10
Пролетев галопом луг и выскочив на полянку у леса, Рыжик замедлил бег, затем остановился совсем. Ему показалось, что он уже был когда-то на этой поляне, и здесь с ним происходило что-то хорошее. Захотелось задержаться на этом месте, медленно побродить, отведать зеленой травки...
Так иногда бывает и у людей. Они попадают в незнакомое место, но вдруг понимают, что все тут им памятно и дорого. То же случилось и с Рыжиком. Видимо, инстинкт пробудил в его сознании встречу кобылицы Рыжухи с племенным жеребцом Янтарем как раз на этой поляне. Ведь именно здесь состоялось его зарождение!
Пощипав травы и окончательно успокоившись, жеребец зашел в березовый лесок, начинающийся рядом с поляной. Обласканный нежными листочками, которые приятно скользили по его коже, Рыжик остановился в прохладной тени и задремал.
Вдруг издалека, с другой стороны рощи, донеслось лошадиное ржание – немного грубоватое, уверенное, призывное. Ему ответило другое – более нежное, осторожное, как бы заискивающее. Эта перекличка повторилась несколько раз.
Раздвигая мягкие ветки, Рыжик пошел в ту сторону, откуда доносилось ржание. Рощица быстро закончилась, его взору предстало обширное поле с редкой травой и тропами, выбитыми копытами. На краю виднелось большое приземистое здание, гораздо крупнее его родного конного двора, и добротная крашеная ограда, за которой гуляли лошади.
Рыжик медленно двинулся в том направлении. Подойдя к ограде, он удивленно уставился на лошадей, прохаживающихся по манежу. Они были необычные, не такие, каких ежедневно видел Рыжик. Те, свои, были толстые, на коротковатых ногах, с большими широкими головами. А эти – высокие, на стройных длинных ногах, с маленькими точеными головками. И к нему эти странные лошади не проявили никакой агрессии. Наоборот, миролюбиво похрапывали и махали своими красивыми головами, словно приветствуя. Похоже, они признали Рыжика за своего.
* * *
– А это что за явление?! – воскликнул заводской конюх, увидев за оградой манежа приблудного коня. – Эй, Семен, выйди сюда! – позвал он кого-то.
– Что случилось? – спросил вышедший человек в спортивном костюме и с хлыстом в руке, видимо, местный жокей.
– Да вот, смотри, хороший жеребец откуда-то к нам забрел. Как ты думаешь, чей он?
– Да кто его знает? Тут на сто километров вокруг конезаводов больше нет. А этот похож на наших рысаков.
– Давай загоним, пригодится, будем детей на нем обучать.
– Да он, наверное, еще дикий, необъезженный, зачем он нам нужен? К тому же, смотри, он меченый: шрам на правой лопатке. Найдут – сраму не оберешься, – умерил пыл конюха жокей Семен.
И все же на всякий случай, открыв ворота, они попытались загнать чужого рысака в манеж. Но Рыжик, увидев хлыст в руках человека, понял, что против него опять могут применить насилие. Он взвился на дыбы, развернулся в воздухе и стремительно рванул в сторону рощицы.
– Хорош, подлец, – одобрительно сказал жокей, – но все-таки дикий. Бог с ним. Найдут кому надо.
Рыжик добежал до рощи, успокоился, прилег под березками и задремал. Проголодавшись, вышел на поляну и с большим удовольствием стал поедать нежную душистую траву. Наевшись, опять вернулся в рощу. Надвигалась ночь, жеребец начал тревожно озираться в ожидании волков, но никаких волков не было. (Дело в том, что работники конезавода вели в округе постоянный отстрел хищников, и в этом направлении волки забыли дорогу.) Рыжику понравилась такая жизнь, и он остался в полюбившейся ему роще, как он думал, навсегда.
* * *
– А ты почему своего Рыжика не ищешь? – спросил Акима бригадир Астахов, придя рано утром на конный двор.
– А зачем? Чтобы опять вы издевались над бедным конем? Пусть уж его волки сразу задерут, безо всяких мучений, – не подымаясь с лежака, прогудел Аким.
После бегства жеребца он совсем перестал общаться с людьми. Уходил в конюшню и целый день находился среди лошадей, порой и спал с ними вместе, забравшись в кормушку. И так уже трое суток с момента исчезновения Рыжика.
– Какие волки, ты что брешешь?! – возмутился бригадир. – Он же числится на балансе в колхозной бухгалтерии, кучу денег стоит! С нас троих все трудодни за него снимут! Что мы жрать-то будем?
– Побираться пойдем, – не уступал Аким.
– Слушай, Аким, хватит придуряться. Что ты хочешь, в конце концов?
– Хочу обучить Рыжика, чтобы он был выездным жеребцом, и закрепить за ним несколько кобыл. Будут красивые кони. Мы, если они нам не нужны, можем их продавать на рынке кому угодно, даже цыганам.
– Ладно, черт с тобой. Насчет кобылиц и распродажи не мне решать. А кастрацию я отменю. Так и быть, обучишь под дрожки, я буду на нем ездить. Бери Рыжуху и дуй на поиски, баран упрямый.
Обрадованный Аким схватил уздечку и седло, бегом припустил в конюшню.
– Надо же, какая любовь! Мало кто так родственников близких своих любит. Блажной! – вслух проворчал бригадир, а про себя подумал: «Таких бы побольше, жить было бы легче».
* * *
Несколько раз день сменяла ночь, затем снова наступал день. Рыжик перестал испуганно ожидать волков. Вкусная трава и уютная роща действовали на жеребца благотворно. Он успокоился, раздобрел, но начал скучать по Зорьке и Акиму. Здесь он окончательно понял, что добрый конюх не предал его, когда связанного стал держать за голову, а наоборот – освободил от душивших веревок и помог убежать. Возвращаться на свой конный двор Рыжик пока боялся и в то же время думал: где же этот добрый человек, с которым они раньше почти не расставались? Почему не приходит за ним?
Несколько раз он подходил к ограде конезавода и с удивлением наблюдал, как люди, забравшись на спину красивым лошадям, отдают им какие-то приказания и эти лошади исполняют все их прихоти. Иногда выводили высокого холеного жеребца, на голову которого были надеты ремни – такие же, как на лошадях в родном конном дворе Рыжика. К этим ремням привязывали длинную веревку, и жеребец, натянув ее, послушно бегал по кругу.
Однажды, когда в очередной раз Рыжик подошел к забору, жеребец приблизился с другой стороны, раздул ноздри, вытаращил глаза и громко заржал. Но не со злом, а как-то призывно, миролюбиво. Неужели Янтарь понял, что перед ним стоит его сын?
Работники конезавода больше не пытались загнать Рыжика в манеж, прекрасно зная, что он без особых усилий от них ускользнет. А может, просто не считали нужным это делать.
Как-то днем Рыжик, пощипывая траву на поляне, услышал ржание своей матери. Подняв голову, он увидел, как через луг к нему приближается Рыжуха, на спине которой сидит Добрый.
– Рыжик, Рыжик, ты где пропал, бродяга?! – кричал обрадованный Аким.
Соскочив с Рыжухи, он попытался с ходу обнять жеребца, но тот недоверчиво отскочил в сторону.
– Рыжик, да ты что, не узнал меня, что ли? – обиженно загудел Аким. – Совсем одичал, бродяга.
Услышав ласковые нотки в этом голосе и поняв, что никакой угрозы от друга не исходит, жеребец подошел к Акиму и ткнулся носом в его лицо. Рыжуха тоже подошла к сыну и положила голову ему на холку.
– Ну, все, брат, прости, чуть не угробили мы тебя. Больше такого не повторится, – извинялся Аким за всех людей, обидевших жеребца. – Пойдем домой, завтра буду тебя приучать к работе. Ты уж, браток, постарайся меня понимать, не то опять будут плохи наши дела.
Завидев свой конный двор, Рыжик заржал, и тут же в ответ раздалось радостное ржание серой в яблоках кобылицы. Аким открыл ворота загона, Зорька и Рыжик устремились навстречу друг другу. Встретившись носами, как бы целуясь, они прижались боками и начали тихонько тереться щеками. Со стороны казалось, что они что-то нашептывают друг другу на ухо.
* * *
Утром, взяв новый недоуздок и длинную веревку, Аким вошел в загон к своим любимцам. Удалил в отдельный станок Зорьку, в другой станок завел Рыжика. Поглаживая его по шее, по голове, он потихоньку подводил недоуздок к ушам жеребца. Почуяв неладное, тот резко мотал головой. Аким же упорно повторял свой маневр, приговаривая:
– Стой смирно, дружок, ты же у меня умный.
Но умник никак не хотел принимать на свою голову ремни, которые не раз видел на других лошадях. Словно догадывался, что эти ремни лишат его любимой свободы.
Аким терпеливо продолжал добиваться своего, и, наверное, с сотой попытки ему удалось застегнуть недоуздок на голове жеребца. Больших неудобств это Рыжику не доставило, и он вроде успокоился.
Тогда Аким привязал к недоуздку веревку, потянул за нее жеребца. И вот это оказалось для Рыжика слишком неприятно. Ранее конюх просто звал его за собой, и он спокойно шел сзади в нужном направлении. А теперь Добрый как бы тянул за собой силой, ограничивая его движения. Выйдя из станка, жеребец взвился на дыбы, пытаясь вырваться. Но удерживающий его конюх был силен, да к тому же воткнутый в рот мундштук удил больно врезался в губы. Рыжик опешил и замер на месте. Уставившись на своего друга, он словно спрашивал: «Это еще что такое? Ты что, опять задумал надо мной издеваться?»
Аким видел недоумение и обиду в глазах воспитанника, но твердо решил не отступать от своих планов – для его же блага. Он привязал жеребца к забору и ушел в сторожку. Вскоре появился с седлом в руках, оседлал Рыжуху. А потом, привязав к седлу веревку, удерживающую Рыжика, сел верхом на кобылу и погнал ее к выходу с конного двора. Веревка натянулась, увлекая жеребца вслед за матерью. Он попытался отскочить в одну сторону, в другую, но веревка и удила сдерживали его прыть. Побившись еще какое-то время без всякой пользы для своего освобождения, Рыжик наконец понял, чего от него хотят. Увлекаемый матерью, размеренным шагом, след в след, он двинулся за ней.
Затем Аким, подстегнув легонько Рыжуху, перевел ее на рысь. Рыжик, не сбиваясь с шага, послушно прибавил скорости. И так, то замедляясь, то ускоряясь, Аким до самого обеда гонял лошадей по лугам.
Обучение первого дня вроде прошло нормально. Утихомирившись, Рыжик повторял все материнские маршруты без всяких капризов. Когда вернулись в загон, спокойно дал Акиму снять со своей головы недоуздок и пошел вслед за ним к кормушке, где получил хорошую порцию овса.
Так продолжалось неделю. С каждым следующим днем Аким все увеличивал длину веревки, как бы предоставляя жеребцу дополнительную свободу действий, но Рыжик ни разу не рванулся в сторону, твердо выполнял все требования Акима. Тот уже хотел поставить жеребца под седло, пока без наездника, но обучение пришлось прервать, и на длительный срок. Так сложились обстоятельства.
11
В конце июня в хозяйстве начинался сенокос, это была самая тяжелая для колхозников и в то же время самая веселая пора.
Тяжелая – потому что сено нужно было в короткие сроки накосить, сгрести и сложить в стога, причем не только для колхоза, но и себе, ведь каждый крестьянин держал в своем дворе по нескольку голов коров и бычков. Еще держали, конечно, и свиней, и домашнюю птицу, но тем сена не требовалось, их кормили картошкой и зерном. Все в деревне жили в основном за счет своего хозяйства. Денег в пятидесятые да и в шестидесятые годы колхозникам не платили, рассчитывались с ними трудоднями, на которые полагалась натуральная оплата, то есть зерно, масло, мясо либо мед – в зависимости от того, что колхоз производил или выращивал. Чаще всего это было зерно. Хлеб пекли сами, в объемных русских печах. Муку делали из полученного на трудодни зерна, размалывая его на жерновых мельницах, которые были построены в крупных селах. Иногда, в неурожайные годы, эта натуроплата бывала так мала, что ее доставляли домой всего в нескольких мешочках. Чтобы купить хоть какую-то одежонку себе и детям, крестьяне продавали мясо, молоко, зерно, картофель на базарах в поселке и в городе. Поэтому-то и держали в собственном дворе много скота, и сена на зиму приходилось наготавливать много, и хорошего качества. Для этого важно было накосить и собрать его в кратчайшие сроки, когда в траве находятся белки и витамины; кроме того, ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы сено попало под дождь. От гнилого сена не было никакой пользы, только вред: оно вызывало болезни животных.
Веселым же временем сенокос был потому, что колхозники разбивались на бригады и звенья, члены которых с азартом, с песнями и прибаутками устраивали соревнования – кто быстрей и больше заготовит этого душистого корма. Даже во время выезда на луга соревновались, в каком звене лучше лошади, кто быстрее доберется до отведенного участка. Мужики-звеньевые управляли запряженными в широкие телеги упряжками в два коня, а бабы, усевшись на эти телеги с двух сторон, пели песни и подзадоривали возниц, чтобы те в свою очередь подхлестывали коней.
Каждый человек как трудовая единица во время сенокоса был на счету, ценился дорого. И вот в это самое время знакомый из поселка Шигарского принес Акиму весть, что его брат Гаврила Бычков тяжело заболел и просит прибыть к нему проститься.
«Пойти отпрашиваться – никто не отпустит, – думал Аким. – Сейчас самая тяжелая работа с лошадьми. Они допоздна на сенокосах: таскают сенокосилки, грабли, на них же подвозят к стогам копны сена. После того как приезжают колхозники с лугов, лошадей нужно осмотреть, почистить, накормить, напоить и, если есть такая необходимость, обработать копыта. А днем накосить и привезти им травы на ночь. Можно бы попросить Серегу, чтобы он один поработал несколько дней, но Серега помогает убирать сено свояку, то есть председателю колхоза. Как же быть? Не поехать? Брат один у меня, больше из родственников никого нет. Унесет обиду с собой в могилу, а я потом сам себя прокляну».
И тут Аким вспомнил, что Леня Кабардинец вместе со всеми сено не косит. Во-первых, ему, как депортированному, участка под сенокос было не положено. Во-вторых, косит он после всех – то есть обкашивает оставшиеся от других наделов края и огрехи. В своем дворе, как человек с Кавказа, держал Кабардинец приличную отару овец, а овцы – животные неприхотливые, едят сено любого качества.
«Пойду к нему уговорю, – надеялся Аким. – Конечно, обидел я его недавно, обещал убить. Да и Рыжик его слегка покалечил, Леня потом неделю ходил согнутый крючком».
Но деваться было некуда, и с раннего утра пошел он к Кабардинцу.
– Чего надо? – неласково встретил тот Акима.
– Да вот, просить пришел тебя...
И Аким поведал причину своего прихода.
– Ишь ты как! Значит, сначала резать обещала, а теперь жалиться пришла, – перевирая русские слова, сердито начал Леня. Но вдруг сменил тон и согласился: – Хорошо, пойду подежурю. Только ты потом мне сена из своего пая за каждый день копну отдашь!
Да, так в колхозе и было заведено: поскольку конюху некогда было косить сено своим коровам, от каждого двора ему обязаны были отделить определенную часть накошенного.
– Хорошо, согласен, – обрадовался Аким. – Я быстро обернусь. Ты только там на глаза начальству не вылезай. Если спросят, скажешь, что просто помогать пришел, а Акимка, мол, за травой уехал.
– Ладна, ехай, – махнул рукой Кабардинец.
Тем же утром Аким запряг Зорьку в дрожки, ненужные во время сенокоса, и отправился в поселок Шигарский. Зорька была почти уже обучена ходить в упряжке, но на сенокосе пока не использовалась.
* * *
А в Орловке как раз в то время снова появился Петька Прокурор. То ли отсидел полный срок, то ли досрочно освободился – за этим в деревне как-то не следили, каждый занимался своими делами. Здесь у него жил дядя, Василий Шопин, за глаза его все называли Горбатый, он и действительно был такой. В колхозе Шопин занимал должность нормировщика. Как рассказал он позже, «Петька освободился два месяца назад, устроился в поселке Лесозаводском на комбинат, на сплав леса по реке Яе. И вот, дождавшись выходных, решил приехать мне на помощь, на заготовку сена, на несколько дней».
Пока косили траву, сгребали просохшее сено и ставили его в копны, Прокурор ни разу не вспомнил про Акима Бычкова. Но вот была поставлена последняя копна для коровы дяди Васи, и тут же организовалось застолье – с самогоном и малосольными огурчиками. Выпили по одной, оба были в хорошем настроении, веселы, разговорчивы. А как же – такое дело завершили, живи и радуйся! Выпили еще по одной, и еще, и еще. И тут внезапно на лицо Прокурора наползла черная туча.
Сжав в руке стакан с недопитым самогоном, нахмурившись, как бес, Петька глянул на дядю в упор и прошипел:
– А где этот поганый Акимка Бычков, живой еще, паскуда?
– А что ему будет? Он самогон не пьет, табак не курит, здоровый как бык. Еще лет сто проживет.
– Ну, это мы поглядим, сто или чуть поменьше. Он так же на конюшне работает?
– А где ж ему работать, в бригадиры не выбился.
– Скажи, дядя, а табеля у тебя дома или в конторе?
– Да вон в портфеле лежат. Я, как на покос ехать, их домой из конторы принес. А тебе зачем?
– Зачем, зачем? Хочу Акиму несколько часов рабочих добавить.
– Петька, не дури, давай лучше еще по одной выпьем, – почуяв недоброе, попытался успокоить племянника Василий.
– Дядя Вася, посмотри, когда Акимка дежурит на конюшне. У тебя же есть график, – не отступал Прокурор.
– Петро, не дури. Давай посидим по-человечески, – еще раз попытался вразумить племянника Василий.
– Слушай, Горбатый, ты меня из себя не выводи! – взвился Петька. – А то я сейчас этот стол тебе на голову одену!
Василий знал, что с племянничком шутки плохи. Он, если захочет, и дяде голову открутит, как куренку.
– Сегодня дежурит, – заглянув в табель, обреченно сказал Шопин.
Прокурор больше пить не стал. Выйдя во двор, зашел в сарай, где лежал его рюкзак. Развязав шнурок, вытащил из мешка финку, которую он, видимо, изготовил в лагере. Широкое и длинное лезвие сверкнуло в закатном свете, и нож скрылся за голенищем кирзового сапога.
Петька прилег в сарае на солому, дождался, пока совсем стемнело. Иногда в мрачном небе показывалась луна, но, словно испугавшись кого-то, быстро пряталась за очередную тучку.
Выкурив папиросу, Петька заглянул в избу. Дядя, сидевший за столом, от страха даже привстал.
– Ты чего не спишь? – сипло спросил он.
– А ты чего сидишь? – вопросом на вопрос ответил Прокурор. – Вот что, дядя. Я пошел, скоро вернусь. А ты не вздумай куда-нибудь пойти и сболтнуть непотребное. Не дай бог!
И, хлопнув дверью, Петька исчез. Вася Горбатый налил себе полный стакан самогона, выпил, загрыз огурцом. Снова наполнил стакан. Закрыв глаза, с трудом затолкал самогон в горло, посидел минут пять – и рухнул с лавки под стол. Дядя был одинокий, поднимать его из-под стола было некому.
* * *
Разложив по кормушкам привезенную днем траву, Леня Кабардинец затопил печку-буржуйку: ночами в Сибири порой и летом бывает прохладно. Потом он прилег на лежанку, пригрелся и совсем уже было задремал. Вдруг в ближнем загоне, где находились Рыжик, Каштан и старая Соловуха, произошло какое-то волнение, затопали копыта, Каштан недовольно фыркнул и захрапел, Рыжик угрожающе заржал. Леня попытался разглядеть, что там происходит, благо загон находился прямо у окна. Сначала ничего не было видно, но вот на минуту луна выскочила из-за тучи, и Кабардинец заметил, как через забор загона перелезает человек. Лошади отошли в один угол и топтались на месте.
– Какая лихоманка приперлася? – недовольно прошептал Леня.
Накинув Акимову сермягу, он приоткрыл тихонько дверь и крадучись двинулся к загону. Присмотрелся – никого, лошади вроде успокоились, но все так же стояли, сгрудившись в углу. Кабардинец перелез через жерди и зашел под навес. Вдруг страшной силы удар обрушился на его несчастную голову, и он мгновенно отошел в мир иной.
* * *
Петька Прокурор, расставшись с дядей, вышел на улицу и зашагал в сторону конного двора. Путь был неблизким и непростым, учитывая то, как избиты дороги в деревне телегами и скотом. Ночь стояла прохладная, и свежий воздух действовал на ходока отрезвляюще, но успокоения разгулявшейся злобе не приносил.
Вот и конный двор. Перебравшись через забор, Петька сразу хотел двинуться в сторожку: было тихо, и он решил, что Аким, скорее всего, дрыхнет без задних ног. Но тут на пути его возникла ограда нового загона, которого раньше он здесь не видел. Прокурор перелез через жерди и оказался внутри загона; лошади, напуганные неожиданным появлением незнакомца, недовольно зафыркав и заржав, сбились в угол. Опасаясь, что его приход будет обнаружен, Петька спрятался под навесом. Но, постояв немного, намеренно пугнул лошадей, чтобы они зашумели, – надеялся на то, что встревоженный Аким придет к загону. Так оно и вышло: со стороны сторожки послышались крадущиеся шаги, человек перелез через забор и двинулся в сторону навеса. Петька, сжав покрепче нож, сделал шаг вперед, но на что-то наступил и больно прибил ногу. Быстро наклонившись, он нащупал твердый предмет. Это оказалась кувалда. «Вот хорошо, – сразу возникла подлая мысль, – грохну кувалдой по башке, кину под ноги лошадям – подумают, что это они проломили». Сунув нож обратно в голенище, Прокурор схватил кувалду и взметнул ее вверх...
Так и не определив в спешке, кого он убил, Петька за ноги поволок покойника на середину загона. Лошади, злобно заржав, заходили по загону кругом, в раздражении высоко поднимая ноги. Но вот молодой жеребец, резко изменив направление бега, как ястреб налетел на убийцу. Тот выпустил из рук труп и еле успел отскочить. Однако сзади на него кинулся другой конь: озлобленно храпя и вцепившись зубами в одежду, рванул его в сторону и опрокинул на землю. Петька быстро вскочил, выхватил из-за голенища финку, и она грозно блеснула в лунном свете. Но пустить нож в дело убийца не успел. Подняв глаза, он увидел, как, развернувшись к нему задом, молодой жеребец выбросил ногу прямо ему в лицо. Удар копыта пришелся Прокурору как раз между глаз, и он вытянулся рядом с убиенным Кабардинцем. Луна спряталась за очередную тучу, и конный двор накрыла зловещая тьма.
* * *
Рыжик, ударив человека, забился под навес загона. Чувствуя запах крови, он все не мог успокоиться. События сегодняшнего дня, начиная с утра, никак не укладывались в его голове.
Аким, как всегда, на рассвете насыпал в кормушку овса, а потом долго гладил Рыжика по щекам, холке и спине, словно прощался с ним, тихо бубня что-то своим низким голосом. После этого запряг Зорьку в ненавистную коробушку и выехал с конного двора.
Через некоторое время в загоне появился Душитель. Да, Рыжик не забыл, как этот человек пытался задушить его, свалив арканом на землю. Жеребец стал раздраженно ходить кругами по загону. «Чего еще от него можно ожидать?» – с тревогой думал Рыжик.
Но, как оказалось, этот странный человек вдруг превратился в лошадиного кормильца. Именно он начал раздавать в кормушки заготовленную Акимом траву. При этом чужак, как довольный жизнью кот, мурлыкал что-то ласковое – сначала старой Соловухе, а затем и мерину Каштану. На что те согласно кивали головами, поедая сочную траву. Но Рыжик не поддался на эту хитрость и при приближении странного человека к его кормушке даже с охапкой травы недоверчиво отпрянул в сторону. А когда новый конюх попытался в открытую его приласкать, Рыжик и вовсе взвился на дыбы!
Весь день странный человек ухаживал за лошадьми: кормил, поил их, чистил кормушки и убирал навоз, но Рыжик так и не признал его за Доброго, как Акима. Все это время он был нервно-возбужден, словно предчувствуя какую-то беду. И, видимо, не зря.
В середине ночи Рыжик услышал приближающиеся шаги. И вздрогнул! Это были шаги Врага, на всю жизнь запомнившиеся ему. Вот уже под тяжестью Злого заскрипели жерди, вот он зашел в загон и приблизился к навесу, под которым находились лошади. Рыжик не выдержал напряжения и, заржав, выскочил из-под навеса в загон. За ним выбежал Каштан и недовольно захрапел, следом вышла даже Соловуха. Злой спрятался под навес, а через некоторое время снова показался и пугнул лошадей. Они заржали и, пробежав круг по загону, опять сбились в угол.
Со стороны сторожки тоже донесся шорох, и вдруг Рыжик уловил запах Акима, его сермяги. Крадущийся человек перелез через забор и направился под навес. Рыжик хотел пойти к нему, но в это время послышался глухой удар и запахло свежей кровью. Рыжик встревоженно заходил по загону, за ним, недовольно фыркая, двинулся Каштан. И тут из-под навеса появился Враг, он волок человека за ноги. Запах крови усилился, доводя возбуждение лошадей до крайности.
«Враг убил Доброго!» – вспыхнуло в сознании жеребца, и он кинулся на Врага, увлекая за собой Каштана. Неизвестно, чем бы кончилась эта схватка, возможно, Прокурор и остался бы жить. Но, увидев нож в свете луны, Рыжик сразу понял его зловещее предназначение, и когда Каштан кинул убийцу на землю, жеребец мгновенно принял заднюю боевую стойку. Хрястнули кости, и все было кончено.
12
Пришедший рано утром бригадир Михаил Алексеевич удивился тому, что дверь в сторожку распахнута, печурка давно прогорела и вокруг никого нет. Такого, чтобы конюхи самовольно оставляли свой пост без присмотра, никогда не бывало.
Выйдя из сторожки, он направился к первому загону, в котором содержались Рыжик, Каштан и Соловуха. Лошади взволнованно храпели, метались по загону, пытаясь выскочить наружу, но после того, как Рыжик отсюда сбегал, забор сделали выше и уйти кони уже никак не могли.
Астахов нутром почувствовал, что произошло что-то нехорошее. Поставив ногу на нижнюю жердь, чтобы перелезть в загон, Михаил Алексеевич опустил взгляд на землю. И ужаснулся! Посреди загона, залитые засыхающей кровью, лежали два изуродованных человека...
В те времена два убиенных для такой маленькой деревни, как Орловка, событие из ряда вон, хуже могла быть только диверсия. Конечно, кругом было полно лагерей, на колючую проволоку можно было наткнуться в любом направлении, и иногда из-за этой колючки заключенные (в основном отпетые бандиты-рецидивисты) совершали побег. Их ловили, но если отлов затруднялся, с ними не церемонились – просто стреляли в спины. Ведь неподалеку от зон уже начиналась тайга, и если бежавшие добирались до нее, отыскать их было трудно, почти невозможно. Поэтому судьбу беглецов порой решал автомат. Но то в лагерной жизни, а тут два трупа в обычном колхозе – это было настоящее ЧП.
Михаил Алексеевич подошел к лежащим телам. Наклонился, чтобы определить личности убитых, и не смог – настолько они были изуродованы. Один из них в армяке Акима, но фигура иная. В руке другого зажата финка. «Возможно, беглый зэк», – подумал бригадир и отправился в контору. Там он вызвал милицию и следователя из Лесозаводского поселка. Заодно позвонил председателю колхоза.
Вернувшись на конный двор, Михаил Алексеевич увидел у загона большое количество колхозников, которые возбужденно переговаривались, строя разные версии случившегося. Несколько человек перелезли через забор и стояли, наклонившись над трупами.
– Мужики, да это же Леня Кабардинец, – сказал один из них.
– Как же он попал сюда? – удивился другой.
– А второй – это, точно, беглый зэк, – заявил третий.
– Кто ж их уложил? – повис в воздухе самый главный вопрос.
Тревожная весть быстро облетела деревню, народу собиралось все больше. Появился и Вася Горбатый. Кое-как перелез через забор и подошел к трупам.
– Петька! – воскликнул он, узнав в одном из убитых своего племянника. – Допрыгался, уложил тебя Акимка!
Только тут все вспомнили о конюхах и еще больше всполошились:
– А где же Аким с Серегой, куда они сбежали?
В это время подъехали милиционеры вместе со следователем. И тут же явился председатель, а с ним и Серега. Стало ясно, что он здесь ни при чем, он батрачил у своего родственника.
Выскочив из машины свояка, конюх увидел в загоне Акимову сермягу и сразу заверещал:
– Это, точно, Петька Прокурор завалил, он обещал Акима убить!
– Прокурор вон – рядом валяется с пробитой башкой, – сказал кто-то из толпы.
– А ведь сегодня, точно, Аким должен был дежурить, – вспомнил Астахов. – Я его никуда не отпускал. Сено он не косит. И зачем это Кабардинец сюда приперся, натянул на себя Акимову одежонку? И как попал сюда этот рецидивист?
Подошедший следователь внимательно слушал гадания бригадира и что-то помечал себе в записной книжке.
В это время один из милиционеров обнаружил окровавленное орудие убийства.
– Чья это кувалда? – спросил он у бригадира.
– Акимова, – опередил начальника Серега. – Он ей колья заколачивал, когда забор делал.
– А почему эти лошади стоят отдельно? – указывая на Рыжика, Каштана и Соловуху, заинтересовался следователь.
– А это Акимовы любимцы, – опять поспешил с ответом Серега.
– Что-то много всего у вас здесь Акимова, – удивился следователь.
– Я так думаю, что это Акимка их прихлопнул, – вдруг сказал ветеринар Семен Терентьевич.
– Почему ты так решил? – обернулся к нему следователь.
– Так он Кабардинцу не мог простить за своего жеребца, а с Петькой подрался и после засадил его в тюрьму. Зазвал их на конюшню и долбанул кувалдой.
– Ну, это не так просто – одному двоих завалить. Да еще если один из них с ножом, – засомневался следователь.
– Вы плохо знаете Акима. Если он захочет – медведя один завалит, – не отступался ветеринар.
– Смотрите, у жеребца задняя нога в крови по самое колено, – заметил вдруг милиционер.
– Видно, этого зэка жеребец долбанул, – внимательно присмотревшись к разбитому лицу Петки, догадался следователь.
– Говорил я, что этот жеребец не доведет нас до добра! – запричитал председатель Цибулевский.
– Ну, и где же все-таки этот ваш Аким? – снова спросил следователь. – Вы внимательней присмотритесь, не пропало ли чего с конного двора. Может, лошадей украли?
– Кобылы Зорьки нет, и дрожки выездные пропали, – сообщил осмотревший хозяйство Серега.
– Значит, без участия вашего Акима в этом убийстве не обошлось, раз он сбежал, – сделал вывод следователь.
– А я что говорил! – воскликнул Семен Терентьевич, будто он больше всех был заинтересован в поимке и привлечении к ответу Акима Бычкова. – Ищи теперь ветра в поле!
– Ничего, найдем, – убежденно заверил следователь и начал под протокол опрос свидетелей, а скорее, тех, кто хотя бы что-то мог сказать по существу дела.
Вскоре из МТС пришла машина ЗИС-5, трупы погрузили в кузов и отправили в поселок Лесозаводской, в морг, для проведения судебной экспертизы. Рыжика привязали в отдельном станке и заперли, как подозреваемого в убийстве одного из погибших.
* * *
А ничего не подозревавший Аким в это время находился за тридцать километров от происшедших событий, в поселке Шигарском. С Гаврилой проститься он успел, после чего тот и скончался: будто смерть специально дожидалась приезда брата Акима, чтобы хоть этим внести немного удачи в непутевую жизнь забулдыги Гаврилы. Похороны заняли два дня. А на третий рано утром, постояв у свежего могильного холмика, Аким утер слезу, набежавшую неожиданно, подхлестнул вожжами Зорьку и двинулся домой.
Ближе к вечеру подкатив к родному конному двору, Аким с удивлением увидел пустой загон, в котором размещались его любимцы. Позже взгляд его наткнулся на большую засохшую лужу крови, и ужасная догадка поразила воспаленный мозг: «Рыжика прирезали?!»
Осмотрев общий загон, он вместе с другими лошадьми обнаружил в нем Каштана, в углу лежала Соловуха. Рыжика не было.
«Точно, лишили жизни жеребца!» – пришла окончательная, убедительная мысль. И без того расстроенный смертью брата, а тут еще и потерявший любимого коня, Аким в ярости бросился в «конюховку». Там на лежаке похрапывал Серега.
– Эй ты, гад! – рявкнул Аким.
Серега вскочил и, в ужасе бешено вращая зенками, юркнул под лежак.
– Акимка, не убивай! – истошно завопил он, уверенный, что напарнику, убившему двоих, понадобилось и его зашибить.
– Да зачем ты мне нужен, буду я об тебя руки марать! Говори, куда Рыжика дели!
– Никуда твой Рыжик пока не делся, в дальнем станке стоит, запертый.
– Почему это «пока»?
– Так ты убил Петьку Прокурора и Кабардинца, а следователь думает на Рыжика, что и он принимал в убийстве участие.
– Ты что, дурак, несешь, какое убийство? Ну-ка, вылазь, рассказывай все, что тут случилось.
Опасливо отстраняясь от Акима, Серега вылез из-под лежака и торопливо изложил все, что знал о двойном убийстве.
– А при чем же здесь я? – поразился Аким. – Меня же не было в деревне, я брата ездил хоронить.
– Об этом никто не знает. Все думают, что ты сбежал. Ветеринар Семен Терентьевич так и говорит, что это ты убил обоих и смылся.
– А этому-то коновалу что от меня надо?
– Не знаю, это ты у него спроси.
Озадаченный таким поворотом дела, Аким пошел в станок Рыжика. Тот обрадованно заржал, надеясь на скорое освобождение из плена, но конюх выпускать его не стал, насыпал в кормушку овса и вернулся в сторожку.
Вечером к конному двору подъехала грузовая машина. Милиционеры, приехавшие на ней, надели на Акима наручники и увезли в поселок Лесозаводской, в КПЗ.
Пролетев галопом луг и выскочив на полянку у леса, Рыжик замедлил бег, затем остановился совсем. Ему показалось, что он уже был когда-то на этой поляне, и здесь с ним происходило что-то хорошее. Захотелось задержаться на этом месте, медленно побродить, отведать зеленой травки...
Так иногда бывает и у людей. Они попадают в незнакомое место, но вдруг понимают, что все тут им памятно и дорого. То же случилось и с Рыжиком. Видимо, инстинкт пробудил в его сознании встречу кобылицы Рыжухи с племенным жеребцом Янтарем как раз на этой поляне. Ведь именно здесь состоялось его зарождение!
Пощипав травы и окончательно успокоившись, жеребец зашел в березовый лесок, начинающийся рядом с поляной. Обласканный нежными листочками, которые приятно скользили по его коже, Рыжик остановился в прохладной тени и задремал.
Вдруг издалека, с другой стороны рощи, донеслось лошадиное ржание – немного грубоватое, уверенное, призывное. Ему ответило другое – более нежное, осторожное, как бы заискивающее. Эта перекличка повторилась несколько раз.
Раздвигая мягкие ветки, Рыжик пошел в ту сторону, откуда доносилось ржание. Рощица быстро закончилась, его взору предстало обширное поле с редкой травой и тропами, выбитыми копытами. На краю виднелось большое приземистое здание, гораздо крупнее его родного конного двора, и добротная крашеная ограда, за которой гуляли лошади.
Рыжик медленно двинулся в том направлении. Подойдя к ограде, он удивленно уставился на лошадей, прохаживающихся по манежу. Они были необычные, не такие, каких ежедневно видел Рыжик. Те, свои, были толстые, на коротковатых ногах, с большими широкими головами. А эти – высокие, на стройных длинных ногах, с маленькими точеными головками. И к нему эти странные лошади не проявили никакой агрессии. Наоборот, миролюбиво похрапывали и махали своими красивыми головами, словно приветствуя. Похоже, они признали Рыжика за своего.
* * *
– А это что за явление?! – воскликнул заводской конюх, увидев за оградой манежа приблудного коня. – Эй, Семен, выйди сюда! – позвал он кого-то.
– Что случилось? – спросил вышедший человек в спортивном костюме и с хлыстом в руке, видимо, местный жокей.
– Да вот, смотри, хороший жеребец откуда-то к нам забрел. Как ты думаешь, чей он?
– Да кто его знает? Тут на сто километров вокруг конезаводов больше нет. А этот похож на наших рысаков.
– Давай загоним, пригодится, будем детей на нем обучать.
– Да он, наверное, еще дикий, необъезженный, зачем он нам нужен? К тому же, смотри, он меченый: шрам на правой лопатке. Найдут – сраму не оберешься, – умерил пыл конюха жокей Семен.
И все же на всякий случай, открыв ворота, они попытались загнать чужого рысака в манеж. Но Рыжик, увидев хлыст в руках человека, понял, что против него опять могут применить насилие. Он взвился на дыбы, развернулся в воздухе и стремительно рванул в сторону рощицы.
– Хорош, подлец, – одобрительно сказал жокей, – но все-таки дикий. Бог с ним. Найдут кому надо.
Рыжик добежал до рощи, успокоился, прилег под березками и задремал. Проголодавшись, вышел на поляну и с большим удовольствием стал поедать нежную душистую траву. Наевшись, опять вернулся в рощу. Надвигалась ночь, жеребец начал тревожно озираться в ожидании волков, но никаких волков не было. (Дело в том, что работники конезавода вели в округе постоянный отстрел хищников, и в этом направлении волки забыли дорогу.) Рыжику понравилась такая жизнь, и он остался в полюбившейся ему роще, как он думал, навсегда.
* * *
– А ты почему своего Рыжика не ищешь? – спросил Акима бригадир Астахов, придя рано утром на конный двор.
– А зачем? Чтобы опять вы издевались над бедным конем? Пусть уж его волки сразу задерут, безо всяких мучений, – не подымаясь с лежака, прогудел Аким.
После бегства жеребца он совсем перестал общаться с людьми. Уходил в конюшню и целый день находился среди лошадей, порой и спал с ними вместе, забравшись в кормушку. И так уже трое суток с момента исчезновения Рыжика.
– Какие волки, ты что брешешь?! – возмутился бригадир. – Он же числится на балансе в колхозной бухгалтерии, кучу денег стоит! С нас троих все трудодни за него снимут! Что мы жрать-то будем?
– Побираться пойдем, – не уступал Аким.
– Слушай, Аким, хватит придуряться. Что ты хочешь, в конце концов?
– Хочу обучить Рыжика, чтобы он был выездным жеребцом, и закрепить за ним несколько кобыл. Будут красивые кони. Мы, если они нам не нужны, можем их продавать на рынке кому угодно, даже цыганам.
– Ладно, черт с тобой. Насчет кобылиц и распродажи не мне решать. А кастрацию я отменю. Так и быть, обучишь под дрожки, я буду на нем ездить. Бери Рыжуху и дуй на поиски, баран упрямый.
Обрадованный Аким схватил уздечку и седло, бегом припустил в конюшню.
– Надо же, какая любовь! Мало кто так родственников близких своих любит. Блажной! – вслух проворчал бригадир, а про себя подумал: «Таких бы побольше, жить было бы легче».
* * *
Несколько раз день сменяла ночь, затем снова наступал день. Рыжик перестал испуганно ожидать волков. Вкусная трава и уютная роща действовали на жеребца благотворно. Он успокоился, раздобрел, но начал скучать по Зорьке и Акиму. Здесь он окончательно понял, что добрый конюх не предал его, когда связанного стал держать за голову, а наоборот – освободил от душивших веревок и помог убежать. Возвращаться на свой конный двор Рыжик пока боялся и в то же время думал: где же этот добрый человек, с которым они раньше почти не расставались? Почему не приходит за ним?
Несколько раз он подходил к ограде конезавода и с удивлением наблюдал, как люди, забравшись на спину красивым лошадям, отдают им какие-то приказания и эти лошади исполняют все их прихоти. Иногда выводили высокого холеного жеребца, на голову которого были надеты ремни – такие же, как на лошадях в родном конном дворе Рыжика. К этим ремням привязывали длинную веревку, и жеребец, натянув ее, послушно бегал по кругу.
Однажды, когда в очередной раз Рыжик подошел к забору, жеребец приблизился с другой стороны, раздул ноздри, вытаращил глаза и громко заржал. Но не со злом, а как-то призывно, миролюбиво. Неужели Янтарь понял, что перед ним стоит его сын?
Работники конезавода больше не пытались загнать Рыжика в манеж, прекрасно зная, что он без особых усилий от них ускользнет. А может, просто не считали нужным это делать.
Как-то днем Рыжик, пощипывая траву на поляне, услышал ржание своей матери. Подняв голову, он увидел, как через луг к нему приближается Рыжуха, на спине которой сидит Добрый.
– Рыжик, Рыжик, ты где пропал, бродяга?! – кричал обрадованный Аким.
Соскочив с Рыжухи, он попытался с ходу обнять жеребца, но тот недоверчиво отскочил в сторону.
– Рыжик, да ты что, не узнал меня, что ли? – обиженно загудел Аким. – Совсем одичал, бродяга.
Услышав ласковые нотки в этом голосе и поняв, что никакой угрозы от друга не исходит, жеребец подошел к Акиму и ткнулся носом в его лицо. Рыжуха тоже подошла к сыну и положила голову ему на холку.
– Ну, все, брат, прости, чуть не угробили мы тебя. Больше такого не повторится, – извинялся Аким за всех людей, обидевших жеребца. – Пойдем домой, завтра буду тебя приучать к работе. Ты уж, браток, постарайся меня понимать, не то опять будут плохи наши дела.
Завидев свой конный двор, Рыжик заржал, и тут же в ответ раздалось радостное ржание серой в яблоках кобылицы. Аким открыл ворота загона, Зорька и Рыжик устремились навстречу друг другу. Встретившись носами, как бы целуясь, они прижались боками и начали тихонько тереться щеками. Со стороны казалось, что они что-то нашептывают друг другу на ухо.
* * *
Утром, взяв новый недоуздок и длинную веревку, Аким вошел в загон к своим любимцам. Удалил в отдельный станок Зорьку, в другой станок завел Рыжика. Поглаживая его по шее, по голове, он потихоньку подводил недоуздок к ушам жеребца. Почуяв неладное, тот резко мотал головой. Аким же упорно повторял свой маневр, приговаривая:
– Стой смирно, дружок, ты же у меня умный.
Но умник никак не хотел принимать на свою голову ремни, которые не раз видел на других лошадях. Словно догадывался, что эти ремни лишат его любимой свободы.
Аким терпеливо продолжал добиваться своего, и, наверное, с сотой попытки ему удалось застегнуть недоуздок на голове жеребца. Больших неудобств это Рыжику не доставило, и он вроде успокоился.
Тогда Аким привязал к недоуздку веревку, потянул за нее жеребца. И вот это оказалось для Рыжика слишком неприятно. Ранее конюх просто звал его за собой, и он спокойно шел сзади в нужном направлении. А теперь Добрый как бы тянул за собой силой, ограничивая его движения. Выйдя из станка, жеребец взвился на дыбы, пытаясь вырваться. Но удерживающий его конюх был силен, да к тому же воткнутый в рот мундштук удил больно врезался в губы. Рыжик опешил и замер на месте. Уставившись на своего друга, он словно спрашивал: «Это еще что такое? Ты что, опять задумал надо мной издеваться?»
Аким видел недоумение и обиду в глазах воспитанника, но твердо решил не отступать от своих планов – для его же блага. Он привязал жеребца к забору и ушел в сторожку. Вскоре появился с седлом в руках, оседлал Рыжуху. А потом, привязав к седлу веревку, удерживающую Рыжика, сел верхом на кобылу и погнал ее к выходу с конного двора. Веревка натянулась, увлекая жеребца вслед за матерью. Он попытался отскочить в одну сторону, в другую, но веревка и удила сдерживали его прыть. Побившись еще какое-то время без всякой пользы для своего освобождения, Рыжик наконец понял, чего от него хотят. Увлекаемый матерью, размеренным шагом, след в след, он двинулся за ней.
Затем Аким, подстегнув легонько Рыжуху, перевел ее на рысь. Рыжик, не сбиваясь с шага, послушно прибавил скорости. И так, то замедляясь, то ускоряясь, Аким до самого обеда гонял лошадей по лугам.
Обучение первого дня вроде прошло нормально. Утихомирившись, Рыжик повторял все материнские маршруты без всяких капризов. Когда вернулись в загон, спокойно дал Акиму снять со своей головы недоуздок и пошел вслед за ним к кормушке, где получил хорошую порцию овса.
Так продолжалось неделю. С каждым следующим днем Аким все увеличивал длину веревки, как бы предоставляя жеребцу дополнительную свободу действий, но Рыжик ни разу не рванулся в сторону, твердо выполнял все требования Акима. Тот уже хотел поставить жеребца под седло, пока без наездника, но обучение пришлось прервать, и на длительный срок. Так сложились обстоятельства.
11
В конце июня в хозяйстве начинался сенокос, это была самая тяжелая для колхозников и в то же время самая веселая пора.
Тяжелая – потому что сено нужно было в короткие сроки накосить, сгрести и сложить в стога, причем не только для колхоза, но и себе, ведь каждый крестьянин держал в своем дворе по нескольку голов коров и бычков. Еще держали, конечно, и свиней, и домашнюю птицу, но тем сена не требовалось, их кормили картошкой и зерном. Все в деревне жили в основном за счет своего хозяйства. Денег в пятидесятые да и в шестидесятые годы колхозникам не платили, рассчитывались с ними трудоднями, на которые полагалась натуральная оплата, то есть зерно, масло, мясо либо мед – в зависимости от того, что колхоз производил или выращивал. Чаще всего это было зерно. Хлеб пекли сами, в объемных русских печах. Муку делали из полученного на трудодни зерна, размалывая его на жерновых мельницах, которые были построены в крупных селах. Иногда, в неурожайные годы, эта натуроплата бывала так мала, что ее доставляли домой всего в нескольких мешочках. Чтобы купить хоть какую-то одежонку себе и детям, крестьяне продавали мясо, молоко, зерно, картофель на базарах в поселке и в городе. Поэтому-то и держали в собственном дворе много скота, и сена на зиму приходилось наготавливать много, и хорошего качества. Для этого важно было накосить и собрать его в кратчайшие сроки, когда в траве находятся белки и витамины; кроме того, ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы сено попало под дождь. От гнилого сена не было никакой пользы, только вред: оно вызывало болезни животных.
Веселым же временем сенокос был потому, что колхозники разбивались на бригады и звенья, члены которых с азартом, с песнями и прибаутками устраивали соревнования – кто быстрей и больше заготовит этого душистого корма. Даже во время выезда на луга соревновались, в каком звене лучше лошади, кто быстрее доберется до отведенного участка. Мужики-звеньевые управляли запряженными в широкие телеги упряжками в два коня, а бабы, усевшись на эти телеги с двух сторон, пели песни и подзадоривали возниц, чтобы те в свою очередь подхлестывали коней.
Каждый человек как трудовая единица во время сенокоса был на счету, ценился дорого. И вот в это самое время знакомый из поселка Шигарского принес Акиму весть, что его брат Гаврила Бычков тяжело заболел и просит прибыть к нему проститься.
«Пойти отпрашиваться – никто не отпустит, – думал Аким. – Сейчас самая тяжелая работа с лошадьми. Они допоздна на сенокосах: таскают сенокосилки, грабли, на них же подвозят к стогам копны сена. После того как приезжают колхозники с лугов, лошадей нужно осмотреть, почистить, накормить, напоить и, если есть такая необходимость, обработать копыта. А днем накосить и привезти им травы на ночь. Можно бы попросить Серегу, чтобы он один поработал несколько дней, но Серега помогает убирать сено свояку, то есть председателю колхоза. Как же быть? Не поехать? Брат один у меня, больше из родственников никого нет. Унесет обиду с собой в могилу, а я потом сам себя прокляну».
И тут Аким вспомнил, что Леня Кабардинец вместе со всеми сено не косит. Во-первых, ему, как депортированному, участка под сенокос было не положено. Во-вторых, косит он после всех – то есть обкашивает оставшиеся от других наделов края и огрехи. В своем дворе, как человек с Кавказа, держал Кабардинец приличную отару овец, а овцы – животные неприхотливые, едят сено любого качества.
«Пойду к нему уговорю, – надеялся Аким. – Конечно, обидел я его недавно, обещал убить. Да и Рыжик его слегка покалечил, Леня потом неделю ходил согнутый крючком».
Но деваться было некуда, и с раннего утра пошел он к Кабардинцу.
– Чего надо? – неласково встретил тот Акима.
– Да вот, просить пришел тебя...
И Аким поведал причину своего прихода.
– Ишь ты как! Значит, сначала резать обещала, а теперь жалиться пришла, – перевирая русские слова, сердито начал Леня. Но вдруг сменил тон и согласился: – Хорошо, пойду подежурю. Только ты потом мне сена из своего пая за каждый день копну отдашь!
Да, так в колхозе и было заведено: поскольку конюху некогда было косить сено своим коровам, от каждого двора ему обязаны были отделить определенную часть накошенного.
– Хорошо, согласен, – обрадовался Аким. – Я быстро обернусь. Ты только там на глаза начальству не вылезай. Если спросят, скажешь, что просто помогать пришел, а Акимка, мол, за травой уехал.
– Ладна, ехай, – махнул рукой Кабардинец.
Тем же утром Аким запряг Зорьку в дрожки, ненужные во время сенокоса, и отправился в поселок Шигарский. Зорька была почти уже обучена ходить в упряжке, но на сенокосе пока не использовалась.
* * *
А в Орловке как раз в то время снова появился Петька Прокурор. То ли отсидел полный срок, то ли досрочно освободился – за этим в деревне как-то не следили, каждый занимался своими делами. Здесь у него жил дядя, Василий Шопин, за глаза его все называли Горбатый, он и действительно был такой. В колхозе Шопин занимал должность нормировщика. Как рассказал он позже, «Петька освободился два месяца назад, устроился в поселке Лесозаводском на комбинат, на сплав леса по реке Яе. И вот, дождавшись выходных, решил приехать мне на помощь, на заготовку сена, на несколько дней».
Пока косили траву, сгребали просохшее сено и ставили его в копны, Прокурор ни разу не вспомнил про Акима Бычкова. Но вот была поставлена последняя копна для коровы дяди Васи, и тут же организовалось застолье – с самогоном и малосольными огурчиками. Выпили по одной, оба были в хорошем настроении, веселы, разговорчивы. А как же – такое дело завершили, живи и радуйся! Выпили еще по одной, и еще, и еще. И тут внезапно на лицо Прокурора наползла черная туча.
Сжав в руке стакан с недопитым самогоном, нахмурившись, как бес, Петька глянул на дядю в упор и прошипел:
– А где этот поганый Акимка Бычков, живой еще, паскуда?
– А что ему будет? Он самогон не пьет, табак не курит, здоровый как бык. Еще лет сто проживет.
– Ну, это мы поглядим, сто или чуть поменьше. Он так же на конюшне работает?
– А где ж ему работать, в бригадиры не выбился.
– Скажи, дядя, а табеля у тебя дома или в конторе?
– Да вон в портфеле лежат. Я, как на покос ехать, их домой из конторы принес. А тебе зачем?
– Зачем, зачем? Хочу Акиму несколько часов рабочих добавить.
– Петька, не дури, давай лучше еще по одной выпьем, – почуяв недоброе, попытался успокоить племянника Василий.
– Дядя Вася, посмотри, когда Акимка дежурит на конюшне. У тебя же есть график, – не отступал Прокурор.
– Петро, не дури. Давай посидим по-человечески, – еще раз попытался вразумить племянника Василий.
– Слушай, Горбатый, ты меня из себя не выводи! – взвился Петька. – А то я сейчас этот стол тебе на голову одену!
Василий знал, что с племянничком шутки плохи. Он, если захочет, и дяде голову открутит, как куренку.
– Сегодня дежурит, – заглянув в табель, обреченно сказал Шопин.
Прокурор больше пить не стал. Выйдя во двор, зашел в сарай, где лежал его рюкзак. Развязав шнурок, вытащил из мешка финку, которую он, видимо, изготовил в лагере. Широкое и длинное лезвие сверкнуло в закатном свете, и нож скрылся за голенищем кирзового сапога.
Петька прилег в сарае на солому, дождался, пока совсем стемнело. Иногда в мрачном небе показывалась луна, но, словно испугавшись кого-то, быстро пряталась за очередную тучку.
Выкурив папиросу, Петька заглянул в избу. Дядя, сидевший за столом, от страха даже привстал.
– Ты чего не спишь? – сипло спросил он.
– А ты чего сидишь? – вопросом на вопрос ответил Прокурор. – Вот что, дядя. Я пошел, скоро вернусь. А ты не вздумай куда-нибудь пойти и сболтнуть непотребное. Не дай бог!
И, хлопнув дверью, Петька исчез. Вася Горбатый налил себе полный стакан самогона, выпил, загрыз огурцом. Снова наполнил стакан. Закрыв глаза, с трудом затолкал самогон в горло, посидел минут пять – и рухнул с лавки под стол. Дядя был одинокий, поднимать его из-под стола было некому.
* * *
Разложив по кормушкам привезенную днем траву, Леня Кабардинец затопил печку-буржуйку: ночами в Сибири порой и летом бывает прохладно. Потом он прилег на лежанку, пригрелся и совсем уже было задремал. Вдруг в ближнем загоне, где находились Рыжик, Каштан и старая Соловуха, произошло какое-то волнение, затопали копыта, Каштан недовольно фыркнул и захрапел, Рыжик угрожающе заржал. Леня попытался разглядеть, что там происходит, благо загон находился прямо у окна. Сначала ничего не было видно, но вот на минуту луна выскочила из-за тучи, и Кабардинец заметил, как через забор загона перелезает человек. Лошади отошли в один угол и топтались на месте.
– Какая лихоманка приперлася? – недовольно прошептал Леня.
Накинув Акимову сермягу, он приоткрыл тихонько дверь и крадучись двинулся к загону. Присмотрелся – никого, лошади вроде успокоились, но все так же стояли, сгрудившись в углу. Кабардинец перелез через жерди и зашел под навес. Вдруг страшной силы удар обрушился на его несчастную голову, и он мгновенно отошел в мир иной.
* * *
Петька Прокурор, расставшись с дядей, вышел на улицу и зашагал в сторону конного двора. Путь был неблизким и непростым, учитывая то, как избиты дороги в деревне телегами и скотом. Ночь стояла прохладная, и свежий воздух действовал на ходока отрезвляюще, но успокоения разгулявшейся злобе не приносил.
Вот и конный двор. Перебравшись через забор, Петька сразу хотел двинуться в сторожку: было тихо, и он решил, что Аким, скорее всего, дрыхнет без задних ног. Но тут на пути его возникла ограда нового загона, которого раньше он здесь не видел. Прокурор перелез через жерди и оказался внутри загона; лошади, напуганные неожиданным появлением незнакомца, недовольно зафыркав и заржав, сбились в угол. Опасаясь, что его приход будет обнаружен, Петька спрятался под навесом. Но, постояв немного, намеренно пугнул лошадей, чтобы они зашумели, – надеялся на то, что встревоженный Аким придет к загону. Так оно и вышло: со стороны сторожки послышались крадущиеся шаги, человек перелез через забор и двинулся в сторону навеса. Петька, сжав покрепче нож, сделал шаг вперед, но на что-то наступил и больно прибил ногу. Быстро наклонившись, он нащупал твердый предмет. Это оказалась кувалда. «Вот хорошо, – сразу возникла подлая мысль, – грохну кувалдой по башке, кину под ноги лошадям – подумают, что это они проломили». Сунув нож обратно в голенище, Прокурор схватил кувалду и взметнул ее вверх...
Так и не определив в спешке, кого он убил, Петька за ноги поволок покойника на середину загона. Лошади, злобно заржав, заходили по загону кругом, в раздражении высоко поднимая ноги. Но вот молодой жеребец, резко изменив направление бега, как ястреб налетел на убийцу. Тот выпустил из рук труп и еле успел отскочить. Однако сзади на него кинулся другой конь: озлобленно храпя и вцепившись зубами в одежду, рванул его в сторону и опрокинул на землю. Петька быстро вскочил, выхватил из-за голенища финку, и она грозно блеснула в лунном свете. Но пустить нож в дело убийца не успел. Подняв глаза, он увидел, как, развернувшись к нему задом, молодой жеребец выбросил ногу прямо ему в лицо. Удар копыта пришелся Прокурору как раз между глаз, и он вытянулся рядом с убиенным Кабардинцем. Луна спряталась за очередную тучу, и конный двор накрыла зловещая тьма.
* * *
Рыжик, ударив человека, забился под навес загона. Чувствуя запах крови, он все не мог успокоиться. События сегодняшнего дня, начиная с утра, никак не укладывались в его голове.
Аким, как всегда, на рассвете насыпал в кормушку овса, а потом долго гладил Рыжика по щекам, холке и спине, словно прощался с ним, тихо бубня что-то своим низким голосом. После этого запряг Зорьку в ненавистную коробушку и выехал с конного двора.
Через некоторое время в загоне появился Душитель. Да, Рыжик не забыл, как этот человек пытался задушить его, свалив арканом на землю. Жеребец стал раздраженно ходить кругами по загону. «Чего еще от него можно ожидать?» – с тревогой думал Рыжик.
Но, как оказалось, этот странный человек вдруг превратился в лошадиного кормильца. Именно он начал раздавать в кормушки заготовленную Акимом траву. При этом чужак, как довольный жизнью кот, мурлыкал что-то ласковое – сначала старой Соловухе, а затем и мерину Каштану. На что те согласно кивали головами, поедая сочную траву. Но Рыжик не поддался на эту хитрость и при приближении странного человека к его кормушке даже с охапкой травы недоверчиво отпрянул в сторону. А когда новый конюх попытался в открытую его приласкать, Рыжик и вовсе взвился на дыбы!
Весь день странный человек ухаживал за лошадьми: кормил, поил их, чистил кормушки и убирал навоз, но Рыжик так и не признал его за Доброго, как Акима. Все это время он был нервно-возбужден, словно предчувствуя какую-то беду. И, видимо, не зря.
В середине ночи Рыжик услышал приближающиеся шаги. И вздрогнул! Это были шаги Врага, на всю жизнь запомнившиеся ему. Вот уже под тяжестью Злого заскрипели жерди, вот он зашел в загон и приблизился к навесу, под которым находились лошади. Рыжик не выдержал напряжения и, заржав, выскочил из-под навеса в загон. За ним выбежал Каштан и недовольно захрапел, следом вышла даже Соловуха. Злой спрятался под навес, а через некоторое время снова показался и пугнул лошадей. Они заржали и, пробежав круг по загону, опять сбились в угол.
Со стороны сторожки тоже донесся шорох, и вдруг Рыжик уловил запах Акима, его сермяги. Крадущийся человек перелез через забор и направился под навес. Рыжик хотел пойти к нему, но в это время послышался глухой удар и запахло свежей кровью. Рыжик встревоженно заходил по загону, за ним, недовольно фыркая, двинулся Каштан. И тут из-под навеса появился Враг, он волок человека за ноги. Запах крови усилился, доводя возбуждение лошадей до крайности.
«Враг убил Доброго!» – вспыхнуло в сознании жеребца, и он кинулся на Врага, увлекая за собой Каштана. Неизвестно, чем бы кончилась эта схватка, возможно, Прокурор и остался бы жить. Но, увидев нож в свете луны, Рыжик сразу понял его зловещее предназначение, и когда Каштан кинул убийцу на землю, жеребец мгновенно принял заднюю боевую стойку. Хрястнули кости, и все было кончено.
12
Пришедший рано утром бригадир Михаил Алексеевич удивился тому, что дверь в сторожку распахнута, печурка давно прогорела и вокруг никого нет. Такого, чтобы конюхи самовольно оставляли свой пост без присмотра, никогда не бывало.
Выйдя из сторожки, он направился к первому загону, в котором содержались Рыжик, Каштан и Соловуха. Лошади взволнованно храпели, метались по загону, пытаясь выскочить наружу, но после того, как Рыжик отсюда сбегал, забор сделали выше и уйти кони уже никак не могли.
Астахов нутром почувствовал, что произошло что-то нехорошее. Поставив ногу на нижнюю жердь, чтобы перелезть в загон, Михаил Алексеевич опустил взгляд на землю. И ужаснулся! Посреди загона, залитые засыхающей кровью, лежали два изуродованных человека...
В те времена два убиенных для такой маленькой деревни, как Орловка, событие из ряда вон, хуже могла быть только диверсия. Конечно, кругом было полно лагерей, на колючую проволоку можно было наткнуться в любом направлении, и иногда из-за этой колючки заключенные (в основном отпетые бандиты-рецидивисты) совершали побег. Их ловили, но если отлов затруднялся, с ними не церемонились – просто стреляли в спины. Ведь неподалеку от зон уже начиналась тайга, и если бежавшие добирались до нее, отыскать их было трудно, почти невозможно. Поэтому судьбу беглецов порой решал автомат. Но то в лагерной жизни, а тут два трупа в обычном колхозе – это было настоящее ЧП.
Михаил Алексеевич подошел к лежащим телам. Наклонился, чтобы определить личности убитых, и не смог – настолько они были изуродованы. Один из них в армяке Акима, но фигура иная. В руке другого зажата финка. «Возможно, беглый зэк», – подумал бригадир и отправился в контору. Там он вызвал милицию и следователя из Лесозаводского поселка. Заодно позвонил председателю колхоза.
Вернувшись на конный двор, Михаил Алексеевич увидел у загона большое количество колхозников, которые возбужденно переговаривались, строя разные версии случившегося. Несколько человек перелезли через забор и стояли, наклонившись над трупами.
– Мужики, да это же Леня Кабардинец, – сказал один из них.
– Как же он попал сюда? – удивился другой.
– А второй – это, точно, беглый зэк, – заявил третий.
– Кто ж их уложил? – повис в воздухе самый главный вопрос.
Тревожная весть быстро облетела деревню, народу собиралось все больше. Появился и Вася Горбатый. Кое-как перелез через забор и подошел к трупам.
– Петька! – воскликнул он, узнав в одном из убитых своего племянника. – Допрыгался, уложил тебя Акимка!
Только тут все вспомнили о конюхах и еще больше всполошились:
– А где же Аким с Серегой, куда они сбежали?
В это время подъехали милиционеры вместе со следователем. И тут же явился председатель, а с ним и Серега. Стало ясно, что он здесь ни при чем, он батрачил у своего родственника.
Выскочив из машины свояка, конюх увидел в загоне Акимову сермягу и сразу заверещал:
– Это, точно, Петька Прокурор завалил, он обещал Акима убить!
– Прокурор вон – рядом валяется с пробитой башкой, – сказал кто-то из толпы.
– А ведь сегодня, точно, Аким должен был дежурить, – вспомнил Астахов. – Я его никуда не отпускал. Сено он не косит. И зачем это Кабардинец сюда приперся, натянул на себя Акимову одежонку? И как попал сюда этот рецидивист?
Подошедший следователь внимательно слушал гадания бригадира и что-то помечал себе в записной книжке.
В это время один из милиционеров обнаружил окровавленное орудие убийства.
– Чья это кувалда? – спросил он у бригадира.
– Акимова, – опередил начальника Серега. – Он ей колья заколачивал, когда забор делал.
– А почему эти лошади стоят отдельно? – указывая на Рыжика, Каштана и Соловуху, заинтересовался следователь.
– А это Акимовы любимцы, – опять поспешил с ответом Серега.
– Что-то много всего у вас здесь Акимова, – удивился следователь.
– Я так думаю, что это Акимка их прихлопнул, – вдруг сказал ветеринар Семен Терентьевич.
– Почему ты так решил? – обернулся к нему следователь.
– Так он Кабардинцу не мог простить за своего жеребца, а с Петькой подрался и после засадил его в тюрьму. Зазвал их на конюшню и долбанул кувалдой.
– Ну, это не так просто – одному двоих завалить. Да еще если один из них с ножом, – засомневался следователь.
– Вы плохо знаете Акима. Если он захочет – медведя один завалит, – не отступался ветеринар.
– Смотрите, у жеребца задняя нога в крови по самое колено, – заметил вдруг милиционер.
– Видно, этого зэка жеребец долбанул, – внимательно присмотревшись к разбитому лицу Петки, догадался следователь.
– Говорил я, что этот жеребец не доведет нас до добра! – запричитал председатель Цибулевский.
– Ну, и где же все-таки этот ваш Аким? – снова спросил следователь. – Вы внимательней присмотритесь, не пропало ли чего с конного двора. Может, лошадей украли?
– Кобылы Зорьки нет, и дрожки выездные пропали, – сообщил осмотревший хозяйство Серега.
– Значит, без участия вашего Акима в этом убийстве не обошлось, раз он сбежал, – сделал вывод следователь.
– А я что говорил! – воскликнул Семен Терентьевич, будто он больше всех был заинтересован в поимке и привлечении к ответу Акима Бычкова. – Ищи теперь ветра в поле!
– Ничего, найдем, – убежденно заверил следователь и начал под протокол опрос свидетелей, а скорее, тех, кто хотя бы что-то мог сказать по существу дела.
Вскоре из МТС пришла машина ЗИС-5, трупы погрузили в кузов и отправили в поселок Лесозаводской, в морг, для проведения судебной экспертизы. Рыжика привязали в отдельном станке и заперли, как подозреваемого в убийстве одного из погибших.
* * *
А ничего не подозревавший Аким в это время находился за тридцать километров от происшедших событий, в поселке Шигарском. С Гаврилой проститься он успел, после чего тот и скончался: будто смерть специально дожидалась приезда брата Акима, чтобы хоть этим внести немного удачи в непутевую жизнь забулдыги Гаврилы. Похороны заняли два дня. А на третий рано утром, постояв у свежего могильного холмика, Аким утер слезу, набежавшую неожиданно, подхлестнул вожжами Зорьку и двинулся домой.
Ближе к вечеру подкатив к родному конному двору, Аким с удивлением увидел пустой загон, в котором размещались его любимцы. Позже взгляд его наткнулся на большую засохшую лужу крови, и ужасная догадка поразила воспаленный мозг: «Рыжика прирезали?!»
Осмотрев общий загон, он вместе с другими лошадьми обнаружил в нем Каштана, в углу лежала Соловуха. Рыжика не было.
«Точно, лишили жизни жеребца!» – пришла окончательная, убедительная мысль. И без того расстроенный смертью брата, а тут еще и потерявший любимого коня, Аким в ярости бросился в «конюховку». Там на лежаке похрапывал Серега.
– Эй ты, гад! – рявкнул Аким.
Серега вскочил и, в ужасе бешено вращая зенками, юркнул под лежак.
– Акимка, не убивай! – истошно завопил он, уверенный, что напарнику, убившему двоих, понадобилось и его зашибить.
– Да зачем ты мне нужен, буду я об тебя руки марать! Говори, куда Рыжика дели!
– Никуда твой Рыжик пока не делся, в дальнем станке стоит, запертый.
– Почему это «пока»?
– Так ты убил Петьку Прокурора и Кабардинца, а следователь думает на Рыжика, что и он принимал в убийстве участие.
– Ты что, дурак, несешь, какое убийство? Ну-ка, вылазь, рассказывай все, что тут случилось.
Опасливо отстраняясь от Акима, Серега вылез из-под лежака и торопливо изложил все, что знал о двойном убийстве.
– А при чем же здесь я? – поразился Аким. – Меня же не было в деревне, я брата ездил хоронить.
– Об этом никто не знает. Все думают, что ты сбежал. Ветеринар Семен Терентьевич так и говорит, что это ты убил обоих и смылся.
– А этому-то коновалу что от меня надо?
– Не знаю, это ты у него спроси.
Озадаченный таким поворотом дела, Аким пошел в станок Рыжика. Тот обрадованно заржал, надеясь на скорое освобождение из плена, но конюх выпускать его не стал, насыпал в кормушку овса и вернулся в сторожку.
Вечером к конному двору подъехала грузовая машина. Милиционеры, приехавшие на ней, надели на Акима наручники и увезли в поселок Лесозаводской, в КПЗ.