– А вы оперативно! Молниеносно, я бы даже сказала, – Не выкинув никакого выкрутаса со своим профессиональным инструментом, миловидная сотрудница набирала номер. – Владимир Петрович! Сделано! Медкомиссия пройдена! Принимайте работника! Ей сопровождающий нужен. Скорее всего, она на экскурсии у нас не была ни разу. Пришлите кого-нибудь, будьте любезны! – Она весело положила трубку и мило протянула мне мое заявление. – Идите на проходную. Вот ваш паспорт. По нему выпишите временный пропуск. Вас встретят. Получив временный пропуск, я прошла через пост охраны и очутилась на территории производства, поглотившей своими размерами все другое пространство вокруг. Матово-серый воздух здесь имел незнакомый мне специфический запах. Границ я не смогла различить. – Здравствуйте! – Сбоку, мелкими шажками на каблучках ко мне семенила низенькая женщина в синтепоновом бушлате с капюшоном. – Здравствуйте! Вы на работу устраиваться? Меня проводить вас прислали. Я – Светлана Викторовна, СИЗы выдаю второму цеху, – говоря все это, Светлана Викторовна тянулась вверх к моему уху, как бы даже подпрыгивая. При этом капюшон спал с ее головы. Она поспешила его подправить. – Пойдемте! Тебя как зовут? – Надя! – отвечала я, наклонив голову. В тот момент мне было чертовски приятно улыбаться. У меня бывало такое. Впервые встретив человека и прослушав его приветствие, мне хотелось дальше его слушать и улыбаться. – А что такое СИЗы? – Надя! Хорошо! У нас есть уже дозировщица Надя в первой бригаде. А про СИЗы тебе все расскажут потом. Это средства защиты всякие разные. Ты ведь дозировщицей? У вас немного СИЗов-то. Не знаю, в какую бригаду тебя поставят. Вон наш цех! – Она вытянула руку вперед. – Рядом первый! За нами третий! Дальше – четвертый! Учебный центр там тоже дальше. Газоочистка! Две газоочистки. Начальник цеха на четвертом этаже заседает. Поднимешься – на двери табличка будет – увидишь. Вообще, он очень много курит. Дорогу Семеныч чистит. Раньше он слесарем работал, теперь ослаб! На пенсии! Вот медпункт, – она показала на здание, расположенное слева. – В него можно и через наш цех пройти. А вот и наш цех. Моя кладовая вон там, – она показала вниз, – внизу находится. А тебе сюда, – она указала на небольшое неприкрытое крыльцо. – Вон вход, там же и выход! Все-таки, как же морозно на улице! И, съежившись, она засеменила в свою кладовую так, как будто просто проходила мимо меня.
*** Войти в цех значило открыть железную дверь с красной жирной надписью: «Вход». Ручка двери была заляпана красной краской. Возникло ощущение, что я вскрываю крышку электрического щита: «Не трогать! Убьет!». Далее следовал небольшой темный закуток и еще одна дверь, только деревянная и скрипучая, которая открывалась в лестничный пролет, отделанный все тем же советским минимализмом, как и в отделе кадров. Поднимаясь по лестнице, я считала ступеньки, число которых в дальнейшем никак не могла вспомнить. Девятая, десятая, одиннадцатая – пришла! И снова дверь, только с табличкой: «Начальник цеха». Она была такой же деревянной и скрипучей, как и четырьмя этажами ниже. Во всем просматривался стандарт прошедшей эпохи. Даже скрип, как мне показалось, был по ГОСТу! Я уверенно постучала в дверь, поправила шарфик и, не дожидаясь приглашения, вошла в кабинет начальника цеха. – Здравствуйте! Мое приветствие распласталось в тяжелой прокуренной дымке. В кабинете находились двое мужчин: один у окна – в белой рубашке, второй, встав над столом, пытался разогнать руками табачный дым, который плотной завесой обволакивал кабинет. – Проходите! – второй же указал мне на стул, стоящий внутри п-образного стола, накрытого красным сукном. – Семен, приоткрой окно! По звучному отработанному баритону я поняла, что передо мной начальник цеха. На голове начальника цеха были мелкие взъерошенные кудри с проседью. Толстые затемненные линзы. Трехдневная щетина придавала объем подбородку. Немного шеи и снова кудри, прикрытые рубашкой с коротким рукавом. Такой истинный персонаж из восьмидесятых хозяйским жестом вновь указал мне на стул. – Да присядьте же вы! Что стоять-то? Он убрал со стола пепельницу, а я присела на краешек стула. – Вы – дозировщицей? – Да! – Я – Владимир Петрович! Начальник этого цеха! А вы зачем сюда-то пришли-то? – Как зачем? На работу устраиваться. Как все. Вот мое заявление. – Я положила написанное только что заявление на стол. – Где работала? – В магазине. Сложенные ладошки рук Владимир Петрович поднес к лицу. – Ну и работала бы дальше в магазине. Что сюда-то пришла? – На работу пришла. Ра-работать. Владимир Петрович, – опешив, я недоуменно вылупила на него глаза. – У вас есть вакансия. Я комиссию уже прошла утром. К чему эти ваши вопросы? Вам же звонила сотрудница? Начальник цеха хлопнул ладонью по столу – я не шевельнулась даже. Мое растущее возмущение сковало все инстинкты. – А к тому вопросы, что мне работники нужны, а не фифы наряженные, блин! Ты хоть понимаешь, что это производство, блин?! Что это в первую очередь тяжелый физический труд? А вы приходите на три дня и все... сдулись нафиг! И снова заново! С посменным графиком ознакомлена? В цех заходила? – Нет, – я закусила губу. – Вот и не заходи. Иди отсюда, говорю! В магазин иди! Я посмотрела на Семена, стоявшего у окна. Он смотрел на портрет президента, висевший за спиной Владимира Петровича, и старался казаться глухим и немым в эту минуту. – Мое заявление, – твердой рукой я подвинула свое заявление начальнику цеха и встала со стула. – Вы не подписали мое заявление. Подпишете? – Тьфу, блин!? Настырная какая! – Владимир Петрович сплюнул в сторону. – Давай! Вниз, к Свете зайди! Бегом спускаясь с крыльца, я споткнулась и, упав, больно ударилась коленкой.
*** – Вставай! – Папа, но мне так больно! Смотри! Кровь! – Я закусила губу и, собрав во взгляде все смирение, на которое только была способна, ждала от отца утешительных слов, дрожащим пальцем указывая ему на маленькую рану на коленке и дыру в комбинезоне. – Мне тоже больно! – Папа подал руку. Я забыла о том, что только что хотела разрыдаться. – А тебе почему? Отец нагнулся и отряхнул мою коленку. Его левая рука была короче правой на десять сантиметров. Когда-то в шальной молодости он сам себе прострелил руку из ружья. Пьяный. Хотел свою первую жену застрелить. Не вышло. Наверное, поэтому его руки были всегда прикрыты рубашкой. И еще он никогда не стаптывал обувь. – Надя! Мы только вчера купили тебе этот комбинезон. Он дорогой! Я рассчитывал, что ты хотя бы месяца три его проносишь. На другой-то денег нет пока, – папа улыбнулся. – Но я же не ругаю тебя за неаккуратность и вечную спешку. А надо бы! Папа встал и взял меня на руки. Он знал, что я любила быть на его высоте. – И вот еще что, Надежда! Падать – это да, больно! Иногда сильно! Иногда – нет! Но запомни, обезьянка: если даже и случилось упасть, то подниматься все равно надо. Через боль, если больно. И не ждать, что кто-то придет и протянет руку помощи! Надо самой вставать! Всегда! – папа улыбался. – Пошли к нашему дракону. Может она какую заплатку на штанину пришпандорит. Я вытирала сопли о папино плечо. – А лучше бы нам порезать этот комбинезон на сопливчики! – Какие еще сопливчики? – Еще всхлипывая, я уже смеялась во весь рот. – Самые обычные! Платочки для соплей! – Папа скорчил плаксивую гримасу. – Я чувствую, что именно их, соплей-то, ты много еще в своей жизни на кулак намотаешь!
*** Вниз, к Светлане Викторовне, мне не пришлось спускаться. Она вместе с бородатым старичком в фуфайке стояла на двухступенчатом крыльце хозяйственной кладовой. – Ну что, Надя, подписал Петрович заявление-то твое? – Да! Подписал! Сказал к вам зайти! Я поднялась на крыльцо. – Здравствуйте! – Кивая старичку, который придерживал дверь в кладовку, я заглянула в хозяйственную темницу. – Там что внизу? Нет освещения? Старичок, сняв рабочую перчатку, стал сразу же смачно сморкаться в сторону. Редкая бородка его покрылась инеем. Очки запотели. – Привет, коль не шутишь! Вишь, что приключилось! Всегда в этом проклятом месте что-то происходит! Каждую смену день сурка, блин! Только чаек заварил – погреться зашел было! И тут: здрасьти – забор покрасьти – свет закончился! – Он не переставал сморкаться, а я все еще с любопытством заглядывала в кладовую. Дневной свет не являлся светом для этого помещения – там было темно, как в некоторых темных душах. – Да лампочки у меня все перегорели! Представляешь? Замыкание какое-то случилось! Разом! Бух! И свет потух! Не видно ничего. Ни зги! Сколько теперь этого электрика дожидаться будем!? Неизвестно! А на улице-то мороз! – Светлана Викторовна достала чистый белоснежный платок и тоже начала сморкаться. – Петрович ко мне послал? Странно. Зачем это? Тебе все равно еще робу на складе получать. – Робу? Я растерянно уставилась на белизну платка Светланы Викторовны. Мне трудно было не заметить обилие жидкости, постоянно выплескивающейся изо рта и из носа у тех сотрудников, которых я повстречала этим утром. Все они постоянно сморкались или сплевывали. Может быть, это был какой-то побочный эффект от вредного производства? Или дефект? – Да, робу! И ботинки, и фуфайку, и каску. Все на складе! – Светлана Викторовна раздражалась и с особой тщательностью продолжала натирать нос. – Надя, иди в отдел кадров. Дооформиться же еще нужно! Свет неизвестно, когда будет, а я пока тебе ни к чему! Старичок в знак поддержки кивал и махал верхонкой. – Да-да! Ни к чему пока! Иди-иди восвояси!
*** – Пять дней рабочих еще в этом месяце. Успеете? В принципе, дело за малым осталось. Вам нужно принести еще пять фотографий и трудовую книжку. Первого февраля по графику будет ваша первая ночная смена. Первого – первая. Достаточно символично, вам не кажется? Миловидная сотрудница вопросительно посмотрела на меня, продолжая покуривать свою кубинскую ручку, которую мне хотелось затушить, полностью расплющив ее по столу. – Я постараюсь! Глава 5 Холодное январское солнце не грело, а лишь слепило глаза. Я прищурилась и шла к остановке практически с закрытыми глазами. Сколько может пройти человек с закрытыми глазами? И куда он придет? Я стояла возле покореженной буквы «А» и рассматривала производство снаружи. Проходная, через которую я попала на территорию завода, не являясь административным сооружением, являлась своеобразным ориентиром для новых сотрудников. Вся обшитая сверху желтым с синими вставками сайдингом, она лаконично гармонировала с флагом России, застывшим на самом краю края крыши проходной. Там же, на крыше, расположились большие электронные часы, которые в семь тридцать осветили мое утро. Все в той же желто-синей гамме была и заводская вывеска ООО «Кузница металлов». Утром она не светилась. Слева от проходной находилось четырехэтажное здание грязного цвета. Дальше следовал бетонный забор, сверху, снизу и посередине обтянутый колючей проволокой. Проходную и здание разделяли парадные ворота со шлагбаумом. А может, и не парадные – обычный въезд и выезд. Блокпост. Я не была уверена – просто на верхней части ворот расположился логотип завода. Справа от проходной, не сразу, а через небольшой промежуток, в который самым органичным образом вписалась аллея славы – там виднелись какие-то портреты – находился уже знакомый мне одноэтажный отдел кадров. По сравнению с грязным зданием он казался очень низким, как будто его специально вбивали в землю. Бетонный забор, обтянутый колючей проволокой, продолжался. На заднем фоне торчали старые забитые окна, дырявые крыши, какие-то провода повсюду, вагоны, полные и пустые, башенный кран, трубы, из которых вываливался черный-пречерный дым, впивавшийся в небо.
*** – Андрей! Я нажала «паузу» на ноутбуке и резко встала с дивана. Вопросы сверлили мою голову, как назойливая соседская дрель. – Андрей! – включив свет, я снова рухнула на диван. – Ну че ты маешься-то, а? – Одной рукой прикрыв глаза, а другой пытаясь натянуть на себя одеяло, Андрей перевернулся на живот и зарылся головой в подушку. Единственный подлокотник на съемном диване крякнул и упал. Я опять встала. – Андрей! Зачем на заводском заборе колючая проволока в три слоя? Три проходных с охраной по пять человек на каждую, высоченный забор, еще и проволока. Это что, крайне важный объект Минобороны? – Она тебе жить мешает, что ли, проволока эта? Да пусть хоть в пять слоев? Какая разница-то, Надя? Нервно почесав затылок, он встал с дивана. – Нет, не мешает, конечно, но все это жутко выглядит: охранники, забор, проволока. Как в тюрьме. У меня только такая ассоциация. Челка Андрея чересчур отросла и потому запрыгала вверх-вниз – в такт нервно задергавшимся от напряжения скулам. Он не любил вопросы. Ответы тоже не любил. Если бы была возможность увильнуть от предстоящего разговора, то он бы так и сделал. Непременно. Посмотрев на меня своим долгим карим взглядом, он понял, что сегодня такая возможность исключается. – Пошли чайком заправимся, – Андрей прошел на кухню. Я последовала за ним. Кухню блекло освещала луна, не полностью, а наискосок от окна бледной и ровной линией по скошенному периметру комнаты. Я облокотилась на подоконник. Андрей пристроился рядом. Окно кухни выходило во двор, освещенный тусклым фонарем. Он все портил – этот фонарь. Его болезненно-желтый свет попадал только на мусорный бак, в котором рылась собака. Все остальное дворовое пространство темнело пустотой и молчанием. – Воруют на заводе, Надя, тащат все, что плохо лежит. Для этого и проволока, и охрана. Чтоб не воровали, и все! – Андрей отошел от окна и включил свет. – Зачем воруют? Воровать – это уголовное преступление с последующим наказанием. Зачем воровать там, где платят стабильную зарплату и где есть социальные гарантии, как ты говоришь? – Я возмущенно наблюдала, как Андрей наливает воду в чайник. – Зачем? – Стабильная зарплата, заработанная вот этими руками, – Андрей тряхнул своими руками. – Самая тощая вещь на свете. Она маленькая и всегда быстро заканчивается. А если еще и за ипотеку платишь, кредиты, бензин, налоги, то как будто и не получаешь зарплату – работаешь на долги и все. А жить-то охота: выпить, закусить, шмотку новую какую-нить. А если дети есть? Их кормить-одевать, учить надо! На зарплату скучно жить, Надя. Скучно! – И поэтому нужно приворовывать потихоньку на рабочем месте? Других вариантов нет? – Есть! Но как мимо халтуры пройти? Никак! На заводе меди много, железа, проволоки алюминиевой. Да и вообще, куча всего, чего на металлопрокате принимают! Чайник бурно отключился. – Будешь? – Андрей налил кипяток в кружку. – Да, буду. – я наблюдала за Андреем, который всегда двигался экономно и бережно. – Все это добро ведь по углам валяется. Просто валяется! Пылится. Ржавеет. А если валяется – значит, нет в нем необходимости для начальников. Значит, почему бы и не взять? А? – Андрей достал из холодильника начатый вафельный торт и сел за стол. – Да перестань ты, Надь, драматизировать! Че страшного-то? Садись – чай попьем хоть. – Ты бы стал воровать при возможности? – Вафельный торт с клубничной начинкой смачно хрустел на зубах Андрея. – Смог бы? – А-а-а ы-ы? – Что? – Я села напротив Андрея. – Ты бы смогла? – Что смогла? – Воровать на рабочем месте. – Нн-н-н-е зна... – я запнулась. – Нет! Нет! Зачем? Ни за что! Зачем мне это? – Это ты сейчас так говоришь! – Андрей складывал остатки торта в мешочек и недоверчиво ухмылялся. – Совсем скоро ты станешь шестеренкой бесперебойной металлургической индустрии – и будешь, как все. На заводе все че-нить воруют. А начинается все с перчаток и мыла. Так вроде, мелочь безобидная. Но, по сути-то, она тоже заводская. И домой ее выносить нельзя. – Если нельзя, но очень хочется – стащить мыло... – я серьезно рассматривала желтеющий мусорный бак за окном. – Надь! Ты прям всякой чепухе значение умеешь придать! Да нафиг тебе эта проволока-то сдалась, а? Пошли спать лучше! Выспаться надо тебе. Обязательно! – Иди.
*** Я так и продолжала стоять у окна. Стояла. Курила. Стояла. Сна не было. Завтра неизбежно и обязательно настанет, и я пойду работать на завод. Спецодежду выдали: оранжевую каску, жесткие кожаные боты, робу, фуфайку и хлопчатобумажные перчатки. Проводили в женскую мойку. Вручили ключи от шкафчиков под номерами 238 и 239. Выдали временный пропуск и талоны на молоко. Производственный цех мне так и не показали – «в процессе все увидишь». Всматриваясь в заоконный замерзший вечер, я вспоминала потрясающую лекцию моего преподавателя по зарубежной литературе о крошке Цахесе. Она с таким восторгом и упоением рассказывала об этом жалком уродце, что у меня возникло ощущение, будто я сама причесала его в то утро, коснувшись трех алых волосков. Кому нужна теперь эта восторженность? Кому я буду декламировать своего любимого поэта? Людям, которые хамят и плюются? Почему я так боюсь идти работать по специальности? Почему я боюсь учить детей? «Потому что это правила. Режим. Распорядок дня. Это огромная ответственность. Это самодисциплина. Это культура поведения. Это постоянное развитие и совершенствование. Это контроль за своими действиями и мыслями. А ты расхлябалась. Все из-за тех резиновых сапог, наверное. Но даже не это – главное. Это все – приобретаемые условия. Главное – верить в каждого начинающего свой путь маленького человека. А как ты можешь верить в маленького человека, если, выбирая в данный момент наилегчайший путь для себя, до сих пор боишься стать человеком! Ты готова всю последующую жизнь оправдывать свой этот шаг? Я слабею. Я это чувствую. Ты не питаешь меня никакой Надеждой. И эта роба мне совсем не к лицу», – моя Вера нацепила на себя заводскую робу и, сидя на подоконнике, зашнуровывала боты. Она впервые со мной заговорила. Сбоку возле нее стоял дорожный ридикюль. – Ты куда? – Я вопросительно на нее смотрела. – Я ухожу! Вернусь, как будешь готова. Вера распахнула окно, взяла ридикюль, развернулась и выпрыгнула в желтеющий мусорный бак. – К чему? Она не ответила, ускользнув в беспробудное будущее. Я не считала себя суеверным человеком, но начальный этап в полном безверии внушал страх, что конец, который неизбежен, будет печальным. Вздохнув, я закрыла окно...
*** Для полного трудоустройства на завод мне оставалось только подписать обходной лист в «Гастрономе» и забрать свою трудовую книжку. В главном офисе, кроме взгляда поверх очков и моей трудовой книжки со скудной записью – уволена по собственному желанию – меня ничем больше не сопроводили в дорогу. Когда я зашла в маленький магазин со служебного входа, Елена Николаевна как раз доедала бублик. Чувством сытости светилось ее лицо. Но, увидев меня в проходе, она захотела сымпровизировать: сделать свое лицо серьезным, наполненным досадой и упреком. – Могла бы и пораньше предупредить, чтобы мы сумели нового продавца подыскать! Хороших импровизаторов на свете мало. – Так ищите, Елена Николаевна. В России много безработных. Повесьте объявление на дверь, пустите рабочую строку в телегазете! Ищите, да найдете! – Постараемся, Надежда. Заглядывай иногда! – Елена Николаевна не оценила моего замечания.
*** Выйдя из магазина, я не сразу пошла домой, а решила прогуляться по зимним улицам, попытаться услышать ту особенную хрустальную тишину, которой я наслаждалась в своем поселке. Мне отчаянно захотелось вернуться туда, всей душой. Там в это время года светло и безлюдно. Лишь некоторые вкрапления в тихий пейзаж в виде идущего человека или редкой машины не нарушают зимней сказки. Впереди маячила остановка, с которой любой автобус мог привезти меня на вокзал, где можно купить билет домой. Но в какой же стороне дом? Такой заманчивый план побега разрушился вдруг внезапным окриком. – Надежда! Я осмотрелась по сторонам, но, кроме неспешно идущей пожилой парочки, никого не увидела. – Надежда-а-а! Пришлось остановиться, потому что окрик прозвучал настойчивей. В приближающей пожилой паре я узнала дядя Колю и бабу Машу. И опять этот еле уловимый цветочный запах. Сирени. Баба Маша не просто пахла сиренью, она вся благоухала весной. Вместо оренбургского платка ее голову украшал неброский кашемировый палантин, из которого выпадали мелкие седые кудряшки. Дядя Коля тоже обновил гардероб: черный пуховик без капюшона и черная шапка подчеркивали бледность лица. Видимо, он еще не окреп после больницы. В руке он держал футляр для баяна. – Здравствуйте! Какие вы... – я искала и не находила подходящего слова, которым смогла бы охарактеризовать первое впечатление от этой неожиданной встречи. Меня не столько удивило сближение этих двух по-своему одиноких людей, сколько результат, который обоим пошел на пользу. – Здравствуй-здравствуй, Надежда! – Дядя Коля улыбчиво прищурился, снял перчатку и протянул мне руку. Обветренные морщинки полукругом облепили выцветающие, но еще блестевшие глаза. Баба Маша ограничилась на этот раз коротким улыбающимся кивком. – Меня как с больницы выписали, так я в магазин сразу, к тебе. Хоть конфеткой какой-нибудь вкусненькой угостить, как говорится, за оказанную вовремя помощь. А тебя нет. Хорошо, что Марию встретил. Она-то и подсказала, что уволилась ты. В заводские пошла. – Да. Пошла. – Я сконфуженно улыбнулась, как будто стала виновницей утраченной этими людьми маленькой надежды. Но я ошиблась. В них-то как раз и Надежда, и Вера только крепли, приобретая свое второе рождение. – А вы куда путь держите? – Не закудыкивай нам первое занятие, Надя! – Баба Маша, рассмеявшись, махнула рукой. – В народную самодеятельность записались. В ансамбль песни и пляски набор был в доме творчества, так вот мы и решили объединиться. Вдвоем-то все веселее. Коля на баяне играть умеет, я пою немного. А что, Надя? Жизнь-то продолжать надо! Баба Маша с дружеской теплотой посмотрела на дядю Колю, который расцветал. Никаких признаков весны не наблюдалось вокруг! Не звенели ручьи, не пели птицы, и небо тяжело провисало над промышленным городом! Но потрясающий волнительный прилив затрепетал где-то внутри меня, просачиваясь в самую душу. – Успехов вам! – я искренне и усердно пожала протянутую дядей Колей руку. – И тебе, Надежда! И тебе! Пойдем мы! А-то еще опоздаем чего-доброго! Авось свидимся! Не на Камчатку же уезжаешь! – они одновременно помахали мне рукой, развернулись и не спеша пошли к дому творчества. Возраст – удобная для человечества аффирмация, которой можно оправдать все промахи и изъяны. Все, кроме чувства. И, среди огромного моря чувств, лишь чувство влюбленности, вовлеченности, веры творит невероятные чудеса. Преображает человека в любом возрасте. На такую метаморфозу не способна ни одна инновационная технология. Мое настроение значительно улучшилось. Вера не вернулась, но план побега я отложила на неопределенное время.
*** – Надя, шапку возьми обязательно! Женщине нельзя морозить голову, – Андрей пил чай со сдобным кренделем на диване, играл в «Мортал Комбат» и как мог пытался приободрить меня перед дорогой на «Кузницу металлов». – Андрей, морочить нельзя женщине голову. Морочить, а не морозить, – Я сидела в кресле и сосредоточенно подкрашивала ресницы. Но почему-то именно этим вечером мне с ними не везло. Они никак не хотели стать интригующим обрамлением голубизны моих глаз, а наоборот, торчали, как раскиданные бревна в наспех собранной поленнице. – Шапку? Светлана Викторовна сказала, что платка будет достаточно. Я закрыла пудреницу и швырнула ее на стол с такой силой, что она подпрыгнула, перевернулась, рискуя разбиться вдребезги и закончить свое существование на полу. Не получилось. Она удержалась на самом краю стола, зацепившись за него раскрывшимся зеркалом. Мои «бревна» заполыхали в сторону Андрея. – Кидала бы в меня! Что на стол-то? – Он, на удивление спокойно, поднял на меня свои черные загнутые ресницы. Я любила их. Когда он спал, я любовалась ими и осторожно дула на них, когда хотела разбудить. Редко. Только по крайней необходимости. – Надь, ну не хочешь – не бери шапку. Он снова защелкал мышкой, тщательно перемалывая крендель своими крепкими зубами. Он всегда тщательно и долго пережевывал пищу. И не только пищу. Во всем. Во всем он был дотошным и мелочным. В любое дело он старался вникнуть полностью – во все подробности. Если такой возможности не предвиделось, то он сразу считал это дело безнадежным и обходил его стороной. Последние полгода он вникал в компьютерную игру «Мортал Комбат». И где-то глубоко внутри я понимала, что это дело всей его жизни. – Кофе будешь, Андрей? Я-то попью кофе да поеду пораньше сегодня. Как-никак первая рабочая смена, – мои «бревна» все еще полыхали на ресницах Андрея. – Давай попьем, – он со вздохом отложил мышку и встал с дивана. – Дай я налью. Тебе покрепче? – Да. Мы молчали и пили кофе. Через тридцать минут я закрыла за собой дверь съемной квартиры и поспешила на новую работу.