*** Какой это будет день? Не пятница, не суббота. Какой это будет день? Военно-морского флота. С утра ещё под дождем, но солнце заблещет вскоре. Поднимемся и пойдём, поклонимся мы Николе. Товарищ, глаза разуй, порадуемся подарку. Вот золото и лазурь. Смотри на электросварку. Смотри и запоминай, недаром же очевидец: так выглядит русский рай, весёлый и нежный ситец. Протянуты по струне, уходят вдаль парапеты. Пойдем по той стороне, как некогда шли по этой. Такие там корпуса рисуются акварелью, и женские голоса, и выпивка без похмелья. Туда, где рокочет стих и льётся любовь-отрава, дойдём на своих двоих и место займём по праву. Какой это будет год, загадывать не берусь я, но вижу военный флот, входящий в речное устье. И вижу, как вдоль реки ликуют родные люди. И вижу его флажки, сигналящие о чуде.
*** Пушкин Пушкина рисует авторучкой на листке. Пушкин Пушкина рифмует с ледоходом на реке. Рукава ему штрихует, заостряет нос и бровь. Зачеркнёт судьбу лихую, рядом выведет: «любовь». Вдалеке грохочут пушки, вой сирены за окном. Это что за почеркушки на листке неуставном? На бумажной четвертушке – авторучки фуэте. Пушкин тот и этот Пушкин в преддуэльной суете подмигнут сквозь два столетья: ты держись там, Пушкин-брат. Остается пистолетик заменить на автомат.
*** «Фашизма нет», – сказал мудрец на «Эхе». Другой пришёл и стал его немножко жечь. Позвольте, но ведь не о том же речь? А впрочем, да. Давайте сменим вехи. Давайте про Одессу, например: как хороши девические спины в торговом центре имени Афины. И тут, и там богат ассортимент. Одесский шик. Одесский бит. Одесские приколы. Струит зефир, неутомим, витальный аромат одесской школы. Одесский дым. 2014
*** Наш атаман пошел ко дну, едва доверился волнам, и эту песню про войну тапёр наигрывает нам. А это песня про поход, про то, как горы высоки, как чёлка вспыхивает от прикосновения руки. Коль ты меня не пустишь в дом, поверь, тебя не прокляну. Ты догадаешься потом, что эта песня про войну. Её узнал бы я из тьмы таких же нищих и простых, а в ней дыхание зимы и взлёт рождественских шутих. Наш атаман пытался вплавь с его простреленной ногой. Немного громкости прибавь, не нужно никакой другой. Она звучала на Дону, когда ни прадедов, ни нас. Что эта песня про войну, я удивлялся всякий раз. А в ней осенние леса зовут озябших егерей. А в ней родные голоса у чистопрудных фонарей. На полной громкости звучи, военный джаз, военный рок. Соседей поднимай в ночи, пускай колотят в потолок. И в русло тихое неси неодолимую вину. Выходит так, что на Руси любая песня про войну.
*** Город сморщен, по краям обуглился. Мы его сжигаем, как письмо. Дымом задохнувшиеся улицы мусорным самумом занесло. Падал батальон за батальоном замертво у этих чёрных врат. Город будто был заговорённым: от стены отскакивал снаряд. Чародей под вечер слал ворону, и ворона каркала во тьме: «Русский воин, позабудь дорогу в неприступный город на холме. Здесь тебе прожгут затылок оловом, немочью обвяжут, как ремнём». Командир закуривал и сплёвывал: «Ничего, ещё раз поднажмём». Поднажали. Рухнуло заклятье, и сквозь чёрный холод, чёрный жар с четырёх сторон заходят братья в обречённый город Угледар. Сдаться в плен считайте высшим благом, если жизнь хоть как-то дорога. Хорошо горит под русским флагом гордость неуёмного врага. БМП елозит пыльным траком по костлявым пальцам колдуна, и немногим выжившим собакам мы даём иные имена.
*** Старый папа умирает в Риме, никому до папы дела нет. Все на свете заняты своими списками лишений и побед. Здесь одним дожить бы до зарплаты, а другим – понтовые часы. А кому-то – доползти до хаты, дотянуть до лесополосы. Старый папа харкает грехами, позабыл священную латынь. Где-то высоко над облаками пролетает звёздочка-полынь. Он за посох держится упрямо, но судьба отсчитывает дни. На кого, зачем ты, мама лама, бросила меня, савахфани? Доктор не поймет по-арамейски. За окном пылает эмпирей. Тополя дрожат в Красноармейске, слыша гром родимых батарей. Проглотив лечебную отраву, Старый папа мечется в жару. Ледяным дыханием конклава подступает смерть к его одру.
*** Пахнет ладаном Аддис-Абеба, вдоль по улице ослик прошёл, и от красного грунта до неба ясно слышится русский глагол. Век истаял, а ветер всё те же повторяет слова поутру: дай нам, Господи, сладкого теджа, ежедневную дай ынджеру. Оттого до сих пор не забыты, не истёрты, строги и чисты среди кладбища русские плиты и над ними родные кресты. Из лейб-гвардии нету отставки, а тоску не утопишь в вине, и стоит, не теряя осанки, капитанская тень в стороне. Так задумчиво, будто решая, что ей делать на новом веку: унестись ли в леса Парагвая или двинуть в Сибирь, к Колчаку?
*** Вылета ждали ночью, почти до трёх. За беседой успели забыть о делах, обидах. Говорили о том, что Родина – это вдох, но до чего же разным бывает выдох. Родина ежесекундно глядит на нас глазами ребёнка, бармена, стюардессы. Не хочется выдыхать углекислый газ, хотя, говорят, он полезен для роста леса. Сколько не сделано, сколько не спасено жизней, снов – а дыханье иссякнет скоро. Но кто выдыхает инертный газ ксенон, тот ни свободы не стоит, ни разговора.
*** Я хотел бы опять быть одним из вас, дорогие мои, золотые мои, но вы говорите мне: не сейчас, ещё не пройдены все слои. Эспланада, ротонда, плацкартный пир, и подвальный бар, и культурных шмар равнодушный взор. Как я с вами пил, вашей масти бракованный экземпляр. В сотни ваших телег на десятки тем я вставлял свои реплики, как умел. Если бы я мог, я бы стал никем, растворился в воздухе перемен. Как гремели дутые имена, как смотрели гуру поверх голов, как съедала их головы тишина. Никого ни разу не поборов, я один на ринге, а все ушли в потайную подсобку гонять чаи. Но ещё не пройдены все слои, и дух не очистился от земли.
*** Я рождён весёлым балагуром, у меня улыбку не отнять. Гражданам опасливым и хмурым я свои протягиваю пять. Что ж вы отвернулись, тётя-дядя, закопались в шубу, как в нору? Скуке нету места на эстраде, оттого я путаюсь и вру. Соловьи, царящие над маем, не поют в музее восковом. Я рождён весёлым краснобаем, трубадуром в стане войсковом. Тут и там просвистывают ядра, их руками лучше не лови. Ради ослепительного кадра я в чужой позирую крови. «А когда, когда прольёшь свою-то?» – спрашивают задние ряды. Будет мне и грустная минута, будет и награда за труды. Где-то ближе к мирному июлю, когда всех оплачем на миру, дурочку, заслуженную пулю встречу, как пропавшую сестру.
*** Как вместились в эту BMW, рослые, большие? Друг у друга ехали почти на голове, и маршрут показывала вьюга. Ехали у Бога в рюкзаке, будто с сельской ярмарки цыгане. По Фонтанке ехали реке и тонули в снежном океане. Будто похитители мощей, взятых на удачном абордаже – и водитель в кожаном плаще, купленном за грош на распродаже. Ехали и едем до сих пор на сто лет как проданной машине, и вступает в долгий разговор девочка, которой нет в помине. И ещё один, ещё одна прорезают воздух голосами, будто бы уже побеждена вся необратимость расставанья. Нам открыт лучистый коридор между ночью той и всякой прочей, и несёт нас глохнущий мотор сквозь скопленья снежных многоточий.
*** Больше жизни, больше бестолковой суеты под новые года. Вот мы едем в город за обновой, вот мы умираем, как вода. То есть – нет, не полностью, отчасти, на какой-то отведённый срок. Вот мы были – горести и страсти, вот мы стали – белый порошок. Вот мы исчезаем в разговорах, свежим темам место уступив. Главное, мы превратились в порох. Стало быть, однажды будет взрыв.