еще сзади бак отвалился, и полдороги за танком тащился, пока его не отцепили. Мы с Валерой Лыковым и дагестанцем, у которого был автомат с прицелом ночного видения (Фамилия дагестанца – Раджимамбетов), шли в замыкании и прикрывали группу. Иногда останавливались и наблюдали, не преследует ли нас неприятель. В один из таких моментов мы услышали сзади топот сапог. Залегли и стали наблюдать. Я попросил у дагестанца автомат и вижу в прицел: идет группа людей по железной дороге вслед за нами. Определить свои или чужие невозможно – картинка расплывчатая. И тут Валера забирает у меня автомат и начинает наблюдать через прицел. Потом вскакивает, говорит, что это «наши раненых несут», и бросается навстречу неизвестной группе. Несколько раз я пытался его остановить, но он растворился во тьме. На пару минут наступила тишина, затем раздалась автоматная очередь. Мы насторожились. Вскоре вернулся Лыков, лег рядом и говорит: «Мужики, боевики прутся!». Он рассказал, что приблизился к группе из трех человек почти вплотную, окликнул их. Те с кавказским акцентом ответили: «Ара! Ара! Мы свои!» «Я, – говорит, – от такого ответа просто ох…л и полоснул по ним из автомата. Те – в рассыпную!» Впоследствии оказалось, что это действительно были солдаты из 131-й бригады. Лыков никого из них не зацепил, хотя стрелял он почти в упор. В Майкопе, уже после вывода бригады из зоны боевых действий, у нас с ними возникли серьезные трения по поводу этого инцидента. Они считали, что мы стреляли по ним специально.
Метров через 500 от вокзала мы наткнулись на две БМП, брошенные на обочине. На вид они были целые. Я залез в десант одной из них – там горело освещение, но никого не было: ни раненных, ни убитых. Я быстро осмотрел все на предмет наличия боеприпасов, однако ничего стоящего не обнаружил и вылез из БМП. Продолжив путь, наша группа вышла на окраину города. Дорога пошла вверх, и танк вскоре заглох. Начали снимать с него раненых – кто мог, пошел сам, других пришлось нести. Особо трудно пришлось с тяжелораненым командиром мотострелкового взвода капитаном Д. Адениным. У него было пулевое ранение в бедро, сам идти не мог, а весил под 100 кг. Решили положить офицера на автоматы и нести. Помню, что вместе со мной Аденина нес ст. лейтенант А. Суфрадзе, остальных я не знал. Я шел самым последним. Дорога вела через дачи и садовые участки. Я уже вымотался весь. Рядом, обгоняя нас, топала пехота. Я их прошу: «Подмените меня кто-нибудь! Ноги подкашиваются!» Салага ведь еще тогда был – 19 лет! Хоть бы кто из них посмотрел в мою сторону! И эти «каски» как шлёпали, нас обгоняя, так вперёд и ушли. С передышками, но мы осилили гору. Наверху мы вновь остановились, отдышались. Я видел, как полыхал Грозный, как в центре города строчки трассирующих пуль улетали в ночное небо. Возможно, это и был фейерверк боевиков, о котором мне впоследствии рассказал танкист Баянов.
Перед нами возвышалась гора, по скату которой вниз спускались в город чьи-то боевые машины. От усталости мне захотелось просто закрыть глаза и прилечь на снег. На какое-то время я отключился. Пришел в чувство от холода, открыл глаза и поднялся на ноги. Правая сторона моего бушлата застыла ледяной коркой. Это меня напугало, и я подумал, что воспаление легких мне теперь обеспечено! Сколько еще нам блуждать по горам, я не представлял. Мы посчитались: в нашей группе, включая самарцев, было 142 человека. Вернувшаяся разведка доложила, что впереди находится блокпост российских войск. Они прислали БТР, на который погрузили тяжелораненых. Остальные дождались рассвета и двинулись в неизвестном мне направлении по полю. Навстречу попались солдаты: то ли мотострелки, то ли десантники, которые двигались по направлению к Грозному. Камуфляж у них был новенький, чистенький – и это сразу бросалось в глаза. Мы шли очень долго, на поле была сплошная глина, и ноги еле передвигались. Прапорщик-медик приказал мне нести его бронежилет, а мы в это время тащили пулемет НСВТ «Утес», снятый с танка. Так мы прошли несколько километров и наткнулись на брошенный дудаевский укрепрайон, где было много хорошо замаскированных землянок. Их было более десятка, три из них мне удалось осмотреть.
Вскоре подошла БМП для эвакуации нашей группы. Часть солдат и офицеров зелезли на броню, в том числе и тот прапорщик из медроты. Только тогда он забрал у меня свой бронежилет. В несколько заходов БМП вывезла личный состав бригады в район расположения 693-го мотострелкового полка. Всем нуждающимся оказали первую медицинскую помощь и через несколько дней вывезли в Моздок, где мы получили новые танки. Пополнив поредевшие экипажи, 20 января 1995 г. танковый батальон вернулся в Чечню в расположение 131-й бригады в районе аэропорта «Грозный-Северный». В зоне боевых действий мы находились до конца апреля 1995 г. После этого все части бригады вывели из Чечни.
Грузились на станции Червленая-Узловая. Как-то на перекуре я услышал, как один пехотинец рассказывал о том, как он вел бой на вокзале 1 января. В один из моментов боя, дудаевцы кинули гранату в комнату, где он находился с другими солдатами.
– Хорошо, что какой то танкист не растерялся, схватил гранату и выкинул ее обратно, – подытожил он.
Я стоял в двух шагах и смотрел на его встревоженное от рассказа лицо. Этот боец был в той же комнате на вокзале, и, возможно, остался жив благодаря тому, что я тогда не растерялся, но ни он меня в лицо не узнал, ни я его. Дослушав рассказ, я молча отошел в сторону к своему танку.
В мае 1995 года по окончании срока службы я был уволен в запас из рядов Российской Армии. За тот подвиг с гранатой я получил медаль Суворова спустя 9 лет после службы, причём, бороться за её получение было сложнее, чем ее заработать.
Наводчик-оператор танка Т-72А № 517 рядовой Денис Шачнев.
Ярославль 2010
Возвращаться мы не спешили, и я стал свидетелем довольно красочного зрелища. Левее вокзала, за железнодорожными путями, метрах в 200-300, горело длинное здание, это было железнодорожное депо. С нашей стороны по нему шла интенсивная стрельба из всех видов оружия. Помню, как один пехотный офицер выстрелил туда из РПГ-18 «Муха», и граната с шипеньем ушла в направлении горящего здания. После этого гранаты регулярно улетали на ту сторону, расцвечивая своими яркими огнями вечернее небо.
Я вернулся назад. Когда пробирался по привокзальной площади, заметил, что на башне одного из танков за зенитным пулеметом НСВТ «Утес» стоит боец. Это был танк Т-72А № 530, а за пулеметом находился мл. сержант В. Кравченко, который стрелял по освещенному окну на третьем этаже дома. Он начал «поливать» очередями пятиэтажку. Я зашёл в здание вокзала, и кто-то из офицеров приказал мне занять оборону возле окна и прикрыть штурмовую группу, которая попытается выдвинуться к пятиэтажке. Выбрав позицию у окна, совместно с несколькими бойцами я открыл огонь по пятиэтажному дому. Было отчетливо видно, как дом ощетинился ответным огнем: в черных оконных проемах засверкали вспышки выстрелов. Около полутора часов мы вели перестрелку, но пошли ли наши на штурм дома или нет – сказать не могу. По крайней мере, я никого не заметил. Я вел прицельный огонь осторожно, не высовываясь зря. Однако все патроны в магазине, доставшемся «в наследство» от «дембелей», оказались трассирующими, что привлекало внимание противника. Решив сменить позицию, я выбрался на улицу и переместился к танку № 530, за которым укрылась группа солдат. Как раз в этот момент наступило затишье – выстрелы с обеих сторон смолкли! Так наступил Новый 1995 Год! Кто-то из солдат достал бутылку водки, и мы разделили ее человек на десять (По свидетельству командира 3-й танковой роты капитана А. Черного, это он выдал солдатам бутылку водки на Новый Год, чтобы они могли снять стресс.). Здесь я пересекся со своим командиром танка Валерой Лыковым. Поделились друг с другом впечатлениями и информацией о судьбе своих сослуживцев. Я обратил внимание, что у Лыкова был все тот же погнутый автомат. Тогда я поинтересовался, как он собирается с ним воевать. В ответ Валера пожал плечами. «Сходи в лазарет и поменяйся с кем-нибудь из раненых», – посоветовал я. Лыков послушался и ушел. Я вернулся в вокзал на прежнюю огневую позицию. Через несколько минут подошел Валера. Никто из раненых меняться с ним оружием не захотел. Я еще раз попытался убедить Валеру: «Сходи и объясни, что их жизни в данный момент зависят, в какой-то мере, и от тебя – сможешь ты отбиваться от боевиков или нет, что лежащий без дела автомат раненого солдата пользы не принесет!» Лыков снова убежал. Через несколько минут он вернулся счастливый с новым автоматом и расположился рядом со мной.
После встречи Нового Года, обстрел вокзала то усиливался, то утихал. Мне казалось, что по нам били со всех сторон. Добывать боеприпасы стало проблематично. Расположившись на огневой позиции все свое внимание я полностью сосредоточил на жилой пятиэтажке и территории привокзальной площади. Слева от этой «хрущёвки», через дорогу, стояло белое одноэтажное здание, напоминавшее барак. Из разговоров солдат, я понял, что в бараке держат оборону наши, но стрельбы из этого дома я не видел, хотя он постоянно был у меня в секторе обстрела. В один из моментов боя перестрелка затихла, и я заметил, как от левого торца пятиэтажки к вокзалу, пригнувшись, метнулись две фигуры. Я взял их в прицел и уже готов был нажать на спусковой крючок, но в последний момент передумал. Меня смутило то, что движения этих людей не походили на оживленные перебежки боевиков. Я решил подпустить их чуть ближе, и сразу понял, что это были старик со старухой, которые спасались от войны. Когда они благополучно прошли, перестрелка разгорелась с новой силой. Я сел на пол, спиной облокотился о стену и решил немного отдохнуть. В этот момент в паре метров от меня остановился офицер полноватого телосложения, невысокого роста. Он стоял, немного пригнувшись. Его лица мне не было видно, но я чувствовал, что он смотрит в мою сторону. О том, почему я не стреляю, он не сказал ни слова, лишь четко произнес: «Д-а-а, б…!», и пошел дальше, сильно прихрамывая. Я думаю, что это был комбриг Савин.
Утром 1-го января в здание вокзала пробрались три женщины и попросили укрытия. С собой у них были большие сумки. Я начал проверять их содержимое, но там были кружки, кастрюли, железные чашки – вероятно, все, что они успели спасти из своего имущества. Я извинился, сразу стало как-то неудобно – им защита нужна, а я их обыскиваю! Пришлось проводить их в подвальное помещение. Я тогда сам впервые в подвал спустился. Подвал был небольшой, а вентиляционные окна частично выходили на привокзальную площадь. Окна меня сразу насторожили тем, что через них внутрь легко можно было кинуть гранату. В подвале я спросил у женщин: «Каким путем быстрее выбраться из города?» Они ответили: «Как выйдете на пути, повернете направо, и прямо по железной дороге – это и есть кратчайший выход из города».
Ситуацию в вокзале уже никто не контролировал, солдаты самостоятельно перемещались внутри здания, вели беспорядочную стрельбу, команд почти не было. В подвал забежал боец, дагестанец по национальности, кричит: «В правом боку что-то жжёт! Посмотрите!» Бушлат снимаем –осколочное ранение! Мы ему сказали – он от шока, что его ранили, упал в обморок! Все бросились искать нашатырный спирт. Не нашли. Тогда стали бить его по щекам ладонями и привели в чувство.
В подвале пряталось шесть-семь бойцов, среди них были и офицеры. Никогда в жизни не забуду откровенные слова одного из них обращённые к солдатам: «Ну, что вы спустились в подвал?! Идите наверх – воюйте! У вас все равно никого нет!». Это прозвучало очень убедительно, я тогда всерьез подумал: «А действительно, у нас ведь нет никого – ни детей, ни жены!»
Я поднялся наверх. Уже светало, за окнами висел туман. Тогда я подумал, что поддержки с воздуха, на которую мы рассчитывали, при такой погоде нам не видать, как своих ушей. Однако обстановку на привокзальной площади и пятиэтажку можно было рассмотреть без труда. Здание мы укрепили, чем могли: оконные проемы забили мешками с мукой и мебелью. Солдаты разбились на группы по 3-4 человека и сидели вдоль стен, иногда постреливая в окна. По вокзалу все перемещались ползком или перебежками. Кто-то открыл банку свиной тушенки и пустил её по кругу. Помню, рядом со мной лежал танкист из танкового батальона 81-го самарского полка и пехотинец с прострелянной насквозь каской. Ему повезло, что каска была надета на зимнюю солдатскою шапку, и пуля пробила каску выше головы. Другому солдату пуля попала в бляху и застряла в ней. От удара бляху сильно выгнуло в обратную сторону, но парень ранения не получил. Подобные случаи были сплошь и рядом.
В одной из комнат лежал мертвый боевик. Увидев его, я сильно удивился: на нем была полевая форма советского офицера: «афганка», портупея, берцы. Все было новое! Прозвучала команда: «Срочно нужен промедол и индивидуальные перевязочные пакеты!», и по солдатской цепочке разнеслась по вокзалу. Я, как и прочие, отдал свой индивидуальный медицинский запас. Из комнат вокзала на первом этаже было тяжело рассмотреть боевиков, засевших в пятиэтажном доме, и наша группа, примерно из пяти человек, поднялась на второй этаж. Отсюда открывался хороший вид, и отчетливо просматривалась привокзальная площадь, которая полностью была заставлена боевой техникой. Большинство машин дымилось. Передвижения боевиков в доме напротив просматривались отчетливо. Расположившись в угловой комнате с правой стороны, я четко видел огневые позиции противника – в оконных проемах пятиэтажки у них тоже были выстроенные баррикады, лежали матрацы, стояли кухонные шкафы. Когда мы стали обстреливать пятиэтажку, то через некоторое время боевики сосредоточенным огнем гранатометов просто выбили нас со второго этажа вокзала. Оставаться там было невозможно, и мы спустились вниз.
На крышу вокзала полез наш снайпер, смелый парень - рядовой А. Актаев. Когда его ранили, он упал с крыши внутрь, в зал ресторана, и какое-то время дико кричал. Ранение было тяжелое, и парень погиб.
Картина происходящего менялась на глазах, причём в худшую для нас сторону! Постепенно мы оказались в окружении, боевики били по вокзалу со всех сторон, чувствуя свое полное превосходство над нами. На вторые сутки боя они стали предпринимать попытки прорваться в здание ж/д вокзала, а сдерживать их натиск становилось все трудней и трудней – патронов уже практический не осталось, число раненых и убитых становилась все больше и больше. Мы держались изо всех сил, и надеялись, что вот-вот подойдет помощь, но ее все не было. Солдаты были морально и физически измотаны. Все ждали одного: обещанной колонны с боеприпасами. Только это придавало сил. По вокзалу разнеслась весть: к нам на выручку прорываются десантники, просят указать наше местоположение дымами. С нашей стороны в небо взлетело около десятка ракет – целый салют! Все почувствовали прилив сил и бодрости. Солдаты энергично принялись обстреливать пятиэтажку. Однако этого подъёма хватило максимум на час, не более. Потом он сменился разочарованием. Прошло два часа, затем еще два, а помощь так и не подошла. Наша артиллерия пыталась оказать нам помощь, но мы ее не ощутили.
Во второй половине дня боевики подтянули к вокзалу танк. Мы сначала думали, что это наши на танках идут. И вдруг – удар по вокзалу! За ним еще и еще. Танк выкатывался справа от пятиэтажки, со стороны улицы Гвардейская, делал выстрел и снова скрывался за домом. Выстрела три он сделал.
Ближе к вечеру 1 января я заметил, как по площади между бронетехникой перебегали боевики. Они подходили со стороны почтамта и улицы Табачного. Боевики готовились брать вокзал, а у меня автомат начал заедать! При смене магазина затворная рама перестала доходить до своего штатного места. Мне вручную приходилось досылать затвор. Те же проблемы с оружием возникли еще у нескольких бойцов. Как назло, но на тот момент ни у кого не оказалось масленки, а как она была необходима! Обыскали почти всех погибших и раненых солдат, с трудом нашли масленку – радости не было предела! Над ней тряслись, как над младенцем. Смазанный автомат сразу заработал как новый.
В один из моментов боя в окно ресторана, где мы держали оборону, влетела граната рпг и, ударившись о широкий бетонный косяк, рикошетом ушла в зал. Судя по всему, гранатометчик бил с пятиэтажки напротив. Граната ярко горела, свистела и вертелась по кафелю, как юла, в семи метрах от меня. Зрелище завораживало и пугало. Я сжался и зажмурил глаза, ожидая взрыва. Через несколько секунд он прозвучал. Звук оказался настолько сильным и пронзительным, что проник через все тело. Открыв глаза, мне показалось, что я замедлился, как пьяный. Ноги слушались с трудом, а в голове сильно гудело, и крутилась только одна мысль: нужно срочно переползать в другое укрытие! Возможно даже, что я ненадолго «отключился». Очнулся, вижу – все сидят на своих местах. У меня голова кружится, в ушах шум стоит. Снял шлемофон – из правого уха кровь пошла, вены пульсируют, на мозги давят. Обратно надел шлемофон – он шум приглушает, голове легче стало. Отсиделся, собравшись с силами, и начал переползать в другой зал. Когда я туда переместился, то осмотрелся и почувствовал, что у меня липнет к телу нижнее белье. Я заглянул под рубаху – с правой стороны, в районе грудной клетки, растеклось пятно крови. Меня это сильно напугало. Раненый я не смогу здесь выжить, не смогу самостоятельно отступить. Снял шлемофон. Заметив, что и на лице есть следы крови, провел несколько раз рукой по голове и убедился, что она цела. Тем не менее, из правого уха по лицу бежал тоненький ручеек крови. Я присел, посидел какое-то время, пытаясь привести себя в порядок, а главное, набраться сил, чтобы подняться на ноги и обрести подвижность. Я осмотрел конечности, и почувствовал, колющую боль в паху с правой стороны. Там, вероятно, засел осколок. Ранения я не испугался, но от того, что не смогу передвигаться, стало страшно. Впоследствии врачи констатировали у меня минно-взрывную травму легкой степени тяжести, многочисленные осколочные ранения обеих рук, бедра, грудной клетки, разрыва барабанной перепонки правого уха.
Я взял свой АКС, приподнялся и подполз к одному из окон. Рядом вели бой Лыков, братья Ковальчуки и два незнакомых мне пехотинца. Я тоже включился в перестрелку. Мне казалось, что мы остались одни и больше в вокзале никого нет. Стрельба наша была вялая, противник обстреливал вокзал интенсивней, чем мы отвечали ему. Готовясь к самому худшему, приходилось экономить патроны. Я не знаю, кто изрек поговорку: «Патроны на вес золота», но, думаю, что этот человек испытал на своей собственной шкуре значение этих слов. Боеприпасы означали продолжение нашего существования. Я мысленно представил себе безрадостную картину: что произойдет, когда закончатся патроны и боевики займут вокзал? В плен сдаваться я не стану, автомат свой положу в метре от себя, чтобы боевики его могли видеть, якобы я не вооружен. Они подойдут ко мне, чтобы ударить меня, и в этот момент я взорву себя гранатой вместе с ними. Сейчас об этом даже вспомнить страшно, а тогда было огромное желание победить и уничтожить врага.
Большинство потерь мы несли по неопытности. Я вспоминаю, как меня и Лыкова заставляли выдвинуться с ж/д вокзала, пройти два квартала, где, по данным разведки, стоял работоспособный танк. Задача нам ставилась так: пробраться к танку, завести его и прибыть на нем к вокзалу. Тогда я спросил у офицера, отправлявшего нас на задание, какой бортовой номер на той машине?! Офицер назвал его. Я знал, чей это был танк! Командиром этого танка был один из офицеров, который в тот момент живой и здоровый находился рядом с нами в вокзале. Он сказал, что этот танк заглох и его просто нужно завести и пригнать к вокзалу. Лыков пассивно стоял и уже готов был выполнить это распоряжение, но я спросил, почему бы за этим танком не отправить его экипаж? На свой вопрос вразумительного ответа я не получил. Поэтому я наотрез отказался выполнять этот приказ и ответил: «Кто этот танк там бросил, тот пусть его и забирает!» Препирательства прервал очередной шквал огня со стороны противника. Один из пехотных офицеров, действительно боевой мужик, закричал: «Пехота, на пол! Все на пол!»
Перед нашим отходом с вокзала, к нам на позиции пришел офицер, худощавого телосложения, ростом под 180 см с требованиями от боевиков. Это был лейтенант В. Адодин. 31 декабря он попал в плен. Боевики отобрали у него оружие и 1 января отправили на вокзал с предложениями сдать позиции и отойти с вокзала. Впоследствии лейтенант Адодин погиб.
Бой продолжался. Мое состояние после контузии и осколочных ранений было нестабильным. Меня тошнило, перед глазами летали круги. Несколько пехотинцев и мы – танкисты (братья Ковальчуки, Лыков, Баянов и я) держали оборону на первом этаже в одной из комнат вокзала, и вели прицельный огонь через окно, не давая боевикам приближаться к зданию. В тот момент, когда я вел бой из положения «стрельба с колена», из пятиэтажного дома снайпер противника начал активно по мне «работать». Первый выстрел был неточен – пуля ударила в подоконник. Я моментально среагировал и распластался на полу. Прицельный огонь не давал поднять головы. Пули ложились рядом со мной, кроша бетонный пол, осколки которого летели мне в лицо. Пришлось прищуриться, чтобы бетонная крошка не повредила глаза. Укрывшись под подоконником, я чувствовал себя в безопасности и понимал, что через стену снайперу меня не достать. Нужно было только дождаться момента, когда у него закончатся патроны. Вдруг я почувствовал толчок в колено. В первую секунду возникло недоумение: что за дебил может передвигаться под таким шквальным огнем?! Мне показалось, что переползавший по-пластунски солдат просто задел меня своим сапогом. Открыв глаза, я увидел лежащую рядом гранату Ф-1, которая влетела в окно, и солдат, вжавшихся в пол. Граната была на боевом взводе. Ее метнули боевики, которые под прикрытием снайперского огня беспрепятственно приблизились к нам вплотную и находились с наружной стороны вокзала. Нас разделяла лишь кирпичная стена. Не теряя ни секунды, я схватил гранату и выкинул ее обратно в окно, где она мгновенно разорвалась. Попытка боевиков прорваться в здание вокзала не удалась. Необходимо было срочно уходить отсюда. Ползком все выбрались из комнаты в коридор и спустились в подвал. Ручная граната, брошенная в окно, наводила на тревожные мысли. Вокзал уже практически никто не оборонял, и противник начал уверенно приближаться. Отсиживаться в подвале стало опасно – мы могли быть отсечены от своих основных сил. Наверху еще слышалась стрельба. Я предложил нашим срочно покинуть подвал, пока не поздно. Однако все как будто оцепенели. Тогда я решил подать пример и первым полез из подвала. Выбравшись наверх, осторожно осмотрелся: боевиков не было, стрельба наших доносилась как бы издалека. Я оглянулся и понял, что за мной никто не пошел. Пришлось вернуться. Все стояли в конце лестничного марша и выходить не собирались. Я схватил первого попавшегося бойца за бушлат и потащил за собой. Поднявшись наверх, обернулся и увидел, что солдаты гуськом двинулись за мной. Однако, когда стал осматриваться вокруг, нет ли противника, солдаты вновь убежали в подвал. Спускаюсь в третий раз. Чуть не волоком вытаскиваю всех оттуда, и только таким образом их удалось вывести. В этот момент у меня на какое-то время пропало зрение, в глазах потемнело. Я закричал: «Лыков, я ничего не вижу!» Знал, что он был где-то рядом, но Валера не отозвался. Через несколько секунд зрение восстановилось.
Здесь я хочу сделать небольшое отступление и рассказать о судьбе танкиста Азата Баянова. Рядовой Баянов, башкир по национальности, тогда остался в подвале. Он спрятался в вентиляционную трубу и с нами не пошел. Через полтора-два месяца, когда я встретил его в Чечне, он рассказал мне свою историю. «Спасибо, – говорит, – что ты спросил у тех женщин, как из города выйти. Я тогда рядом стоял и все слышал. Когда все ушли из подвала, я отсиделся какое-то время, слышу – всё стихло, чеченцы прокричали «Аллаху Акбар», постреляли в воздух и угомонились! Я ещё часа полтора выждал и пошёл по «железке», куда женщины советовали. Наткнулся на роту десантников. Они мне: «Ты кто?» Я: «Наш, танкист!» Они: «Как пройти на вокзал, знаешь?» Я: «Да!»» Затем он рассказал, как вместе с десантниками вернулся на вокзал. Там уже никого не было – ни своих, ни чужих. Утром появилась группа чеченцев, которых десантники уничтожили. Потом бои начались, парламентеры от боевиков приходили. Не знаю, так ли все было на самом деле, как рассказал Баянов, но то, что он остался жив – факт.
Мы вбежали в зал ожидания. Здесь перед выходом на перрон была баррикада и два пулеметчика, которые прикрывали отход из здания вокзала. Я к ним прыгаю, а один мне говорит: «Если бы не твой шлемофон, мы бы вас всех положили!». То есть, наши уже конкретно эту часть вокзала отрезали и ждали боевиков. Те уже вот-вот должны были зайти со стороны, откуда мы из подвала выскочили и на пулеметчиков вышли! Мы распределили секторы огня и начали отход. Выскочили на перрон через двустворчатые двери и, отстреливаясь, стали отходить по железнодорожным путям.
На город уже навалилась темнота, но тут и там горели пожары. Вдоль железной дороги тянулся бетонный забор, он огораживал строившееся здание нового вокзала. Мы добрались до недостроенного здания рядом с вокзалом, где заняли промежуточную оборону. Здесь, у бетонного забора была импровизированная баррикада из ж/д шпал, за которой я укрылся. Рядом со мной расположился какой-то гранатомётчик. Я еще подумал, откуда он взялся такой: полный сил и с целым боекомплектом?! Мы открыли упреждающий огонь по пятиэтажке перед вокзалом: гранатометчик бил из РПГ-7, а я стрелял из автомата. Боец так увлекся этим, что пускал одну гранату за другой. Я ему кричу: «Береги боеприпасы!», а он только успевает их насаживать! Я-то понимаю, что он бьёт не прицельно, а лишь в направлении противника! Уже две или три «стрелы» осталось. Снова пытаюсь его вразумить: «Прибереги гранаты – осталось-то совсем мало, млять! Пригодятся нам ещё они!» Я же не знал, что боевики нас упустят, думал, за нами пойдут! Считал, что всю дорогу будем от них отбиваться, пока не выйдем из этого города.
Я прикрывал отход. Едва услышал, что кто-то меня зовёт: «Денис, Денис!» Осмотрелся – в нескольких метрах от меня сидел какой-то автоматчик. Пригляделся – танкист. Я узнал его – это был Иван Исаев, тоже «тоцкий». Он ещё «р» не выговаривал. Я подобрался к нему и попросил у него патронов. Иван достал две пачки из кармана «танкача» (Танковый комбинезон) и передал мне. В этот момент рядом с нами по пятиэтажке бабахнул гранатометчик. На этом мы с Иваном расстались. Позднее выяснится, что сержант И. Исаев погибнет при отходе на БМП. Его найдут, спустя некоторое время, без ног.
Я отходил в группе, которая шла вслед за танком по железной дороге. На него загрузили раненых, и танк громыхал прямо по шпалам. У него еще сзади бак отвалился, и полдороги за танком тащился, пока его не отцепили. Мы с Валерой Лыковым и дагестанцем, у которого был автомат с прицелом ночного видения (Фамилия дагестанца – Раджимамбетов), шли в замыкании и прикрывали группу. Иногда останавливались и наблюдали, не преследует ли нас неприятель. В один из таких моментов мы услышали сзади топот сапог. Залегли и стали наблюдать. Я попросил у дагестанца автомат и вижу в прицел: идет группа людей по железной дороге вслед за нами. Определить свои или чужие невозможно – картинка расплывчатая. И тут Валера забирает у меня автомат и начинает наблюдать через прицел. Потом вскакивает, говорит, что это «наши раненых несут», и бросается навстречу неизвестной группе. Несколько раз я пытался его остановить, но он растворился во тьме. На пару минут наступила тишина, затем раздалась автоматная очередь. Мы насторожились. Вскоре вернулся Лыков, лег рядом и говорит: «Мужики, боевики прутся!». Он рассказал, что приблизился к группе из трех человек почти вплотную, окликнул их. Те с кавказским акцентом ответили: «Ара! Ара! Мы свои!» «Я, – говорит, – от такого ответа просто ох…л и полоснул по ним из автомата. Те – в рассыпную!» Впоследствии оказалось, что это действительно были солдаты из 131-й бригады. Лыков никого из них не зацепил, хотя стрелял он почти в упор. В Майкопе, уже после вывода бригады из зоны боевых действий, у нас с ними возникли серьезные трения по поводу этого инцидента. Они считали, что мы стреляли по ним специально.
Метров через 500 от вокзала мы наткнулись на две БМП, брошенные на обочине. На вид они были целые. Я залез в десант одной из них – там горело освещение, но никого не было: ни раненных, ни убитых. Я быстро осмотрел все на предмет наличия боеприпасов, однако ничего стоящего не обнаружил и вылез из БМП. Продолжив путь, наша группа вышла на окраину города. Дорога пошла вверх, и танк вскоре заглох. Начали снимать с него раненых – кто мог, пошел сам, других пришлось нести. Особо трудно пришлось с тяжелораненым командиром мотострелкового взвода капитаном Д. Адениным. У него было пулевое ранение в бедро, сам идти не мог, а весил под 100 кг. Решили положить офицера на автоматы и нести. Помню, что вместе со мной Аденина нес ст. лейтенант А. Суфрадзе, остальных я не знал. Я шел самым последним. Дорога вела через дачи и садовые участки. Я уже вымотался весь. Рядом, обгоняя нас, топала пехота. Я их прошу: «Подмените меня кто-нибудь! Ноги подкашиваются!» Салага ведь еще тогда был – 19 лет! Хоть бы кто из них посмотрел в мою сторону! И эти «каски» как шлёпали, нас обгоняя, так вперёд и ушли. С передышками, но мы осилили гору. Наверху мы вновь остановились, отдышались. Я видел, как полыхал Грозный, как в центре города строчки трассирующих пуль улетали в ночное небо. Возможно, это и был фейерверк боевиков, о котором мне впоследствии рассказал танкист Баянов.
Перед нами возвышалась гора, по скату которой вниз спускались в город чьи-то боевые машины. От усталости мне захотелось просто закрыть глаза и прилечь на снег. На какое-то время я отключился. Пришел в чувство от холода, открыл глаза и поднялся на ноги. Правая сторона моего бушлата застыла ледяной коркой. Это меня напугало, и я подумал, что воспаление легких мне теперь обеспечено! Сколько еще нам блуждать по горам, я не представлял. Мы посчитались: в нашей группе, включая самарцев, было 142 человека. Вернувшаяся разведка доложила, что впереди находится блокпост российских войск. Они прислали БТР, на который погрузили тяжелораненых. Остальные дождались рассвета и двинулись в неизвестном мне направлении по полю. Навстречу попались солдаты: то ли мотострелки, то ли десантники, которые двигались по направлению к Грозному. Камуфляж у них был новенький, чистенький – и это сразу бросалось в глаза. Мы шли очень долго, на поле была сплошная глина, и ноги еле передвигались. Прапорщик-медик приказал мне нести его бронежилет, а мы в это время тащили пулемет НСВТ «Утес», снятый с танка. Так мы прошли несколько километров и наткнулись на брошенный дудаевский укрепрайон, где было много хорошо замаскированных землянок. Их было более десятка, три из них мне удалось осмотреть.
Вскоре подошла БМП для эвакуации нашей группы. Часть солдат и офицеров зелезли на броню, в том числе и тот прапорщик из медроты. Только тогда он забрал у меня свой бронежилет. В несколько заходов БМП вывезла личный состав бригады в район расположения 693-го мотострелкового полка. Всем нуждающимся оказали первую медицинскую помощь и через несколько дней вывезли в Моздок, где мы получили новые танки. Пополнив поредевшие экипажи, 20 января 1995 г. танковый батальон вернулся в Чечню в расположение 131-й бригады в районе аэропорта «Грозный-Северный». В зоне боевых действий мы находились до конца апреля 1995 г. После этого все части бригады вывели из Чечни.
Грузились на станции Червленая-Узловая. Как-то на перекуре я услышал, как один пехотинец рассказывал о том, как он вел бой на вокзале 1 января. В один из моментов боя, дудаевцы кинули гранату в комнату, где он находился с другими солдатами.
– Хорошо, что какой то танкист не растерялся, схватил гранату и выкинул ее обратно, – подытожил он.
Я стоял в двух шагах и смотрел на его встревоженное от рассказа лицо. Этот боец был в той же комнате на вокзале, и, возможно, остался жив благодаря тому, что я тогда не растерялся, но ни он меня в лицо не узнал, ни я его. Дослушав рассказ, я молча отошел в сторону к своему танку.
В мае 1995 года по окончании срока службы я был уволен в запас из рядов Российской Армии. За тот подвиг с гранатой я получил медаль Суворова спустя 9 лет после службы, причём, бороться за её получение было сложнее, чем ее заработать.
Наводчик-оператор танка Т-72А № 517 рядовой Денис Шачнев.
Ярославль 2010
Назад |