Людмила Танкова. Назови имя и путь свой. Повесть ч. 2
- Белье брать будете?
- Два комплекта, - галантно отозвался подполковник.
- С вас два рубля.
Мужчина оглянулся на соседку, та была занята укладыванием билета и, похоже, не услышала проводницу. «Два рубля - не сумма», - вздохнул про себя Иннокентий и вытащил из кармана ко-шелек.
- Вы так галантны, - восхищенно выдохнула Тина, - сейчас я отдам деньги.
Она приподнялась на цыпочках, потянулась на полку за сумочкой и, покачнувшись, зацепила соседа бедром. Горячее тело обожгло…
Молитвенно сложив руки перед собой, Милентина смотрела на благодетеля во все глаза. Она молчала. Потом, будто спохватившись, засуетилась, заторопилась. Спешно постелила свою по-стель и, вроде бы по привычке, принялась заправлять и нижний диван.
- Ох, - вскинулась она, - вы меня совсем засмущали. Я уже и не в свои дела полезла. Прости-те, это по привычке. Дома-то все на мне было, а теперь не у дел я осталась.
Женщина вдруг опустилась на противоположный, никем не занятый диван и горько заплака-ла, закрыв лицо руками.
- Да что вы, – присел перед ней подполковник, - что случилось?
- Простите меня, - всхлипывала женщина, - свое вспомнила. Муж у меня недавно умер… Скоропостижно. Мы с ним так любили друг друга. Он был такой же красивый, как и вы, статный. Вот только, наверное, был пониже и чуть лысоватее. А уж добрый... как вы. Я его с работы жду, ужин сготовлю, слушаю: не стукнет ли дверь. Бегу навстречу…
- Детей Бог не дал. А родственники? Нет... они очень хорошие… Это я, наверное, чего-нибудь не так сделала. Они меня просто выгнали из моего дома. Мы с мужем этот дом своими руками построили, от самого основания. Он за один кирпич, я за другой. Все вместе, всюду вместе. На-дорвалась я тогда на строительстве, вот и не получились детки. Муж сильно переживал, что я тяжести таскаю. Оберегал меня. Но я как его брошу, кто ему еще поможет?
Братья его еще тогда от нас отвернулись, завидовали, щепки не подняли на строительстве. А как несчастье случилось, они тут как тут, пришли наследство делить. Меня вытолкали, даже ве-щи не отдали. Свекровь все себе заграбастала. Вот я и поехала к отцу с матерью. Куда же еще мне, сироте, ехать?
Слезы текли из глаз женщины ручьем.
- Простите, простите меня, – уливалась слезами Тина, - просто сердце не выдерживает такой несправедливости.
- Ну, успокойтесь, - пытался утешить ее Иннокентий, - все уже позади. Глядишь, и наладится жизнь. Встретите хорошего мужчину, выйдете за него замуж…
- Правда? – вскинулась Тина, потянулась к подполковнику всем телом. Ее глаза светились надеждой.
Будто засмущавшись, женщина вскочила и быстро вышла в коридор. Почти бегом она выле-тела в тамбур. Там перевела дух. Поглядела, не идет ли сосед следом, и сдавленно захохотала. Рыхлое, большое тело вздрагивало от приступов смеха.
- Ну, Миля, ты даешь, - между приступами хохота говорила она себе, - тебе только кино при-думывать… А этот дурак рассиропился… Генерал хренов. «Постричь» бы этого карася да налы-со!
От укрощенного хохота заболели мышцы лица так, что свело челюсти.
- Все, пора возвращаться. А то попутчики подсядут.
Посмотрела в окно. Большие и маленькие поселки, окруженные по-осеннему разноцветными, пышными садами, провожали пассажирский поезд. Вот мимо проплыла роскошная дикая груша, выросшая почти на железнодорожном полотне и почему-то уцелевшая от вырубки. Осыпающие-ся листья теплым желтым ковром ложились на насыпь, а ветки были унизаны небольшими пло-дами.
Заныло сердце. До боли стало жаль своей прежней жизни. Такая же груша росла в саду роди-тельского дома. Каждую осень мать заставляла их, ребятишек, собирать грубые плоды и сушить на жестяном листе в духовке. Если же осень была жаркой, как в этом году, то дичков рассыпали на крыше, и дважды в день приходилось ворошить и переворачивать.
Как только плоды были собраны, мать требовала от отца спилить дерево, чтобы оно не засти-ло свет. До самой весны родители перебранивались по этому поводу, вроде бы забавлялись.
- Петро, - обычно с утра начинала мать, - ты сегодня чем занят?
- Хотел к куму сходить. Он «помощь» просил,- говорил отец, сидя во дворе на лавочке. Мир-но дымящаяся папироса распространяла сладковатый дым.
- Чадишь, как паровоз, - рукой отмахивала дым мать, - лучше спили дичку. Сколько дров бу-дет.
- Да у нас дров - полный сарай.
- Где полный-то? - не повышая тона, говорила мать и продолжала свои дела. - Правая полен-ница почти кончилась. А по радио обещали снег и заморозок.
- Морозов уже лет пять не было, поди и этот год без них пройдет, вон какое тепло стоит. Лю-ди даже лозу не прикапывают.
- Тебе что лень срубить дерево? От груши уже солнце в окно не заглядывает.
- Ладно, - соглашался отец, - как-нибудь доберусь и срублю.
Он уходил к куму на «помощь», а дерево оставалось невредимым.
Весной благодарная груша расцветала. Казалось, что белый парус одиноко бороздит по зеле-ному океану. Фруктовые деревья в саду тоже расцветали, однако не было в них той сумасшед-шей роскоши.
- Ну, что, мать, – спрашивал отец, - срубить что-ли дичку?
- Цветет уж больно богато, - отвечала мать, - оставь до осени. Сушку насушим для компота, тогда и срубишь.
Все лето Тина устраивала под грушей свои шалашики. Под ее пышной кроной никакой дождь не был страшен. В знойные дни и душные ночи под деревом растекалась прохлада. Но, главное, родители не видели, как их дочь за малейшее непослушание наказывает своего малолетнего бра-та. Она ставила Егорку на ветки дерева и раскачивала их. Мальчик, стараясь удержаться, тихо плакал, а потом падал вниз. Тогда сестра ногами подкатывала его к краю глубокого яра. Если вдруг появлялись родители, Тина падала рядом с братом, хватала его в объятья, будто бы они бо-рются. Жаловаться Егорка не смел, боялся сестры.
Брат мешал ей жить. Пока его не было, в доме все жило и существовало только для Тины. Ни в чем родители не отказывали дочери, любой каприз выполнялся немедленно. Избалованная дев-чонка умела только ломать и разбрасывать игрушки. Школа не прибавила Тине прилежания. Жизнь изменилась, когда в семье появился малыш. Появились обязанности. Требования ужесто-чались с каждым днем. Посыпались жалобы учителей. Тина считала, что к ней придираются из зависти.
Исходила криком, когда мать пыталась ее заставить делать уроки. Накричавшись, уходила под грушу. Забиралась почти на самую макушку, когда появлялся рассерженный отец.
- Оставь ее, - уговаривала его мать, - не дай бог, свалится еще. Вырастет, образумится.
На много лет дерево стало для Тины главным прибежищем.
Уже в старших классах девушка строила здесь воздушные замки. Она «рисовала» красивые сцены любви, где ее, благородную и добрую, оскорбляли подлые люди, но появлялся красавец капитан. Он только что вернулся из дальнего плавания. Не раздумывая ни минуты, бросался к ней на помощь... Тогда вокруг замков растекались реки крови врагов. Реки впадали в бушующий океан, по волнам которого Тина с капитаном, смеясь, уплывали в далекие страны.
…В дупло груши сунула Тина дневник своей единственной школьной подруги Сонечки, ко-торая неожиданно пропала перед самым выпускным. Поговаривали, что она сбежала с взрослым мужчиной. Однако Тина точно знала, что Сонечки больше нет. Совсем нет!
В тот год дичка неожиданно засохла. Листья свернулись, засохшие они так и висели, прикры-вая в мертвых своих кучеряшках мелкие, не вызревшие плодики.
Дичка знала слишком много тайн…
С тех пор прошло много лет. Тина сохранила ту самую тетрадку, исписанную ровным, акку-ратным почерком. В ней тихая, застенчивая Сонечка рассказывала о подвигах подруги, восхища-лась ее бесстрашием.
Вот и сейчас этот дневник лежит в маленькой сумочке на полке. Милентина не могла объяс-нить себе, почему перед бегством она вместо денег, документов, вещей успела схватить только эти исписанные листочки.
…Дикая груша на железнодорожной насыпи давно осталась позади, разбудив рой разных воспоминаний. Мимо продолжали плыть сады, дома и дороги.
«Назад дороги нет», - подумала женщина. Она припомнила нового соседа, криво усмехну-лась: «На безрыбье и рак – рыба, а мы будем ловить карася». Зашла в туалет, умылась, надела на лицо печаль и вернулась в купе.
Подполковник сидел за столом с торжественным видом. Тина огляделась и обнаружила, что ее постель перестелена. Простыни натянуты, как по струнке, ватная подушка взбита и стоит тре-угольником.
На столе – коньяк, конфеты, нарезка колбасы, открыта банка консервов…
- За знакомство, - гостеприимно провел по воздуху рукой Иннокентий.
- Неудобно мне, - скромно потупила глаза Тина.
- Вы скрасите мое одиночество.
- Разве что так.
Она приблизилась к столику и присела рядом на краешек. Мягкий бок прильнул к сильной руке…
Мужчина заерзал на месте, засуетился, то и дело задевая округлые формы новой знакомой.
- По маленькой? – предложил он.
- Мне только глоточек. Я почти совсем не пью.
- Коньяк – не водка, а лекарство. Его врачи прописывают от стрессов.
Плеснул напиток благородных людей соседке в походный стаканчик, наполнил свой. Рисуя на лице робость и страх, Милентина неловко приняла коньяк.
- Только из уважения к вам, - сказала она. - Только вы уж не обессудьте, если я разговорюсь потом.
- Да, пожалуйста... Я и сам люблю поговорить с хорошим человеком.
Они чокнулись, и Милентина, сложив губы трубочкой, неумело потянула напиток… Закаш-лялась, замахала рукой, будто остуживая губы. Глазами поискала, чем бы закусить.
Подполковник довольно заулыбался, протянул ей конфету.
- Ты совсем не умеешь пить. Ничего, я научу.
Одним глотком он выпил содержимое стаканчика, разломил другую конфету, понюхал кусо-чек, положил его в рот, наслаждаясь дуэтом жидкости и шоколада. Вторую половинку конфеты протянул ко рту соседки. Та, благодарно глянув, покорно приняла дар одними губами, блаженно закрыла глаза и как бы нечаянно опустила голову на надежное мужское плечо.
- Так хорошо, - прошептала она на тихом дыхании, - просто какая-то благодать опустилась на меня. Иннокентий, я…
- Называй меня просто, Кеша, - предложил счастливый подполковник, - и вообще надо уже переходить на «ты».
- Кеша – это как-то по-деревенски, - преданно, не меняя позы, заглянула ему в глаза попутчи-ца, - Ноки – так лучше звучит. Можно я к тебе буду так обращаться?
- А что, красиво! Ладно, пусть буду Ноки. Так меня еще никто не называл.
Тут в глазах Ноки что-то вспомнилось… Он повернул голову к соседке:
- А ведь я не знаю твоего имени.
Разморенная женщина медленно подняла голову и вдруг заразительно засмеялась.
- И впрямь, я тебя знаю, а ты меня - нет. Прости меня, растеряшку, забыла…
Она выпрямила, насколько это было возможно, пышную спину, одну руку положила на голо-ву, а другой взяла под козырек:
- Разрешите представиться? Пассажирка Милентина.
- Вольно, - шутливо, но зычно скомандовал подполковник, и оба снова засмеялись.
- У тебя тоже красивое имя, а, главное, очень редкое, - наливая еще по одной, проговорил Иннокентий, - я вообще впервые такое слышу.
- Когда я родилась, папа решил, что меня будут звать так же как и английскую королеву. Это он назвал меня так.
- В Англии не было королевы Милентины, - твердо сказал попутчик.
- Конечно, была, - уверенно кивнула головой женщина, - но это было в древние времена.
Ехать было еще далеко, и мужчина не стал доказывать истину, чтобы не портить отноше-ний…
Крутобокая бутылочка быстро теряла содержимое. Ни к чему не обязывающий разговор лил-ся о том, о сем. Они уже давно были на «ты». Подполковник легко поглаживал новую знакомую то по плечу, то по широким формам. Соседка, слегка опьянев, доверяла спутнику тайные тайны, позволяя себе некоторые вольности, которые приводили мужчину в состояние крайнего возбуж-дения.
- Представляешь, выставили они меня из квартиры почти голую, - обиженно говорила Ми-лентина, случайно опираясь на сильное колено попутчика.
- Подожди, - притормозил ее Ноки, - ты же говорила, что вы с мужем дом построили?
- Какой дом? Ах! Ну да, конечно, дом, - на секунду задумалась Милентина, вспоминая, что она рассказывала «до того», потом тряхнула головой, - только муж сделал его как квартиру со всеми удобствами. Вот я его и называю квартирой.
- Извини, не понял. Продолжай…
Так за разговором пришел вечер. За вагонным окном вслед составу бежала теплая осенняя ночь. Мелькали одинокие фонари разъездов, проплывали придорожные поселки. Время от вре-мени состав тормозил на очередной станции, принимал новую порцию пассажиров и, лязгая же-лезом, снова трогался в даль далекую, где давно ходят в теплых шубах.
Пора было ложиться спать. Милентина, несмотря на излишки веса, легко вскочила на под-ножку и быстро оказалась на постели.
- Дорогая, - извиняющимся голосом начал подполковник, - ты прости, что не предлагаю тебе нижнюю полку, но я после ранения и не могу подниматься наверх.
- Не расстраивайся, я знаю, что ты настоящий мужчина. А мне впрямь нравится быть навер-ху: простора больше, и обзор лучше.
- Ты, действительно, не сердишься?
- Наоборот, счастлива, что судьба меня с тобой свела. Будто свет в конце тоннеля увидела.
И Милентина погладила его по щеке, потом неожиданно наклонилась и чмокнула в губы. Как будто застыдившись своего поступка, быстро отвернулась и затихла.
Женщина хотела дать мужчине время окончательно расслабиться, чтобы можно было сделать последний бросок и пленить его, уже лежачего.
Очередная станция возникла в тот момент, когда охотница была готова к решительному прыжку. Вот она приподнялась, прижала руку к груди, изобразила на лице недомогание…
Состав, резко толкнув воздух, затормозил. В вагон стали входить новые пассажиры. Откры-лась и дверь их купе. На пороге стояла сильно нагруженная пожилая дама. Два чемодана, связан-ные ремнем, были перекинуты через плечо. Руки оттягивали тяжеленные сумки.
Женщина свалила чемоданы, поставила сумки на свободный диван и вышла. Вернулась, ведя с собой старенькую бабушку.
- Молодой человек, - обратилась она к подполковнику, - можно, бабушка пока посидит на вашей стороне?
- Пожалуйста, пожалуйста, - подвинулся тот, освобождая край дивана.
- Ты, мам, пока посиди, а я разберу вещи.
Новая соседка стала расталкивать узлы.
- Молодой человек, - снова обратилась она к подполковнику, - вы не могли бы поменяться со мной, мне на верхнее место не забраться.
Это вовсе не входило в расчеты Милентины, и все ее старания сводило на нет. Охотница ми-гом спрыгнула на пол, ощетинившись, встав между мужчиной и пассажиркой, буквально проры-чала.
- Не может.
Ее агрессия не смутила женщину.
- Мы всего ночь едем, а завтра ваш муж снова вернется на место. Раньше-то я легко забира-лась, а теперь остарела.
Ночь! Еще чего… Тут, может быть, ночь всю жизнь решает.
- Ты, что не видишь, что человек из госпиталя едет? Раненый он. Между прочим, Родину за-щищал и вот таких - неблагодарных. Ты, что, думаешь, от великой радости благородный человек едет на нижней полке, а меня на верхнюю затолкал? Если ты знала, что везешь старуху, заранее не могла билеты купить?
Милентина так орала и так наступала, что просительница уже давно стояла в коридоре, а ее мать, сжавшись в комочек, со страхом смотрела на немужнюю жену.
- Чего шумим? – подошла к ним проводница.
- У меня верхняя полка, - горестно проговорила новая пассажирка, - едем на похороны, по те-леграмме брали билеты. Не на полу же мне спать, вот я и попросила поменяться местами. Под-няться-то я не смогу.
Она приподняла край длинной юбки и показала распухшие от варикоза ноги.
Подполковник, ошарашенный всем произошедшим, с сочувствием смотрел на пожилую женщину и ее мать. Он решительно вдохнул воздух, чтобы вставить свое слово в разговор…
- Есть у нас одно свободное купе, - мирно проговорила проводница, - пойдемте со мной.
Женщина подняла тяжеленный чемодан, но Милентина перехватила его.
- Идите, идите за проводницей, а я вам вещи перенесу. Наверное, за день-то натаскались.
Проворно подхватив еще и сумку, Тина легко понесла их по вагону.
- Иннокентий, - окликнула она оторопевшего военного, - ты вещи не носи, а веди потихоньку бабушку.
В новом купе Милентина положила под лавку сумку и чемодан, живо сбегала за другой по-клажей, скинула матрацы.
- А ты, хозяюшка, - обратилась она к проводнице, - неси скорее постельное, видишь, люди устали, да и не на праздник едут.
- Мы не хотели постель брать, - начала было женщина.
Но Тина так глянула на подполковника, что у того рука сама нырнула в карман.
Через пять минут бабушка уже сидела на аккуратно застланной постели, пила чай. Из ее глаз лились слезы.
- Спасибо вам, - трясла руки Милентине пожилая пассажирка, - что бы мы без вас делали.
Повернулась к подполковнику и сказала:
- Хорошая у вас жена, заботливая…
Уже вернувшись на свои места, Иннокентий растроганно взял Тину за руку, прижал к груди.
- Ты, само благородство. Я горжусь тобой.
Два тела потянулись друг к другу…
Загремела дверь купе. На пороге стоял бородатый мужичок с котомкой на плече. Сзади мая-чила проводница.
- Вместо бабушек, - пояснила она.
Мужичок молча, без «здравствуйте», закинул котомку на верхнюю полку и вышел. Вернулся пропитанный запахом дешевых папирос и так же безмолвно забрался на второй этаж. Через се-кунду послышался его легкий сап.
Настроение было сильно подпорчено. Иннокентий, подсадив соседку, некоторое время стоял рядом. Чмокнув ей на прощание руку, стал устраиваться на ночлег.
Уставшая от пережитого, уснула и Милентина. В ее сне ослепительно сияло солнце. Оно не грело и не жгло, а, наоборот, вымораживало. Очень хотелось накинуть на себя пуховый платок, такой, какие вязала для продажи мать. Тина знала, где мать хранит платки, но найти это место не могла. Босые ноги увязали в размякшем от жары и почему-то очень холодном асфальте. Повер-нулась, чтобы идти обратно… Навстречу шел брат Егор с маленькой девочкой на руках. Безды-ханное тело ребенка вдруг зашевелилось. Тина бросилась бежать к солнцу, чтобы спрятаться за него…
И тут женщина проснулась. В окно втекал новый день. Он принес собой сияние ослепитель-ной белизны полей. Ни садов, ни поселков… Куда ни глянь, ровная, как стол, земля убегала к го-ризонту, до которого и не дойти, и глазом не достать. Легкий снежок порхал то тут, то там. Он блистал всеми цветами радуги в лучах восходящего светила.
Слой молодого снега был невелик. Из-под него выглядывали желтые былинки уснувших трав. На редких кустах красовались пушистые, белые шапки, которые уже растекались водой по жиденьким стволам.
В ее городе иногда шел снег, именно такой вот - легкий, сияющий. Обычно он держался один, два дня, а то и просто таял на глазах. Тина успокоилась. Разве это снег? В такое-то время она у себя легко ходила в туфлях и плаще.
Сосед на верхней полке спал, слегка посапывая. Заглянув вниз, Тина обнаружила только ак-куратно свернутый матрац и никаких следов присутствия человека. Стол прибран. Ни куртки, ни шапки на крючке.
- Козел облезлый, обманул! – глухо заругалась женщина. – Прикидывался порядочным, а сам, мешок с дерьмом, сбежал. Я тут для него прыгаю на одной ножке, а он… быдло пузатое…
В душе поднималась волна бешенства и злобы на неблагодарный мир. Очень хотелось кого-нибудь избить, а еще лучше убить. А тут еще проснулось вполне физиологическое чувство голо-да. Очень хотелось есть.
Тина повернулась на живот и снова посмотрела в окно. Состав подходил к станции. За окном потянулись привокзальные строения. Бородатый мужичок проснулся, резво соскочил вниз, вы-нул из котомки видавшую виды курточку и побежал к выходу, даже не прикрыв дверь.
Поезд судорожно дернулся, передавая лязг железа от одного вагона к другому, и остановился. У края перрона торговки выставили свой товар. Тут тебе и рассыпчатая картошка с огурчиком, и холодное молоко…
«Может, здесь остаться, - подумала Тина, - вон как сытно торгуют, и к дому недалеко». Она осмотрела мужчин, выгрузившихся на станции – ни одного подходящего. Поискала глазами во-кзал, получалось, что небольшой сарайчик с прибитой вывеской «ст. Завалиха» – это и есть вре-менное пристанище пассажиров. Рядом высилась водонапорная башня. Ни вправо, ни влево не проглядывались высотные дома. Несколько добротных частных домов не вселили в Милентину надежды, что в одном из них ее могут ждать. Или на худой конец принять. «Надо попытаться, - подумала она, - не ехать же в Тмутаракань, где уже в ноябре – мороз под тридцать».
Оказавшись внизу, она еще раз поглядела в окно, прерывисто вздохнула. Ни одного прилично одетого мужика не проглядывалось. Надела плащ, застегнула его на все пуговицы - все-таки теп-лее будет – полюбовалась на босоножки. А куда деваться? Другой обуви она не успела захватить, хорошо еще, эти-то на ногах были, а то бы пришлось голоногой бежать. Медленно пошла по ко-ридору в тамбур, из которого в полость вагона клубами затекал холодный и сырой воздух.
Пассажиры прогуливались по перрону. Кому-то хотелось ноги размять от суточного сидения в замкнутом пространстве, кому-то купить на обед свежих продуктов.
Земля грубо приняла Милентину. С первого же шага легкомысленная для зимы обувь за-скользила по обледеневшему асфальту. Спасли поручни. Повиснув на них, женщина установила ноги попрочнее. Сделала шаг, другой. Идти пришлось на цыпочках. Розовый плащик не только не грел, но и пристывал к коже. Пронизывающий ветер пробирал насквозь. Через минуту зубы застучали в такт проходящему мимо товарняку. Да! Это была не та зима, к которой привыкла Милентина.
Напротив их вагона краснощекий, ладно сбитый деревенский мужик торговал медом. Вязкая янтарная жидкость призывно смотрела на покупателей. На большом блюде лежала рамка с сота-ми, нарезанными кусочками. Кусочки истекали медом…
Рот наполнился слюной. Сглатывая ее, Милентина двинулась к мужику. А что, очень даже ничего мужик, простоватый. Только бы в тепло попасть, некоторое время переждать, освоить-ся… «Господи, - думала она, - мне только ноготок в дверь втиснуть, а там не пропаду».
Медленно, из опасения упасть, она двигалась к намеченной цели, потому что уезжать дальше было страшно.
- Ет у тебя че? - услышала Милентина где-то рядом скрипучий голос. Подняла голову. Рядом стоял высокий дедок в старенькой олимпийке. Под мышкой у него зажата буханка хлеба, в руках пустой полиэтиленовый, донельзя затертый, пакет.
- Мед. Ай, не видишь? – спокойно ответил продавец.
- Да, ет я вижу, че мед. Я тя спрашиваю: мед какой?
- Что значит какой?- вскинул брови торговец.
- Дык у тебя мед майскай аль нояберьскай?
- Ты что, ни разу меда не видел? Откуда в наших краях майский и уж тем более ноябрьский мед? – пчеловод сложил руки на животе. – Ты в мае да в ноябре в чем ходишь?
- В пальте, - гордо выпятил грудь покупатель.
- Ты в «пальте», а я должен пчел в фуфайки одевать, чтобы они в холод мед собирали?
- Дык ето, мед какой-то темнай, - затянул бестолковый покупатель.
- Ничего не темный, вот посмотри, - сказал продавец и открыл большое ведро, наполненное медом.
Дедок потянулся посмотреть, взмахнул зачем-то рукой… буханка хлеба, почувствовав свобо-ду, вырвалась из-под мышки и смачно шлепнулась в мед.
- Ах ты, буржуй проклятущий, - завопил хозяин буханки на всю площадь перед вагонами, - ты ет че мине своим медом усю булку испоганил.
Продавец хотел потихоньку вытащить хлеб, но дедок уже ухватил буханку за один конец и с силой стал вдавливать ее в вязкую ароматную, начинающую засахариваться массу, при этом обиженно и зло орал на весь перрон:
- Стоять тут всякаи, нет возможностев просто купить че нада. Как я теперича хлебину исть стану?
Затем вынул булку из ведра, предварительно вывернув солидную порцию меда, ловко рас-крыв пакет, сунул туда хлеб. Резко замолчал, нырнул в толпу пассажиров и был таков. Продавец было кинулся за ним, да где искать-то?
- Ах, подлец! – воскликнула Милентина, изобразив на лице абсолютное участие.
- Впервые меня так поддели, - покачав головой, добродушно поговорил продавец, - ты глянь-ко хитрец какой. А вам меду?
- Я вот приехала к сестре, а она не встретила. Может, подскажете, где ее искать?
- Фамилия у сестры какая? Я тут всех наперечет знаю.
- Замуж недавно она вышла, фамилию ее мужа я подзабыла… Вот, зовут ее Мария…
Милентина пыталась найти хотя бы какую-нибудь зацепку в глазах, на лице мужика… Беспо-лезно. Он был непроницаем и, сложив руки на животе, молча ждал окончания речи.
- Мария? Недавно замуж вышла? – вставилась в разговор верткая бабонька с кошелкой, на-полненной бутылками с газированной водой. – А это не про Машку Кривую речь-то?
- Вот, вот, про нее. У нее глазик с детства кривил.
- При чем тут глазик? – заглянула ей в лицо бабонька. – Это у нее фамилия такая в девках бы-ла. Теперь она за моего брата вышла, стала Сергачевой. Но она не говорила, что у нее сестра есть. Я всю ее родню знаю.
- Женщина, - разозлилась Милентина, - шли бы вы торговать, да не мешали беседовать.
Повернулась к мужику, только рот открыла, чтобы продолжить свою содержательную беседу, и осеклась. Мужик смотрел на нее и ухмылялся.
- Ты, девка, уж сразу говори: чего надо? Не ходи вокруг да около. Мы тут все и про всех зна-ем. Дураков-то не водится, - глянул в ополовиненное ведро, засмеялся, головой крутанул и доба-вил, - только разявы.
Надежда на теплый дом рассеялась. Милентина зло махнула рукой и поскользила вдоль ряда торгующих. Пожилая продавщица открыла перед ней большую кастрюлю с пирогами. Румяные, пышные пироги, каждый величиной в ладонь, дурманили голову и желудок своим ароматом.
- С чем? – спросила Милентина, одновременно заглядывая в соседнюю кастрюлю.
- Печеные - с картошкой, а жареные - с капустой.
- Торопилась, поди, сырые поснимала.
- Ничего не сырые, - обиделась торговка, - вот, попробуйте.
Милентина не стала отнекиваться, куснула во весь рот. Пирог был отменным, картошечка с маслом и луком так и таяли на языке.
- Пересолено, - буркнула Тина и пошла дальше.
- А у тебя с чем? - доедая пирог с картошкой, спросила она у другой торговки.
- С печенью.
- Поди горькая?
- Хорошая печенка. Свою животину держим.
- Дай, попробую?
Да, таких бы пирогов на тарелочку и побольше. Но рассерженная Тина глотала куски, почти не жуя.
- Не умеешь готовить - не берись, - кинула она продавщице и пошла дальше, не слушая ос-корбленную речь местной жительницы.
Ее внимание привлекла корзинка, доверху наполненная копченой рыбой. Золотистые тушки были аккуратно разделены пополам и источали головокружительный аромат.
- Почем караси? – грубо спросила Тина.
- Это не караси, а лещ, видите, каждая рыба круглая и плоская, - женщина сложила половин-ки.
- Мне нет разницы: лещ, карась… Я спрашиваю – не тухлая?
- Побойтесь Бога!
- А чего его бояться? Вы нам тухлятины натолкаете, денежки сорвете. И где вас потом ис-кать? С поезда не спрыгнешь.
- Так вы попробуйте.
Женщина оторвала плавник.
- Что ты мне суешь плавник? По нему и не поймешь, какая рыба.
Тина потянулась к лещу, как вдруг получила весьма ощутимый удар по руке. Перед ней, под-боченившись, стояла прежняя собеседница с кошелкой, наполненной бутылками с газированной водой. Тугие щеки пылали здоровьем. Плотно сидящий полушубок расстегнут – хозяйке жарко.
- Если нацепила розовый плащ и копыта, то можешь всех оскорблять?
Милентина взорвалась: мало того, что едет неизвестно куда, без копейки денег, мужики сры-ваются с «крючка», голод донимает, так еще и какая-то крестьянка жить мешает.
- А ну пошла вон, кошка облезлая, - обрушилась на бабоньку Тина и попыталась оттолкнуть нахалку.
Но та стояла, как вкопанная, и даже не шелохнулась.
- Ты руки-то не шибко распускай, - негромко сказала местная, - а то ведь я тоже могу толк-нуть.
Она повернулась к торговому ряду и зычно крикнула:
- Бабы, этой розовой торбе не продавайте ничего. Она только пробует и ничего не покупает. Пироги бабы Сони забраковала. А про бабы Сонины пироги в газете районной писали.
Обернулась к Милентине и, не сбавляя голоса, сказала:
- Вот что, акула тухлая, я вижу, что ты пожрать любишь, а платить не хочешь. Так что прова-ливай, пока я Сохатого не позвала.
От злобы все внутри Милентины клокотало. Она уже была готова вцепиться в нахалку, но понимала, что заступники будут только у местной, а потому дала волю только языку:
- Ты кто такая? – орала она. - Раскомандовалась: продавайте, не продавайте… Готовить надо лучше, а не обманывать людей.
- По себе что-ли судишь? – парировала местная. – Тебе что врать, что спать – одинаково. Ры-ба ей не понравилась! А сама глазами-то слопала бы, да вместе с костями.
- Это ты от жадности подавишься, - раскрасневшись и согревшись от крика, орала Тина, - де-тей своих с голоду заморила, все на продажу тащишь. От такой дуры и мужик на сторону бегает.
- Сказать нечего, так ты на мужиков перепрыгнула? А тебя видно твой вот так и выкинул? - баба откровенно в лицо хохотала. – Ой, не могу! В копытцах – по зиме не больно-то сладко. И денег на дорогу поди не дал?
Это уже был пинок под дых. Тина приготовилась к прыжку…