Лидия Терёхина
УРОК
В здании школы заброшенной
снегом полы запорошены.
А на доске разлинованной
«Школа, прощай! Ура!»
Витьку в костюме неношеном,
белый гранёный мелок,
музыку, шум со двора
и тот, последний, звонок
помнит зелёный линолеум.
Снегом поля запорошены.
Подсолнечник стынет
нескошенный,
головы долу клоня.
Доля, не звана, непрошена,
Витьку свела за порог
кличем бессудного дня.
Им недоучен урок.
Колокола звонят.
МАХРОВЫЕ МАКИ
По калининским топким болотам,
Утопая по пояс, ползком,
Из котла пробивалась пехота
Сквозь металл штык-ножом, кулаком
Иль короткой сапёрной лопаткой
Да прикладом, как предки дубьём –
Лишь бы прочь из кромешного ада
С Божьей помощью – лучше живьём...
Ветер резал до боли в зеницах,
Опрокидывал навзничь на наст.
Камнем наземь упавшая птица
Как последний привет передаст
В отчий дом на родную сторонку,
Коль замёрзла сама на лету?!
Знать, туда долетит похоронка –
Бабий вой огласит пустоту...
В час затишья, за миг до атаки
Вспомнить всё
И в бессмертье шагнуть.
В то мгновенье махровые маки
Прорастут сквозь метельную муть...
И, оглохший от грохота взрывов,
В рост встаёт над сугробом боец.
Бросив смерти решительный вызов,
Ловит грудью горячий свинец.
Прорастали махровые маки...
***
Снова с запада грозные катят валы –
под небесною твердью – хаос воды.
И качаются мерно каштанов плоды,
как рогатые мины войны.
Ведь война отгремела не так уж давно.
Это мы о ней судим по старым кино.
Снова время пришло холода поджидать
и опавшие листья в саду поджигать.
Хоть ничуть не похожи дымы от костров
на пожарища тихих хатынских дворов...
Набери сушняка. Мелом выбели печь.
Сочини для застолья весёлую речь.
Ввечеру собери близких сердцу людей
в побелённой, натопленной хате своей.
Пусть хмельное и горькое льётся вино
тёмной полночи в светлое это окно,
за которым старинный светильник горит,
за которым мне плакать и петь до зари.
Снова с запада грозные катят валы.
Над Россией полощется посвист беды.
По округе поля и пусты и голы...
Лишь каштаны на землю роняют плоды.
ФРОНТОВИК
Он со всеми бежал,
стрелял
и не слышал,
как ухнул взрыв.
Как хлестнула боль,
как упал,
он не хочет помнить.
Забыл.
Их призыв
сорок первого –
первый –
в сорок первом
и выбит был.
Выползал он
из смрадного ада
с трёхлинейкой
в одной руке,
а другая
тащилась рядом,
кровью метя
след на песке.
– Я живой! –
захлестнула радость
так, что даже
забыл о руке...
Не найдёте его награды
на поношенном пиджаке.
ПОСЛЕ ВОЙНЫ
Суходол.
Суховей.
Сухостой.
Рубим хворост.
Лесорубы из нас – не ахти! –
Брату нет ещё и десяти,
мне – восьмой,
а у папки – плечо
изуродовано войной.
Папка рубит левой рукой...
А в белёсом просторе
колючее солнце дрожит
да тоскующий коршун
над нами лениво кружит.
Рубим хворост.
Упадёт с побуревшей рябины
паутины бродячая прядь
на отцовскую мокрую спину –
будет долго зима лютовать.
– Ничего, отдохнём на печи,
а покуда – тащи, не пищи!
Незаметно растёт ворошок
на вершок,
на вершок,
на вершок...
ВОСПОМИНАНИЕ О 50-Х
В неперспективной Гурьевке
двадцать семь подворий.
На двадцати подворьях
вдовы мыкают горе.
Избы их кривобоки.
Крыши скормлены козам.
В мохом заткнутых окнах
стёкла редки, как слёзы.
Бабы здесь землю пашут,
сеют и косят – цугом.
И – до упаду пляшут
в праздники друг перед другом.
Каждая в сердце прячет
горькое своё горе.
Вам не услышать плача
в том развесёлом хоре.
Их утро застанет хмурое
на заготовке дров.
...В послевоенной Гурьевке
только семь мужиков.
УРОК
В здании школы заброшенной
снегом полы запорошены.
А на доске разлинованной
«Школа, прощай! Ура!»
Витьку в костюме неношеном,
белый гранёный мелок,
музыку, шум со двора
и тот, последний, звонок
помнит зелёный линолеум.
Снегом поля запорошены.
Подсолнечник стынет
нескошенный,
головы долу клоня.
Доля, не звана, непрошена,
Витьку свела за порог
кличем бессудного дня.
Им недоучен урок.
Колокола звонят.
МАХРОВЫЕ МАКИ
Памяти дяди Сергея Назаровича Середенина, пропавшего без вести на Калининском фронте
в январе1942 года, где наша армия понесла
потери порядка 260 тысяч человек.
По калининским топким болотам,
Утопая по пояс, ползком,
Из котла пробивалась пехота
Сквозь металл штык-ножом, кулаком
Иль короткой сапёрной лопаткой
Да прикладом, как предки дубьём –
Лишь бы прочь из кромешного ада
С Божьей помощью – лучше живьём...
Ветер резал до боли в зеницах,
Опрокидывал навзничь на наст.
Камнем наземь упавшая птица
Как последний привет передаст
В отчий дом на родную сторонку,
Коль замёрзла сама на лету?!
Знать, туда долетит похоронка –
Бабий вой огласит пустоту...
В час затишья, за миг до атаки
Вспомнить всё
И в бессмертье шагнуть.
В то мгновенье махровые маки
Прорастут сквозь метельную муть...
И, оглохший от грохота взрывов,
В рост встаёт над сугробом боец.
Бросив смерти решительный вызов,
Ловит грудью горячий свинец.
Прорастали махровые маки...
***
Посвящается Вере Мытько,
белорусской партизанке времён
Великой Отечественной.
Снова с запада грозные катят валы –
под небесною твердью – хаос воды.
И качаются мерно каштанов плоды,
как рогатые мины войны.
Ведь война отгремела не так уж давно.
Это мы о ней судим по старым кино.
Снова время пришло холода поджидать
и опавшие листья в саду поджигать.
Хоть ничуть не похожи дымы от костров
на пожарища тихих хатынских дворов...
Набери сушняка. Мелом выбели печь.
Сочини для застолья весёлую речь.
Ввечеру собери близких сердцу людей
в побелённой, натопленной хате своей.
Пусть хмельное и горькое льётся вино
тёмной полночи в светлое это окно,
за которым старинный светильник горит,
за которым мне плакать и петь до зари.
Снова с запада грозные катят валы.
Над Россией полощется посвист беды.
По округе поля и пусты и голы...
Лишь каштаны на землю роняют плоды.
ФРОНТОВИК
Он со всеми бежал,
стрелял
и не слышал,
как ухнул взрыв.
Как хлестнула боль,
как упал,
он не хочет помнить.
Забыл.
Их призыв
сорок первого –
первый –
в сорок первом
и выбит был.
Выползал он
из смрадного ада
с трёхлинейкой
в одной руке,
а другая
тащилась рядом,
кровью метя
след на песке.
– Я живой! –
захлестнула радость
так, что даже
забыл о руке...
Не найдёте его награды
на поношенном пиджаке.
ПОСЛЕ ВОЙНЫ
Суходол.
Суховей.
Сухостой.
Рубим хворост.
Лесорубы из нас – не ахти! –
Брату нет ещё и десяти,
мне – восьмой,
а у папки – плечо
изуродовано войной.
Папка рубит левой рукой...
А в белёсом просторе
колючее солнце дрожит
да тоскующий коршун
над нами лениво кружит.
Рубим хворост.
Упадёт с побуревшей рябины
паутины бродячая прядь
на отцовскую мокрую спину –
будет долго зима лютовать.
– Ничего, отдохнём на печи,
а покуда – тащи, не пищи!
Незаметно растёт ворошок
на вершок,
на вершок,
на вершок...
ВОСПОМИНАНИЕ О 50-Х
В неперспективной Гурьевке
двадцать семь подворий.
На двадцати подворьях
вдовы мыкают горе.
Избы их кривобоки.
Крыши скормлены козам.
В мохом заткнутых окнах
стёкла редки, как слёзы.
Бабы здесь землю пашут,
сеют и косят – цугом.
И – до упаду пляшут
в праздники друг перед другом.
Каждая в сердце прячет
горькое своё горе.
Вам не услышать плача
в том развесёлом хоре.
Их утро застанет хмурое
на заготовке дров.
...В послевоенной Гурьевке
только семь мужиков.