Мишка давно заметил: почти у всех некрасивых людей несносный характер, они злы, обидчивы, завистливы. Всё это в полной мере относилось и к жене брата. Профессии у неё не было, она никогда не работала. Приехала из Москвы в Сибирь, к дальним родственникам, чтобы найти мужа. Нашла. Но почему мужем оказался его брат, Мишка так и не понял. Однако сразу, с первых же минут общения, почувствовал её жгучую ненависть. Он пытался не обращать на это внимания, старался меньше бывать дома, болтался с новыми друзьями по улицам городка, придумывая себе занятия и развлечения. В жаркие дни ребята убегали на карьеры, где от родников образовались чистейшей воды озёра, и закупывались до пупырышек. Никогда ещё Мишка не купался так много: в холодных сибирских реках, таких как Илим, не очень-то поплескаешься. А вечером в его адрес звучала отборная брань. Каждое утро невестка, как мачеха в сказке про Золушку, давала ему кучу заданий и поручений, выполнить которые было практически невозможно. Выходить из дома мальчику разрешалось только после выполнения всех дел.
Но он убегал, не обращая внимания на крики ненавистной родственницы. Быстро привыкнув к её ругани, Мишка стал относиться к унижениям и обидам с презрительным смирением, чем приводил хозяйку дома в бешенство. Жизнь вокруг была настолько ладна и увлекательна, что злоба невестки не могла загасить в душе мальчика восторг бытия и охладить его стремление к познанию мира. Оставаясь один, Мишка философски говорил сам себе: «Ну не может же всё быть хорошо…»
Восемнадцатого июля (Миша на всю жизнь запомнил эту дату!) в пять часов утра какая-то непостижимая и непреодолимая внешняя сила заставила его подняться с постели. Никогда, даже в деревне, он не просыпался так рано, а уж если возникала подобная необходимость, то будили всей семьёй, брызгали на него холодной водой, подёргивали за ухо. Сегодня всё было иначе. Миша сам открыл глаза, сон с него спал, как тёплое одеяло, соскользнувшее на пол. Хотя мальчика немного знобило, он вышел на крыльцо не одевшись.
Рассвет золотой рыбкой плескался в ещё густой синеве небесной акватории, но уже выбрызгивался за ограничивающую линию горизонта. Над домами плыла розовая вуаль утреннего тумана. Миша сидел на крылечке, положив голову на резные перильца, задумавшись. Потом задремал и не видел, как лучи солнца осветили сонный городок, проникли в просторные дома и тесные бараки, собачьи конуры и под крышу сцены-раковины в просыпающемся парке. В солнечную симфонию этого утра гармонично вливались блики стёкол открывающихся окон в многоэтажных домах и мерцание слюдяных прожилок породы, выброшенной в высоченные горы – терриконы.
Брызнули запахи пробудившихся цветов, их сладковато-приторным благоуханием пропиталась округа. Слепящие лучи солнца разбудили голубя, дремавшего на корявой ветке старого тополя. Нарастая, как гул надвигающегося шторма, по всему видимому пространству разлилось победное ликование созвучного птичьего пения.
Миша пропустил приход нового дня, преобразившего всю его дальнейшую жизнь: не слышал криков петухов, гулких ударов копра, забивающего сваи около центральной электростанции. Днём шума стройки обычно не было слышно из-за маскирующих его непрерывно снующих, гудящих, шипящих паровозов. Но ранним утром удары копра слышны были хорошо, они разносились окрест на несколько километров, символизируя бурление рабочей жизни, ритмы стройки, надежды молодости.
Не испытывая неудобства, Миша дремал, обняв перила крылечка, как вдруг почувствовал, что кто-то рядом присел на ступеньку, обнял его за плечи и поцеловал в висок. Миша, вздрогнув, удивился: кто бы это мог быть? Ведь так его целовала только мама. Он открыл глаза. Никого не было. Солнечные лучи пригрели его, мальчик закрыл глаза и опять окунулся в дремоту. И снова кто-то поцеловал его в висок. «Может, это сон? – подумал Миша. – Ну, конечно, я сплю, мне всё это снится. Как может оказаться здесь мама? Ведь она так далеко». Но теперь он почувствовал на своих плечах чьи-то ласковые руки, уловил лёгкое дыхание.
– Мама, это ты? – спросил удивлённо Миша.
– Здравствуй, Мишаня.
Голос прозвучал тихо, но настолько явственно, что сомнений не осталось. Этот голос он узнал бы из всех голосов мира.
– Мама! – тихо позвал он.
– Я здесь, Миша, здесь…
– Но я не вижу тебя.
– А ты и не можешь меня увидеть.
– Почему?
– Потому что я умерла и теперь буду существовать в новом мире, под новым небом. Но я не могу отправиться ко Всевышнему, не повидавшись с тобой.
– Да что ты, мама, всё это сказки. Нет никакого другого мира, никакого Всевышнего нет.
– Не торопись с такими суждениями. С возрастом поймёшь свои ошибки. Какое счастье, что я тебя увидела! Но я чувствую себя виноватой, что не смогла отдать тебе всего, что могла и хотела, что не сумела поставить тебя на ноги, оставила беспомощного мальчишку сиротой.
Болезнь оказалась сильнее. Но будь уверен: в трудные минуты жизни я буду рядом.
– Я не верю в сказки, мама.
– Как тебе живётся у брата, Миша?
– Не могу привыкнуть. Вхожу в дом, а тебя в нём нет. Только эта гадюка невестка. Днём ещё ничего – убегаю из дома, а по вечерам крики, ругань. Не знаю, как мне жить.
– А что же Николай? Неужели он не может дать укорот жене? Он-то хоть знает, как она к тебе относится?
– Я его почти не вижу. Я так решил: окончу восемь классов, поступлю в строительный техникум в Иркутске. Окончу, буду работать, а потом в институт. Ты же знаешь, в школе я был лучшим учеником…
– Знаю, сынок. Я всегда тобой гордилась. Береги себя и меня не забывай. Я не оставила тебе материального достояния. Но наша сегодняшняя встреча будет тебе от меня тем ценным даром, тем свидетельством бессмертия духа человеческого, которое откроет тебе истинные смыслы человеческой жизни. Это моё наследство. Оно станет тебе руководством во все дни трудной, долгой и счастливой жизни.
Миша открыл глаза, но разглядеть ничего не смог: ослепительное солнце пристально смотрело на него. Мальчик встал, держась за перильца, и ещё раз внимательно оглядел крыльцо. Ничего необычного не заметил. Тогда он жалобно всхлипнул: «Мама!»
Тишина. Но ведь только что он разговаривал с ней. Растерянно Миша прошёл по дорожке к летней кухне и там несколько раз окликнул маму. Ответа не было.
Он вошёл в дом, разбудил брата:
– Коля, мама умерла.
Брат спросонья переспросил:
– Какая мама?
– Наша любимая мама!
– Что это ты придумал?
– Она только что была здесь.
Николай с изумлением и тревогой вглядывался в лицо младшего брата, вероятно, пытаясь разглядеть признаки нездоровья.
– Она была здесь. Мы сидели на крыльце, разговаривали, но я не видел её, узнал по голосу. Она сказала, что всех, кто на том свете, увидеть невозможно.
– Может, тебе это приснилось?
– Я разговаривал с мамой, – упрямо повторил Миша.
Невестка тоже проснулась, при последних словах ненавистного нахлебника повертела пальцем у виска. Миша со слезами выбежал из комнаты.
В полдень почтальон принёс телеграмму, в ней было только три страшных слова: «Мама умерла ночью».
ТРУДНАЯ ВСТРЕЧА
Время – та таинственная, труднопостигаемая категория бытия, которая, кажется, не может быть точно выражена никакими законами. Время может тянуться и мчаться, ускоряться и замедляться, даже становиться неподвижным. Образ неподвижного времени, точнее, бытия в Боге известен нам по русским иконам. В границах личного жизненного опыта время поддаётся приблизительному осмыслению только как часть вневременного бытия. Связанное с движением, развитием и отдельной человеческой жизни, и всей Вселенной, время имеет Божественные закономерности, постигаемые не столько рациональным умом, сколько путём развития души, стремящейся к укоренению не в преходящем мире, а в вечности.
Долго и трудно такое понимание времени, а точнее смысла жизни, обреталось Михаилом. Четвёртый десяток лет он живёт и работает в Санкт-Петербурге. Позади учёба в техникуме, работа, опять учёба, но уже по вечерам в институте, и работа, работа. Встреча с любимой женщиной, создание семьи, рождение дочерей.
Сначала казалось, что случай выбрал его из десятков таких же, как он, молодых, упорных и поставил во главе строительного управления. На важнейшей стройке страны. Случай помог преодолеть многочисленные преграды, связанные с получением жилья в Северной столице во времена советской империи. И то, что другим людям приходилось решать эту основную жизненную проблему десятки лет, а ему удалось быстро и без особого напряжения, верилось, произошло по воле случая.
Жить Михаилу в Питере, особенно в первые годы, было трудно. Он скучал по щедрому сибирскому солнцу, землякам-сибирякам, общительным и понятным, алмазным сибирским рекам и благоуханным цветам. Низкие тяжёлые облака, холодные ветры, непрерывные дожди – всё это раздражало, заставляло с грустью вспоминать край своего детства и юности. Да и люди здесь казались более замкнутыми, обособленными, ревниво оберегающими свой душевный мир.
Однако интересная работа, сложнейшие объекты, которые не имели аналогов на всём белом свете, блистательной красоты город смягчали ощущения и впечатления, и всё постепенно становилось родным. Молодость любопытна – Михаил выкраивал время на прогулки по городу, посещение музеев и театров.
Он разделил Питер на два города: исторический и обыкновенный, типовой, каких сотни в стране. Типовые кварталы для простоты называют спальными районами. Вначале и Михаил с семьёй жил в таком районе, но через несколько лет переехал в центр, в настоящий Петербург. Жить в исторической части города нелегко – как будто живёшь в музее, всё на обозрении. В спальных районах тоже не лучше: большая скученность, неудобный транспорт. Чего стоит одна дорога с работы до дома! Однако он не задумывался обо всём этом: не было времени. Смыслом его жизни была работа.
Работа, упорство и настойчивость – самое главное в профессии строителя. Михаилу стали поручать всё более значимые объекты, связанные с обороной страны. Он гордился подобным доверием и оправдывал его. Дома его не видели сутками. Но это сверхнапряжение делало его сильным, выносливым и уверенным в себе человеком. Он поднимался по служебной лестнице, получая колоссальный опыт и вкладывая его в очередную ответственную должность. Пришло время, когда Михаилу доверили руководить крупнейшим коллективом, выполнявшим сложнейшие строительные задачи. Времени на семью оставалось совсем мало. Спасибо любимому человеку, другу, жене Нине, которая понимала и заботилась о нём, взяв всю домашнюю нагрузку на себя.
Он не заметил, как две дочки окончили школу и стали невестами, вышли замуж и подарили ему четырёх внуков. Вдруг неожиданно для всех развалилась великая страна, никому стали не нужны цеха и заводы, где выпускалась военная продукция, перестали требоваться стране и сами строители. Появилось время. Михаил понял, что бóльшая часть жизни прожита, ему уже за пятьдесят. Есть возможность уйти на отдых, жить на даче, писать воспоминания и наконец-то добраться до могилки матери, что оказалась, как в старой сказке, посередине моря-океана. Это не фигура речи, это реальность двадцатого века, когда многие посёлки и деревни оказывались под водой в угоду невероятным коммунистическим прожектам. Слава богу, материнскую могилу спасли, перенесли на высокое место.
Однажды он отважился, полетел на родину, но не добрался: помешала погода. Вернулся и снова окунулся в дела. Да и как уйдёшь от них? Общество стало новым, к власти пришли другие правители. Прежние-то мало заботились о людях, всё больше на словах, а новые и про слова забыли, занялись только собой. Пенсии стали такими экономными, что жить на них невозможно и умереть нельзя: денег не хватит даже на простенький гроб и могилу. Какой уж тут отдых – тяни лямку, пока не упадёшь. Но люди верят, надеются, ждут лучшего, как и во все времена.
Михаил поседел, постарел, набрался жизненного опыта, научился думать и анализировать. Вместе с этим приобрёл множество возрастных болезней, от которых, увы, никуда не деться. Человеческий организм, как и любой механизм, имеет свойство изнашиваться: какие-то детали выходят из строя, что-то требует замены. Ничего нового в жизни не происходит, всё как у всех: детство, отрочество, юность, зрелость и старость. Только у каждого своя задача, поэтому свой срок существования на земле.
Несмотря на завещание матери, религия в жизни Михаила занимала едва ли не последнее место. Сказать точнее, вообще никакого места не занимала. Правда, он не был убеждённым атеистом, иногда в церковь заглядывал, но к церковным обрядам был равнодушен.
В Санкт-Петербурге многие церкви пережили богоборческую власть, многие сохранились с царских времён. Михаил любил ходить в собор Петра и Павла, который был почти ровесником города, здесь хоронили русских царей, начиная с Петра Великого. Часто бывал в Казанском соборе, когда-то главном общегородском храме, поражавшем величием и монументальностью, вековой историей, накрепко связанной с историей России. Но ни роскошь внутреннего убранства, ни красота богослужения почему-то не трогали душу человека, десятилетия верно служившего Отечеству.
Вера в коммунистические идеалы мало затронула Михаила. От веры в Бога он оказался далёк по другим причинам. В родной деревне не было церкви, а это чрезвычайно много значит в воспитании ребёнка. Церковь могла благотворно воздействовать на детский ум, несмотря на оголтелую атеистическую пропаганду, которую вели в школе, клубе, газетах, журналах и книгах. Михаил оправдывал себя тем, что был равнодушен к вере, потому что все вокруг были атеистами. Ему внушили, что церковный пафос – лживый, искусственный, попы всё врут, Бога нет, космонавты летали, никого не видели… Ещё в юности Михаил увлёкся театром, и именно театральный пафос послужил для него эквивалентом искренности и правды. В театре проходила часть его жизни, удовлетворялись нравственные потребности души. Это увлечение наложило отпечаток и на чувства Михаила, и на мысли, и на способ их выражения.
У него не было желания покреститься, стать воцерковленным человеком, православным, посещать богослужения. Он даже никогда об этом не думал. Но однажды, неизвестно почему, Михаилу захотелось поехать на Валаам. Много лет назад ему неоднократно предлагали профсоюзную путёвку на святой остров на Ладожском озере, но он предпочитал в выходные дни отдыхать дома. В России об этом архипелаге в центральной части Ладоги знают многие. Утверждают, что нигде нет такой природы, как на Валааме, а хвойного леса, что растёт на чудо-островах, не встретишь во всей Европе.
И вдруг возникшее желание поехать в святое место было настолько для Михаила необычным, что жена с удивлением сказала:
– Миша, ты же столько раз отказывался от этой поездки!
– А сейчас захотел. Не знаю почему. Давай съездим.
Нина обрадовалась. Она тоже не была верующей, не соблюдала постов и обрядов православной церкви, однако давно хотела побывать на Валааме, потому что много читала о нём, своими глазами хотела посмотреть на тамошние чудеса и красоты.
Купили билеты и отправились в плавание. Ночью теплоход привычно преодолевал бурные воды Ладоги, которая встречала путешественников неприветливо, раскачивала корабль так, что скрипели перегородки и обшивка корпуса, в каюте перемещались вещи. Ночью Михаилу не спалось, на землю Северного Афона он ступил уставший, разбитый, с больной головой. Несколько часов экскурсии умучили его окончательно. Михаил остановился вблизи уединённого краснокирпичного Воскресенского скита, состоящего из храма, двухэтажного келейного корпуса с мезонином и подсобного здания с баней. Горе-паломник признался жене, что отстанет от экскурсии, здесь немного отдохнёт, посидит и подождёт группу, которая скоро сюда же и вернётся.
Михаил присел на лавочку, прислонился спиной к холодной кирпичной стене, ограждавшей скит. Блаженно вытянул ноги, прикрыл глаза. Задремал ли? Тишина на острове стояла такая проникновенная, что было слышно, как в ней плещутся стрекозы. В воздухе витал едва уловимый, очень знакомый, хвойно-смолистый, какой-то родной запах, но его принадлежность Михаил вспомнить не смог. Покрутив головой в поисках источника благоухания, он увидел подошедшего к нему, вернее, неожиданно возникшего монаха. Это был высокий мужчина, с ухоженной бородой, синими, как васильки, глазами. Монашеская одежда сидела на нём ладно, была чиста и аккуратна, можно сказать, она шла ему. Монах был ещё молод, на лице ни единой морщинки, выправкой напоминал бывшего военного. В левой руке незнакомец держал чётки, сделанные из деревянных брусочков, обтянутых кожей. Подрясник прикрывала длинная без рукавов накидка с застёжкой у ворота. Мантия, как заметил Михаил, была из простой, грубой ткани. Всё одеяние было чёрным, как и положено. Однако в нём инок не выглядел отстранённым от мира. Фигура молодого чернеца была статной, величественной, взгляд – умным, внимательным и строгим.
«Почему он сел рядом?» – смутился Михаил. По словам экскурсовода, местные монахи крайне редко общаются с мирянами. Улыбнувшись про себя, Михаил вспомнил свои детские представления о монахах и вообще о церковных служителях. Тогда он был твёрдо убежден, что скит – это нечто похожее на пещеру, где сидят монахи, никуда не выходят и фанатично молятся днём и ночью, без перерывов на сон и еду.
– Здравствуйте, Михаил, – вдруг услышал он негромкий твёрдый голос.
– Здравствуйте, отче, – автоматически ответил он и в знак почтения встал со скамейки, а в голове всколыхнулась мысль: «Господи, откуда он знает моё имя?»
– Знаю, – словно читая его мысли, сказал монах. – Жду вас уже с утра.
– Меня? – с трудом пролепетал Михаил, потому что в горле от волнения пересохло.
Повинуясь жесту монаха, присел рядом.
– Нет, вы не бойтесь и ни о чём плохом не думайте. Я ни с кем вас не перепутал, я ждал, чтобы напомнить: вам пора побывать на могиле матери.
– Чьей матери? – ошеломлённо выдохнул Михаил.
– Вашей.
– На Красном Яру?
– Да, там.
Почтенного возраста мужчина смотрел на молодого монаха даже не с удивлением, а с полным непониманием. Слова и мысли в это время вихрем проносились в уме, но зацепиться за какое-то доказательство реальности и остановиться не могли. Он был удивлён, растерян, напуган. Его, прожившего такую длинную и непростую жизнь, трудно было чем-то удивить. Особенно сегодня, в новой стране с её абсурдными реалиями. Михаил был материалистом и вполне доверял научному знанию. Он не понимал и не принимал мистики, хотя бы потому, что достаточно насмотрелся на жуликов и шарлатанов, исцеляющих от всех болезней, привораживающих любовников.
Но чтобы такое случилось с ним... Вдруг отчётливо вспомнилось то трагическое летнее утро, когда мать, незримо прощаясь с сыном навсегда, предсказала маленькому Мише трудную, но долгую и счастливую жизнь. И ведь это её предсказание сбылось. А ещё она говорила о бессмертии человеческой души, об истинном смысле жизни. В сердце Михаила стало проявляться и крепнуть новое или, вернее, давнее, но забытое, пока неотчётливое чувство – веры в высшие миры и святые смыслы.
– Побывайте у матери до сентября. Она об этом очень просила, она будет ждать вас, – строго повторил монах, поднялся со скамейки и направился к скиту.
– Вы встречались с ней? А она об этом именно вас попросила? – вслед ему торопливо говорил Михаил, понимая смехотворность своих вопросов.
Монах остановился, внимательно посмотрел на Михаила, перекрестил его и негромко добавил:
– Ответы на эти вопросы ищите сами. Ищите спасения.
Через мгновение, как показалось Михаилу, монах скрылся, вернее сказать, исчез – так же быстро и таинственно, как и появился. Михаил застыл, а опомнившись, хотел догнать чернеца, но послышались голоса: это группа, где была жена, возвращалась с осмотра.
– Что с тобой? – поспешив к нему, спросила Нина, с беспокойством вглядываясь в лицо мужа. – Ты очень бледен. Сердце болит?
– Всё в порядке. Пока вы ходили, я посидел здесь на лавочке и достаточно отдохнул. Ты знаешь, я познакомился и поговорил с интересным человеком, монахом. Такой высокий, осанистый, с густой бородой, а глаза как у ребёнка – синие, доверчивые. Ты не встретила его? – с надеждой в голосе спросил Михаил.
– Нет, я никого не видела.
– Странно, он ведь пошёл вам навстречу.
Взрослый, заслуженный человек стоял рядом с женой как смущённый ребёнок. Он всегда доверял ей самые сокровенные мысли, но сейчас понимал, что не может и не должен рассказывать подробности неожиданной встречи – она, чего доброго, подумает, что у него помутился рассудок. Да и не только поэтому: мешала какая-то непреодолимая сила, как будто он дал кому-то клятву. Всё происшедшее было непостижимым – вопреки его понятиям, разуму, воспитанию. Михаила огорчало сознание того, что он никому не сможет поведать о встрече и странной просьбе монаха, невероятной по человеческим меркам осведомлённости. Откуда монах знает его имя? Откуда он знает, где могила его матери?
Медленно белый теплоход отошёл от причала. Медленно, покружившись над Монастырской бухтой, узкой полоской воды, глубоко врезанной в сушу, пролетел над островом прощальный корабельный гудок. Михаил, оставшись на палубе, поклонился изящному и простому храму Николая Чудотворца. Когда-то Александр Дюма, посетивший Валаам во время путешествия по России, сравнил эту церковку с драгоценностью, только что вынутой из бархатной шкатулки.
Потом Михаил перешёл на корму. Остров удалялся вместе с Поклонным крестом, установленным апостолом Андреем Первозванным. Ему показалось, что возле креста кто-то стоял и смотрел вслед кораблю. Постепенно всё скрылось в сумеречной мгле. Чудесный Валаам, «предивный остров, древний и святой», оставил по себе тревожную память и мучительно-непостижимые и неразрешимые вопросы.
ВОЗВРАЩЕНИЕ
У каждого человека есть малая родина. Это не та большая страна, великая своей историей, могучая славными победами, страна с гуманными законами и непоколебимым в вековых устоях народом, а маленький клочок земли, где человек родился, произнёс первые слова, научился ходить. И куда бы в дальнейшем ни бросала его судьба, в памяти навсегда остаётся лесная тропинка, сенокосные поляны, заповедные места, шум идеально стройных высоких сосен, созданных Господом специально такими, чтобы человеку было удобно из них строить и дома, и корабли.
Михаил никогда не забывал родные места: реку Илим, Красный Яр, Качинскую сопку, речку Тушаму, Кулигу и единственную в родной деревушке улицу, вытянувшуюся вдоль крутого берега Илима. И, разумеется, знаменитую поляну. Ни в одном краю, да и во всём мире, пожалуй, не было такой красивой, располагающей к встречам поляны, как перед деревней Погодаевой. Место свиданий, игр, праздников, гуляний и собраний по самым разным поводам. По вековой традиции при встрече весны и осени на ней зажигали костры. Жгучая первобытно-языческая радость охватывала людей, они приплясывали, прихлопывали, пританцовывали. Так, скорее всего, безотчётно они выражали и радость бытия, и неразрывную связь с предками, исконной традицией. Сюда приходили прощаться, здесь давали клятвы, расставаясь. Но всё это осталось только в памяти.
В действительности у него нет малой родины. Нет кусочка земли, где была деревня Погодаева с длинной улицей вдоль реки, цветущей черёмухой, сияние соцветий которой, оттенённое зелёной купой листвы, проникало в душу, озаряя и умудряя её неизбывным светом любви и красоты. Нет деревенских палисадников с цветниками, нет и самих домов – добротных, рубленных по большей части из лиственницы, а значит, вечных. Нет той самой поляны, расположенной на краю деревни и являвшейся доброй предвестницей мирного человеческого жилища. Вышел из тайги, добрался до поляны – и ты уже дома: слышны привычные звуки текущей жизни, от них, таких знакомых, душа начинает согреваться и ликовать.
Но однажды всё это исчезло, ушло под воду, словно легендарная Атлантида. Кому это понадобилось? Зачем илимская пашня, отвоеванная у тайги за триста лет по кусочку, по капельке, ушла под воду? Не понять безумцев, которые уничтожают чужой край, но невозможно простить тех, кто уничтожает собственную малую родину, прикрываясь заботой о людях и пустыми словами о «высших целях». Какие это цели, люди знают на собственном горьком опыте. Советская власть приобрела большой опыт в деле переселения не только отдельных граждан, но и целых народов.
Слова валаамского монаха глубоко запали в душу Михаила. Припоминая их, анализируя, Михаил убедил себя, что всё это ему приснилось. «Не могло же такого случиться наяву», – подсказывал ему разум. Но сердце не соглашалось с этим категоричным выводом, как будто чувствовало иные горизонты бытия. Михаил был убеждён, что не засыпал ни на секунду, он помнил, как рассматривал окрестности, наслаждался тишиной. И вдруг появился этот странный монах, который знал о могиле матери на Красном Яру. Может, это материализовались его собственные мысли? Нет, в рациональной плоскости объяснений не находилось. Для иррациональных же предположений у Михаила не хватало духовного опыта. Поэтому он принял единственно правильное решение: надо ехать! Отбросил сомнения, возражения жены, думы о болезни. В голове стучало: «Надо ехать! Надо ехать! Надо ехать!»
От Питера до Красного Яра напрямик пять тысяч километров. Но это по карте. В реальности путь туда значительно длиннее, потому что идёт кругами. Сначала нужно добраться до Москвы. Самолёт из Питера в Иркутск стал редкостью, билет на этот рейс стоит в два раза дороже, чем через Москву. Почему и отчего это происходит, никто не станет объяснять. А если кто попадётся слишком любознательный и настырный, ему ответят: «Во всём виноват рынок».
От Иркутска до Железногорска-Илимского самолёты нынче не летают: не стало малой авиации. Видимо, тоже тому рынок причиной. Все самолёты и аэропорты уничтожены, они не нужны бедным людям в бедной стране. Осталась железная дорога, слава богу, в металлолом её пока не сдали. Да ещё автодорога, что была пробита среди тайги нашими предками. Как ни крути, чтобы добраться до Красного Яра, нужно преодолеть семь тысяч километров. В один конец.
Сестра Мила из родных мест никуда не уезжала. Когда пришёл потоп, она перебралась в Новую Игирму, за сто километров от Погодаевой. Мила сумела перезахоронить мамины останки. Кладбище по распоряжению каких-то безумцев устроили на вершине Красного Яра, хорошо понимая, что добраться до него можно лишь двумя путями: на вертолёте или на катере. И тот и другой путь для простого народа дорог и труден. Сердце замирает от отчаяния, как подумаешь, что среди бескрайней водной глади, на величественном Красном Яру вынужденно пристроилось сиротливое кладбище его односельчан. Родственники наведывались сюда по великим праздникам – когда сил не было терпеть разлуку и душа просила пообщаться с родным человеком.
А прежде вершина Красного Яра была самым любимым местом сельских жителей: можно было увидеть далёкий мир, простирающийся на десятки километров окрест, поговорить со знакомыми земляками, родственниками, выпить стопку-другую, спеть песню. Но не звучат нынче песни, место это – место скорби, нелепый памятник человеческой глупости и бездуховности.
Михаил был у сестры только один раз, в марте восемьдесят девятого. Но тогда из-за непогоды и большого количества снега ему не удалось побывать на могиле матери. В тот приезд всё отталкивало его, всё было чужим, неприветливым, неузнаваемым. Да и о чём говорить: расчистили делянку в тайге, поставили дома, свезли людей из затопленных деревень и сказали: «Это будет ваша родина, любите её». Возможно, для тех, кто здесь появился на свет, это и станет малой родиной, но как быть с теми, кто ещё жив и хорошо помнит илимскую Атлантиду?
Семь тысяч километров остались позади. Михаил добрался до посёлка Брусничное. Теперь – по воде. Он стоял на берегу в ожидании катера и смотрел на реку. Вдали виднелись знакомые очертания Красного Яра. Одиннадцать километров отделяли от него. Но Михаилу казалось, что гораздо больше. Неумолимо в понятие пространства-расстояния встраивалась координата времени. А по его параметрам выходили совершенно другие расчёты. И не в теперешнем красивом посёлке, который построили уже без него, сейчас находился Михаил, заслуженно титулованный русский строитель, четырежды дед, дважды отец, глава дружной семьи, а в той далёкой, прошлой детской счастливой жизни.
От деревни до Кулиги было три километра, до Малой речки – четыре, значит, сейчас он ближе к Россохе. Он ведь часто бывал здесь! Ходил за грибами и ягодами. Но где знакомые ориентиры? Справа Качинская сопка, она вечная, ей никакая вода не страшна, а если и она уйдёт под воду, Сибири не будет.
Катер тяжело преодолевал волны, в своё время на Илиме их называли валами. Михаил крепко держался за поручень, даже пальцы занемели. Вспомнилось, как когда-то мальчишкой, переплывая на лодке Илим, он смотрел на воду, в которой отражались облака, и казалось, что судёнышко плывёт не по воде, а по облакам, по небу, в самую его глубину. По каким-то только ему, когда-то очень наблюдательному мальчишке, известным приметам и ориентирам и теперь легко узнавались прежние места, даже те, которые оказались под непроницаемой толщей воды.
Вот знакомый распадок. Весной они пилили здесь сухостой на дрова и везли домой. Вот Малая речка, здесь он пас коров, рыбачил, мечтая о дальних краях. От Малой речки рукой подать до большого погодаевского поля. Он часто вспоминал колосящиеся рожь и пшеницу, а посредине – большой зелёный луг, где они с мамой заготавливали сено для коровы Зорьки. Он с косой идёт впереди, корова послушно следует за ним. Жужжит литовка, эти звуки ликованием наполняют его душу: наконец-то он помощник! Недолгая передышка, и Мишка, как взрослый мужик, протирает лезвие травой и профессионально лёгкими небрежными движениями точильного камня поправляет косу. И вновь жужжит коса, и вновь поёт душа…
А вот здесь, возможно, их огород. Он посмотрел на воду: ничего не видно. Всё скрыто тёмной водной толщей. Грустно, печально, жалко ту давнюю детскую жизнь, когда тебя любили и ты любил, когда и хлеб был вкуснее, и чай слаще, а впереди ждала долгая-долгая счастливая жизнь…
Вот и Красный Яр. Нет уже здесь праздничной поляны, всё заросло молодым лесом. Чуть заметная тропинка ведёт к кладбищу. Михаил медленно пошёл по ней. Всё вокруг было незнакомо. Но мысль, что он находится на Красном Яру, волновала и заставляла учащённо биться сердце. В просветах между соснами виднелась густая синь воды, возмущаемая белыми барашками волн. Небо – чистейшей воды аквамарин. Больные лёгкие Михаила от воздуха, источаемого этим целебным небом, от благодатного хвойного аромата расправились, дыхание окрепло, закружилась голова. Путешественник присел на поваленное дерево, оно было тёплым.
Мамину могилку Михаил увидел во втором ряду от центральной дорожки. Встал на колени, обнял холмик, прижался к нему:
– Здравствуй, мама.
– Здравствуй, сынок. – Голос у матери был тихий, еле слышный. – Я знала, что ты придёшь.
– Прости меня, мама.
– За что?
– Я очень долго у тебя не был. Всё собирался, но дела не отпускали.
– Ну ты же здесь! Я молила Господа о нашей встрече, и Он привёл тебя ко мне.
– Да, мама, твою просьбу мне передал случайно встреченный на Валааме монах.
– Как ты живёшь, сынок?
– Живу как многие. У меня хорошая жена, двое детей, внуки. Я им рассказываю о тебе, о нашей деревне. А ты как живёшь?
– Скучно здесь, Миша. Очень редко здесь бывают люди.
– А зачем они тебе?
– А как же, сынок, с людьми-то веселее… Ты береги себя, Мишаня, не простудись. Одет ты уж больно легко, не по погоде…
Он ещё долго лежал на могиле матери, поглаживая ладонью земляной холмик, словно её родную голову. Потом встал, подошёл к краю обрыва, уцепился за тонкую молодую сосну и, наклонившись над обрывом, долго смотрел на то место, где была его деревня, пристально, до рези в глазах, словно хотел навсегда запомнить и унести с собой то, что было ему дороже всего на свете.
В середине октября Михаил получил письмо от сестры Милы:
«Здравствуй, мой дорогой Мишенька. Какое счастье, что мы побывали на могилке у мамы в конце августа. Буквально после нашей поездки погода стала портиться. На море пошли такие валы, что не только моторки, но и катера перестали ходить. Ко всем этим бедам восьмого сентября в районе Ярского залива утонул катер, на борту которого находилось восемь мужчин. Не могут найти ни следов катера, ни мужчин. Несмотря на ненастье, ищут. А погода
всё свирепей, уже снег пошёл, даже у нас он ранний, шуга по речкам поплыла, а при шуге какое плавание?
Да никто и не плавает, МЧС запретило появляться на воде. А нам, наверное, Господь помог, назначил время у мамы побывать.
Целую тебя. Мила».
Михаил вышел на балкон. Ночь бережно обняла Петербург, в глубине неба светились звёзды. Он поднял голову, увидев падающую звезду, вспомнил монаха: «Откуда тот человек мог знать, что в сентябре я не доберусь до маминой могилки? Неужели и вправду люди способны знать о будущем? Неужели есть что-то большее за пределами сознания и времени, а может, это мама оберегает меня и ведёт по жизни, помогая обходить препятствия, предупреждая о них заранее? Конечно, мама! Только бессмертной материнской любви такое по силам».
И впервые Михаил перекрестился не механически, а с какой-то осознанной, великой благодарностью. И поклонился не только небу и всему миру, а чему-то надмирному, для него пока непостижимому, но, без сомнения, великому, милосердному и спасительному.
2012–2015 гг.
Но он убегал, не обращая внимания на крики ненавистной родственницы. Быстро привыкнув к её ругани, Мишка стал относиться к унижениям и обидам с презрительным смирением, чем приводил хозяйку дома в бешенство. Жизнь вокруг была настолько ладна и увлекательна, что злоба невестки не могла загасить в душе мальчика восторг бытия и охладить его стремление к познанию мира. Оставаясь один, Мишка философски говорил сам себе: «Ну не может же всё быть хорошо…»
Восемнадцатого июля (Миша на всю жизнь запомнил эту дату!) в пять часов утра какая-то непостижимая и непреодолимая внешняя сила заставила его подняться с постели. Никогда, даже в деревне, он не просыпался так рано, а уж если возникала подобная необходимость, то будили всей семьёй, брызгали на него холодной водой, подёргивали за ухо. Сегодня всё было иначе. Миша сам открыл глаза, сон с него спал, как тёплое одеяло, соскользнувшее на пол. Хотя мальчика немного знобило, он вышел на крыльцо не одевшись.
Рассвет золотой рыбкой плескался в ещё густой синеве небесной акватории, но уже выбрызгивался за ограничивающую линию горизонта. Над домами плыла розовая вуаль утреннего тумана. Миша сидел на крылечке, положив голову на резные перильца, задумавшись. Потом задремал и не видел, как лучи солнца осветили сонный городок, проникли в просторные дома и тесные бараки, собачьи конуры и под крышу сцены-раковины в просыпающемся парке. В солнечную симфонию этого утра гармонично вливались блики стёкол открывающихся окон в многоэтажных домах и мерцание слюдяных прожилок породы, выброшенной в высоченные горы – терриконы.
Брызнули запахи пробудившихся цветов, их сладковато-приторным благоуханием пропиталась округа. Слепящие лучи солнца разбудили голубя, дремавшего на корявой ветке старого тополя. Нарастая, как гул надвигающегося шторма, по всему видимому пространству разлилось победное ликование созвучного птичьего пения.
Миша пропустил приход нового дня, преобразившего всю его дальнейшую жизнь: не слышал криков петухов, гулких ударов копра, забивающего сваи около центральной электростанции. Днём шума стройки обычно не было слышно из-за маскирующих его непрерывно снующих, гудящих, шипящих паровозов. Но ранним утром удары копра слышны были хорошо, они разносились окрест на несколько километров, символизируя бурление рабочей жизни, ритмы стройки, надежды молодости.
Не испытывая неудобства, Миша дремал, обняв перила крылечка, как вдруг почувствовал, что кто-то рядом присел на ступеньку, обнял его за плечи и поцеловал в висок. Миша, вздрогнув, удивился: кто бы это мог быть? Ведь так его целовала только мама. Он открыл глаза. Никого не было. Солнечные лучи пригрели его, мальчик закрыл глаза и опять окунулся в дремоту. И снова кто-то поцеловал его в висок. «Может, это сон? – подумал Миша. – Ну, конечно, я сплю, мне всё это снится. Как может оказаться здесь мама? Ведь она так далеко». Но теперь он почувствовал на своих плечах чьи-то ласковые руки, уловил лёгкое дыхание.
– Мама, это ты? – спросил удивлённо Миша.
– Здравствуй, Мишаня.
Голос прозвучал тихо, но настолько явственно, что сомнений не осталось. Этот голос он узнал бы из всех голосов мира.
– Мама! – тихо позвал он.
– Я здесь, Миша, здесь…
– Но я не вижу тебя.
– А ты и не можешь меня увидеть.
– Почему?
– Потому что я умерла и теперь буду существовать в новом мире, под новым небом. Но я не могу отправиться ко Всевышнему, не повидавшись с тобой.
– Да что ты, мама, всё это сказки. Нет никакого другого мира, никакого Всевышнего нет.
– Не торопись с такими суждениями. С возрастом поймёшь свои ошибки. Какое счастье, что я тебя увидела! Но я чувствую себя виноватой, что не смогла отдать тебе всего, что могла и хотела, что не сумела поставить тебя на ноги, оставила беспомощного мальчишку сиротой.
Болезнь оказалась сильнее. Но будь уверен: в трудные минуты жизни я буду рядом.
– Я не верю в сказки, мама.
– Как тебе живётся у брата, Миша?
– Не могу привыкнуть. Вхожу в дом, а тебя в нём нет. Только эта гадюка невестка. Днём ещё ничего – убегаю из дома, а по вечерам крики, ругань. Не знаю, как мне жить.
– А что же Николай? Неужели он не может дать укорот жене? Он-то хоть знает, как она к тебе относится?
– Я его почти не вижу. Я так решил: окончу восемь классов, поступлю в строительный техникум в Иркутске. Окончу, буду работать, а потом в институт. Ты же знаешь, в школе я был лучшим учеником…
– Знаю, сынок. Я всегда тобой гордилась. Береги себя и меня не забывай. Я не оставила тебе материального достояния. Но наша сегодняшняя встреча будет тебе от меня тем ценным даром, тем свидетельством бессмертия духа человеческого, которое откроет тебе истинные смыслы человеческой жизни. Это моё наследство. Оно станет тебе руководством во все дни трудной, долгой и счастливой жизни.
Миша открыл глаза, но разглядеть ничего не смог: ослепительное солнце пристально смотрело на него. Мальчик встал, держась за перильца, и ещё раз внимательно оглядел крыльцо. Ничего необычного не заметил. Тогда он жалобно всхлипнул: «Мама!»
Тишина. Но ведь только что он разговаривал с ней. Растерянно Миша прошёл по дорожке к летней кухне и там несколько раз окликнул маму. Ответа не было.
Он вошёл в дом, разбудил брата:
– Коля, мама умерла.
Брат спросонья переспросил:
– Какая мама?
– Наша любимая мама!
– Что это ты придумал?
– Она только что была здесь.
Николай с изумлением и тревогой вглядывался в лицо младшего брата, вероятно, пытаясь разглядеть признаки нездоровья.
– Она была здесь. Мы сидели на крыльце, разговаривали, но я не видел её, узнал по голосу. Она сказала, что всех, кто на том свете, увидеть невозможно.
– Может, тебе это приснилось?
– Я разговаривал с мамой, – упрямо повторил Миша.
Невестка тоже проснулась, при последних словах ненавистного нахлебника повертела пальцем у виска. Миша со слезами выбежал из комнаты.
В полдень почтальон принёс телеграмму, в ней было только три страшных слова: «Мама умерла ночью».
ТРУДНАЯ ВСТРЕЧА
Время – та таинственная, труднопостигаемая категория бытия, которая, кажется, не может быть точно выражена никакими законами. Время может тянуться и мчаться, ускоряться и замедляться, даже становиться неподвижным. Образ неподвижного времени, точнее, бытия в Боге известен нам по русским иконам. В границах личного жизненного опыта время поддаётся приблизительному осмыслению только как часть вневременного бытия. Связанное с движением, развитием и отдельной человеческой жизни, и всей Вселенной, время имеет Божественные закономерности, постигаемые не столько рациональным умом, сколько путём развития души, стремящейся к укоренению не в преходящем мире, а в вечности.
Долго и трудно такое понимание времени, а точнее смысла жизни, обреталось Михаилом. Четвёртый десяток лет он живёт и работает в Санкт-Петербурге. Позади учёба в техникуме, работа, опять учёба, но уже по вечерам в институте, и работа, работа. Встреча с любимой женщиной, создание семьи, рождение дочерей.
Сначала казалось, что случай выбрал его из десятков таких же, как он, молодых, упорных и поставил во главе строительного управления. На важнейшей стройке страны. Случай помог преодолеть многочисленные преграды, связанные с получением жилья в Северной столице во времена советской империи. И то, что другим людям приходилось решать эту основную жизненную проблему десятки лет, а ему удалось быстро и без особого напряжения, верилось, произошло по воле случая.
Жить Михаилу в Питере, особенно в первые годы, было трудно. Он скучал по щедрому сибирскому солнцу, землякам-сибирякам, общительным и понятным, алмазным сибирским рекам и благоуханным цветам. Низкие тяжёлые облака, холодные ветры, непрерывные дожди – всё это раздражало, заставляло с грустью вспоминать край своего детства и юности. Да и люди здесь казались более замкнутыми, обособленными, ревниво оберегающими свой душевный мир.
Однако интересная работа, сложнейшие объекты, которые не имели аналогов на всём белом свете, блистательной красоты город смягчали ощущения и впечатления, и всё постепенно становилось родным. Молодость любопытна – Михаил выкраивал время на прогулки по городу, посещение музеев и театров.
Он разделил Питер на два города: исторический и обыкновенный, типовой, каких сотни в стране. Типовые кварталы для простоты называют спальными районами. Вначале и Михаил с семьёй жил в таком районе, но через несколько лет переехал в центр, в настоящий Петербург. Жить в исторической части города нелегко – как будто живёшь в музее, всё на обозрении. В спальных районах тоже не лучше: большая скученность, неудобный транспорт. Чего стоит одна дорога с работы до дома! Однако он не задумывался обо всём этом: не было времени. Смыслом его жизни была работа.
Работа, упорство и настойчивость – самое главное в профессии строителя. Михаилу стали поручать всё более значимые объекты, связанные с обороной страны. Он гордился подобным доверием и оправдывал его. Дома его не видели сутками. Но это сверхнапряжение делало его сильным, выносливым и уверенным в себе человеком. Он поднимался по служебной лестнице, получая колоссальный опыт и вкладывая его в очередную ответственную должность. Пришло время, когда Михаилу доверили руководить крупнейшим коллективом, выполнявшим сложнейшие строительные задачи. Времени на семью оставалось совсем мало. Спасибо любимому человеку, другу, жене Нине, которая понимала и заботилась о нём, взяв всю домашнюю нагрузку на себя.
Он не заметил, как две дочки окончили школу и стали невестами, вышли замуж и подарили ему четырёх внуков. Вдруг неожиданно для всех развалилась великая страна, никому стали не нужны цеха и заводы, где выпускалась военная продукция, перестали требоваться стране и сами строители. Появилось время. Михаил понял, что бóльшая часть жизни прожита, ему уже за пятьдесят. Есть возможность уйти на отдых, жить на даче, писать воспоминания и наконец-то добраться до могилки матери, что оказалась, как в старой сказке, посередине моря-океана. Это не фигура речи, это реальность двадцатого века, когда многие посёлки и деревни оказывались под водой в угоду невероятным коммунистическим прожектам. Слава богу, материнскую могилу спасли, перенесли на высокое место.
Однажды он отважился, полетел на родину, но не добрался: помешала погода. Вернулся и снова окунулся в дела. Да и как уйдёшь от них? Общество стало новым, к власти пришли другие правители. Прежние-то мало заботились о людях, всё больше на словах, а новые и про слова забыли, занялись только собой. Пенсии стали такими экономными, что жить на них невозможно и умереть нельзя: денег не хватит даже на простенький гроб и могилу. Какой уж тут отдых – тяни лямку, пока не упадёшь. Но люди верят, надеются, ждут лучшего, как и во все времена.
Михаил поседел, постарел, набрался жизненного опыта, научился думать и анализировать. Вместе с этим приобрёл множество возрастных болезней, от которых, увы, никуда не деться. Человеческий организм, как и любой механизм, имеет свойство изнашиваться: какие-то детали выходят из строя, что-то требует замены. Ничего нового в жизни не происходит, всё как у всех: детство, отрочество, юность, зрелость и старость. Только у каждого своя задача, поэтому свой срок существования на земле.
Несмотря на завещание матери, религия в жизни Михаила занимала едва ли не последнее место. Сказать точнее, вообще никакого места не занимала. Правда, он не был убеждённым атеистом, иногда в церковь заглядывал, но к церковным обрядам был равнодушен.
В Санкт-Петербурге многие церкви пережили богоборческую власть, многие сохранились с царских времён. Михаил любил ходить в собор Петра и Павла, который был почти ровесником города, здесь хоронили русских царей, начиная с Петра Великого. Часто бывал в Казанском соборе, когда-то главном общегородском храме, поражавшем величием и монументальностью, вековой историей, накрепко связанной с историей России. Но ни роскошь внутреннего убранства, ни красота богослужения почему-то не трогали душу человека, десятилетия верно служившего Отечеству.
Вера в коммунистические идеалы мало затронула Михаила. От веры в Бога он оказался далёк по другим причинам. В родной деревне не было церкви, а это чрезвычайно много значит в воспитании ребёнка. Церковь могла благотворно воздействовать на детский ум, несмотря на оголтелую атеистическую пропаганду, которую вели в школе, клубе, газетах, журналах и книгах. Михаил оправдывал себя тем, что был равнодушен к вере, потому что все вокруг были атеистами. Ему внушили, что церковный пафос – лживый, искусственный, попы всё врут, Бога нет, космонавты летали, никого не видели… Ещё в юности Михаил увлёкся театром, и именно театральный пафос послужил для него эквивалентом искренности и правды. В театре проходила часть его жизни, удовлетворялись нравственные потребности души. Это увлечение наложило отпечаток и на чувства Михаила, и на мысли, и на способ их выражения.
У него не было желания покреститься, стать воцерковленным человеком, православным, посещать богослужения. Он даже никогда об этом не думал. Но однажды, неизвестно почему, Михаилу захотелось поехать на Валаам. Много лет назад ему неоднократно предлагали профсоюзную путёвку на святой остров на Ладожском озере, но он предпочитал в выходные дни отдыхать дома. В России об этом архипелаге в центральной части Ладоги знают многие. Утверждают, что нигде нет такой природы, как на Валааме, а хвойного леса, что растёт на чудо-островах, не встретишь во всей Европе.
И вдруг возникшее желание поехать в святое место было настолько для Михаила необычным, что жена с удивлением сказала:
– Миша, ты же столько раз отказывался от этой поездки!
– А сейчас захотел. Не знаю почему. Давай съездим.
Нина обрадовалась. Она тоже не была верующей, не соблюдала постов и обрядов православной церкви, однако давно хотела побывать на Валааме, потому что много читала о нём, своими глазами хотела посмотреть на тамошние чудеса и красоты.
Купили билеты и отправились в плавание. Ночью теплоход привычно преодолевал бурные воды Ладоги, которая встречала путешественников неприветливо, раскачивала корабль так, что скрипели перегородки и обшивка корпуса, в каюте перемещались вещи. Ночью Михаилу не спалось, на землю Северного Афона он ступил уставший, разбитый, с больной головой. Несколько часов экскурсии умучили его окончательно. Михаил остановился вблизи уединённого краснокирпичного Воскресенского скита, состоящего из храма, двухэтажного келейного корпуса с мезонином и подсобного здания с баней. Горе-паломник признался жене, что отстанет от экскурсии, здесь немного отдохнёт, посидит и подождёт группу, которая скоро сюда же и вернётся.
Михаил присел на лавочку, прислонился спиной к холодной кирпичной стене, ограждавшей скит. Блаженно вытянул ноги, прикрыл глаза. Задремал ли? Тишина на острове стояла такая проникновенная, что было слышно, как в ней плещутся стрекозы. В воздухе витал едва уловимый, очень знакомый, хвойно-смолистый, какой-то родной запах, но его принадлежность Михаил вспомнить не смог. Покрутив головой в поисках источника благоухания, он увидел подошедшего к нему, вернее, неожиданно возникшего монаха. Это был высокий мужчина, с ухоженной бородой, синими, как васильки, глазами. Монашеская одежда сидела на нём ладно, была чиста и аккуратна, можно сказать, она шла ему. Монах был ещё молод, на лице ни единой морщинки, выправкой напоминал бывшего военного. В левой руке незнакомец держал чётки, сделанные из деревянных брусочков, обтянутых кожей. Подрясник прикрывала длинная без рукавов накидка с застёжкой у ворота. Мантия, как заметил Михаил, была из простой, грубой ткани. Всё одеяние было чёрным, как и положено. Однако в нём инок не выглядел отстранённым от мира. Фигура молодого чернеца была статной, величественной, взгляд – умным, внимательным и строгим.
«Почему он сел рядом?» – смутился Михаил. По словам экскурсовода, местные монахи крайне редко общаются с мирянами. Улыбнувшись про себя, Михаил вспомнил свои детские представления о монахах и вообще о церковных служителях. Тогда он был твёрдо убежден, что скит – это нечто похожее на пещеру, где сидят монахи, никуда не выходят и фанатично молятся днём и ночью, без перерывов на сон и еду.
– Здравствуйте, Михаил, – вдруг услышал он негромкий твёрдый голос.
– Здравствуйте, отче, – автоматически ответил он и в знак почтения встал со скамейки, а в голове всколыхнулась мысль: «Господи, откуда он знает моё имя?»
– Знаю, – словно читая его мысли, сказал монах. – Жду вас уже с утра.
– Меня? – с трудом пролепетал Михаил, потому что в горле от волнения пересохло.
Повинуясь жесту монаха, присел рядом.
– Нет, вы не бойтесь и ни о чём плохом не думайте. Я ни с кем вас не перепутал, я ждал, чтобы напомнить: вам пора побывать на могиле матери.
– Чьей матери? – ошеломлённо выдохнул Михаил.
– Вашей.
– На Красном Яру?
– Да, там.
Почтенного возраста мужчина смотрел на молодого монаха даже не с удивлением, а с полным непониманием. Слова и мысли в это время вихрем проносились в уме, но зацепиться за какое-то доказательство реальности и остановиться не могли. Он был удивлён, растерян, напуган. Его, прожившего такую длинную и непростую жизнь, трудно было чем-то удивить. Особенно сегодня, в новой стране с её абсурдными реалиями. Михаил был материалистом и вполне доверял научному знанию. Он не понимал и не принимал мистики, хотя бы потому, что достаточно насмотрелся на жуликов и шарлатанов, исцеляющих от всех болезней, привораживающих любовников.
Но чтобы такое случилось с ним... Вдруг отчётливо вспомнилось то трагическое летнее утро, когда мать, незримо прощаясь с сыном навсегда, предсказала маленькому Мише трудную, но долгую и счастливую жизнь. И ведь это её предсказание сбылось. А ещё она говорила о бессмертии человеческой души, об истинном смысле жизни. В сердце Михаила стало проявляться и крепнуть новое или, вернее, давнее, но забытое, пока неотчётливое чувство – веры в высшие миры и святые смыслы.
– Побывайте у матери до сентября. Она об этом очень просила, она будет ждать вас, – строго повторил монах, поднялся со скамейки и направился к скиту.
– Вы встречались с ней? А она об этом именно вас попросила? – вслед ему торопливо говорил Михаил, понимая смехотворность своих вопросов.
Монах остановился, внимательно посмотрел на Михаила, перекрестил его и негромко добавил:
– Ответы на эти вопросы ищите сами. Ищите спасения.
Через мгновение, как показалось Михаилу, монах скрылся, вернее сказать, исчез – так же быстро и таинственно, как и появился. Михаил застыл, а опомнившись, хотел догнать чернеца, но послышались голоса: это группа, где была жена, возвращалась с осмотра.
– Что с тобой? – поспешив к нему, спросила Нина, с беспокойством вглядываясь в лицо мужа. – Ты очень бледен. Сердце болит?
– Всё в порядке. Пока вы ходили, я посидел здесь на лавочке и достаточно отдохнул. Ты знаешь, я познакомился и поговорил с интересным человеком, монахом. Такой высокий, осанистый, с густой бородой, а глаза как у ребёнка – синие, доверчивые. Ты не встретила его? – с надеждой в голосе спросил Михаил.
– Нет, я никого не видела.
– Странно, он ведь пошёл вам навстречу.
Взрослый, заслуженный человек стоял рядом с женой как смущённый ребёнок. Он всегда доверял ей самые сокровенные мысли, но сейчас понимал, что не может и не должен рассказывать подробности неожиданной встречи – она, чего доброго, подумает, что у него помутился рассудок. Да и не только поэтому: мешала какая-то непреодолимая сила, как будто он дал кому-то клятву. Всё происшедшее было непостижимым – вопреки его понятиям, разуму, воспитанию. Михаила огорчало сознание того, что он никому не сможет поведать о встрече и странной просьбе монаха, невероятной по человеческим меркам осведомлённости. Откуда монах знает его имя? Откуда он знает, где могила его матери?
Медленно белый теплоход отошёл от причала. Медленно, покружившись над Монастырской бухтой, узкой полоской воды, глубоко врезанной в сушу, пролетел над островом прощальный корабельный гудок. Михаил, оставшись на палубе, поклонился изящному и простому храму Николая Чудотворца. Когда-то Александр Дюма, посетивший Валаам во время путешествия по России, сравнил эту церковку с драгоценностью, только что вынутой из бархатной шкатулки.
Потом Михаил перешёл на корму. Остров удалялся вместе с Поклонным крестом, установленным апостолом Андреем Первозванным. Ему показалось, что возле креста кто-то стоял и смотрел вслед кораблю. Постепенно всё скрылось в сумеречной мгле. Чудесный Валаам, «предивный остров, древний и святой», оставил по себе тревожную память и мучительно-непостижимые и неразрешимые вопросы.
ВОЗВРАЩЕНИЕ
У каждого человека есть малая родина. Это не та большая страна, великая своей историей, могучая славными победами, страна с гуманными законами и непоколебимым в вековых устоях народом, а маленький клочок земли, где человек родился, произнёс первые слова, научился ходить. И куда бы в дальнейшем ни бросала его судьба, в памяти навсегда остаётся лесная тропинка, сенокосные поляны, заповедные места, шум идеально стройных высоких сосен, созданных Господом специально такими, чтобы человеку было удобно из них строить и дома, и корабли.
Михаил никогда не забывал родные места: реку Илим, Красный Яр, Качинскую сопку, речку Тушаму, Кулигу и единственную в родной деревушке улицу, вытянувшуюся вдоль крутого берега Илима. И, разумеется, знаменитую поляну. Ни в одном краю, да и во всём мире, пожалуй, не было такой красивой, располагающей к встречам поляны, как перед деревней Погодаевой. Место свиданий, игр, праздников, гуляний и собраний по самым разным поводам. По вековой традиции при встрече весны и осени на ней зажигали костры. Жгучая первобытно-языческая радость охватывала людей, они приплясывали, прихлопывали, пританцовывали. Так, скорее всего, безотчётно они выражали и радость бытия, и неразрывную связь с предками, исконной традицией. Сюда приходили прощаться, здесь давали клятвы, расставаясь. Но всё это осталось только в памяти.
В действительности у него нет малой родины. Нет кусочка земли, где была деревня Погодаева с длинной улицей вдоль реки, цветущей черёмухой, сияние соцветий которой, оттенённое зелёной купой листвы, проникало в душу, озаряя и умудряя её неизбывным светом любви и красоты. Нет деревенских палисадников с цветниками, нет и самих домов – добротных, рубленных по большей части из лиственницы, а значит, вечных. Нет той самой поляны, расположенной на краю деревни и являвшейся доброй предвестницей мирного человеческого жилища. Вышел из тайги, добрался до поляны – и ты уже дома: слышны привычные звуки текущей жизни, от них, таких знакомых, душа начинает согреваться и ликовать.
Но однажды всё это исчезло, ушло под воду, словно легендарная Атлантида. Кому это понадобилось? Зачем илимская пашня, отвоеванная у тайги за триста лет по кусочку, по капельке, ушла под воду? Не понять безумцев, которые уничтожают чужой край, но невозможно простить тех, кто уничтожает собственную малую родину, прикрываясь заботой о людях и пустыми словами о «высших целях». Какие это цели, люди знают на собственном горьком опыте. Советская власть приобрела большой опыт в деле переселения не только отдельных граждан, но и целых народов.
Слова валаамского монаха глубоко запали в душу Михаила. Припоминая их, анализируя, Михаил убедил себя, что всё это ему приснилось. «Не могло же такого случиться наяву», – подсказывал ему разум. Но сердце не соглашалось с этим категоричным выводом, как будто чувствовало иные горизонты бытия. Михаил был убеждён, что не засыпал ни на секунду, он помнил, как рассматривал окрестности, наслаждался тишиной. И вдруг появился этот странный монах, который знал о могиле матери на Красном Яру. Может, это материализовались его собственные мысли? Нет, в рациональной плоскости объяснений не находилось. Для иррациональных же предположений у Михаила не хватало духовного опыта. Поэтому он принял единственно правильное решение: надо ехать! Отбросил сомнения, возражения жены, думы о болезни. В голове стучало: «Надо ехать! Надо ехать! Надо ехать!»
От Питера до Красного Яра напрямик пять тысяч километров. Но это по карте. В реальности путь туда значительно длиннее, потому что идёт кругами. Сначала нужно добраться до Москвы. Самолёт из Питера в Иркутск стал редкостью, билет на этот рейс стоит в два раза дороже, чем через Москву. Почему и отчего это происходит, никто не станет объяснять. А если кто попадётся слишком любознательный и настырный, ему ответят: «Во всём виноват рынок».
От Иркутска до Железногорска-Илимского самолёты нынче не летают: не стало малой авиации. Видимо, тоже тому рынок причиной. Все самолёты и аэропорты уничтожены, они не нужны бедным людям в бедной стране. Осталась железная дорога, слава богу, в металлолом её пока не сдали. Да ещё автодорога, что была пробита среди тайги нашими предками. Как ни крути, чтобы добраться до Красного Яра, нужно преодолеть семь тысяч километров. В один конец.
Сестра Мила из родных мест никуда не уезжала. Когда пришёл потоп, она перебралась в Новую Игирму, за сто километров от Погодаевой. Мила сумела перезахоронить мамины останки. Кладбище по распоряжению каких-то безумцев устроили на вершине Красного Яра, хорошо понимая, что добраться до него можно лишь двумя путями: на вертолёте или на катере. И тот и другой путь для простого народа дорог и труден. Сердце замирает от отчаяния, как подумаешь, что среди бескрайней водной глади, на величественном Красном Яру вынужденно пристроилось сиротливое кладбище его односельчан. Родственники наведывались сюда по великим праздникам – когда сил не было терпеть разлуку и душа просила пообщаться с родным человеком.
А прежде вершина Красного Яра была самым любимым местом сельских жителей: можно было увидеть далёкий мир, простирающийся на десятки километров окрест, поговорить со знакомыми земляками, родственниками, выпить стопку-другую, спеть песню. Но не звучат нынче песни, место это – место скорби, нелепый памятник человеческой глупости и бездуховности.
Михаил был у сестры только один раз, в марте восемьдесят девятого. Но тогда из-за непогоды и большого количества снега ему не удалось побывать на могиле матери. В тот приезд всё отталкивало его, всё было чужим, неприветливым, неузнаваемым. Да и о чём говорить: расчистили делянку в тайге, поставили дома, свезли людей из затопленных деревень и сказали: «Это будет ваша родина, любите её». Возможно, для тех, кто здесь появился на свет, это и станет малой родиной, но как быть с теми, кто ещё жив и хорошо помнит илимскую Атлантиду?
Семь тысяч километров остались позади. Михаил добрался до посёлка Брусничное. Теперь – по воде. Он стоял на берегу в ожидании катера и смотрел на реку. Вдали виднелись знакомые очертания Красного Яра. Одиннадцать километров отделяли от него. Но Михаилу казалось, что гораздо больше. Неумолимо в понятие пространства-расстояния встраивалась координата времени. А по его параметрам выходили совершенно другие расчёты. И не в теперешнем красивом посёлке, который построили уже без него, сейчас находился Михаил, заслуженно титулованный русский строитель, четырежды дед, дважды отец, глава дружной семьи, а в той далёкой, прошлой детской счастливой жизни.
От деревни до Кулиги было три километра, до Малой речки – четыре, значит, сейчас он ближе к Россохе. Он ведь часто бывал здесь! Ходил за грибами и ягодами. Но где знакомые ориентиры? Справа Качинская сопка, она вечная, ей никакая вода не страшна, а если и она уйдёт под воду, Сибири не будет.
Катер тяжело преодолевал волны, в своё время на Илиме их называли валами. Михаил крепко держался за поручень, даже пальцы занемели. Вспомнилось, как когда-то мальчишкой, переплывая на лодке Илим, он смотрел на воду, в которой отражались облака, и казалось, что судёнышко плывёт не по воде, а по облакам, по небу, в самую его глубину. По каким-то только ему, когда-то очень наблюдательному мальчишке, известным приметам и ориентирам и теперь легко узнавались прежние места, даже те, которые оказались под непроницаемой толщей воды.
Вот знакомый распадок. Весной они пилили здесь сухостой на дрова и везли домой. Вот Малая речка, здесь он пас коров, рыбачил, мечтая о дальних краях. От Малой речки рукой подать до большого погодаевского поля. Он часто вспоминал колосящиеся рожь и пшеницу, а посредине – большой зелёный луг, где они с мамой заготавливали сено для коровы Зорьки. Он с косой идёт впереди, корова послушно следует за ним. Жужжит литовка, эти звуки ликованием наполняют его душу: наконец-то он помощник! Недолгая передышка, и Мишка, как взрослый мужик, протирает лезвие травой и профессионально лёгкими небрежными движениями точильного камня поправляет косу. И вновь жужжит коса, и вновь поёт душа…
А вот здесь, возможно, их огород. Он посмотрел на воду: ничего не видно. Всё скрыто тёмной водной толщей. Грустно, печально, жалко ту давнюю детскую жизнь, когда тебя любили и ты любил, когда и хлеб был вкуснее, и чай слаще, а впереди ждала долгая-долгая счастливая жизнь…
Вот и Красный Яр. Нет уже здесь праздничной поляны, всё заросло молодым лесом. Чуть заметная тропинка ведёт к кладбищу. Михаил медленно пошёл по ней. Всё вокруг было незнакомо. Но мысль, что он находится на Красном Яру, волновала и заставляла учащённо биться сердце. В просветах между соснами виднелась густая синь воды, возмущаемая белыми барашками волн. Небо – чистейшей воды аквамарин. Больные лёгкие Михаила от воздуха, источаемого этим целебным небом, от благодатного хвойного аромата расправились, дыхание окрепло, закружилась голова. Путешественник присел на поваленное дерево, оно было тёплым.
Мамину могилку Михаил увидел во втором ряду от центральной дорожки. Встал на колени, обнял холмик, прижался к нему:
– Здравствуй, мама.
– Здравствуй, сынок. – Голос у матери был тихий, еле слышный. – Я знала, что ты придёшь.
– Прости меня, мама.
– За что?
– Я очень долго у тебя не был. Всё собирался, но дела не отпускали.
– Ну ты же здесь! Я молила Господа о нашей встрече, и Он привёл тебя ко мне.
– Да, мама, твою просьбу мне передал случайно встреченный на Валааме монах.
– Как ты живёшь, сынок?
– Живу как многие. У меня хорошая жена, двое детей, внуки. Я им рассказываю о тебе, о нашей деревне. А ты как живёшь?
– Скучно здесь, Миша. Очень редко здесь бывают люди.
– А зачем они тебе?
– А как же, сынок, с людьми-то веселее… Ты береги себя, Мишаня, не простудись. Одет ты уж больно легко, не по погоде…
Он ещё долго лежал на могиле матери, поглаживая ладонью земляной холмик, словно её родную голову. Потом встал, подошёл к краю обрыва, уцепился за тонкую молодую сосну и, наклонившись над обрывом, долго смотрел на то место, где была его деревня, пристально, до рези в глазах, словно хотел навсегда запомнить и унести с собой то, что было ему дороже всего на свете.
В середине октября Михаил получил письмо от сестры Милы:
«Здравствуй, мой дорогой Мишенька. Какое счастье, что мы побывали на могилке у мамы в конце августа. Буквально после нашей поездки погода стала портиться. На море пошли такие валы, что не только моторки, но и катера перестали ходить. Ко всем этим бедам восьмого сентября в районе Ярского залива утонул катер, на борту которого находилось восемь мужчин. Не могут найти ни следов катера, ни мужчин. Несмотря на ненастье, ищут. А погода
всё свирепей, уже снег пошёл, даже у нас он ранний, шуга по речкам поплыла, а при шуге какое плавание?
Да никто и не плавает, МЧС запретило появляться на воде. А нам, наверное, Господь помог, назначил время у мамы побывать.
Целую тебя. Мила».
Михаил вышел на балкон. Ночь бережно обняла Петербург, в глубине неба светились звёзды. Он поднял голову, увидев падающую звезду, вспомнил монаха: «Откуда тот человек мог знать, что в сентябре я не доберусь до маминой могилки? Неужели и вправду люди способны знать о будущем? Неужели есть что-то большее за пределами сознания и времени, а может, это мама оберегает меня и ведёт по жизни, помогая обходить препятствия, предупреждая о них заранее? Конечно, мама! Только бессмертной материнской любви такое по силам».
И впервые Михаил перекрестился не механически, а с какой-то осознанной, великой благодарностью. И поклонился не только небу и всему миру, а чему-то надмирному, для него пока непостижимому, но, без сомнения, великому, милосердному и спасительному.
2012–2015 гг.
Назад |