Владимир Крупин. Жертва вечерняя (продолжение) ч. 2
Чекист подарил мне книгу на русском языке о Солженицыне. Написанная женщиной, она убедительно рассказывала, какой Солженицын эгоист, как он всех использует, как думает только о своей известности, как он был на блатной шарашке, даже вроде того, что сотрудничал с органами.
И по дороге домой, и дома я все прокручивал слова чекиста. Неужели готовится посадка Владимова или высылка, так, что ли? Надо как-то Владимова предупредить. Но как? Поневоле я попал в ситуацию, в которой надо было быть настороже. Может, уже и за мной наблюдение? За Владимовыми-то уже, точно, следили. Напротив их пятиэтажки на Филевской улице возводилась девятиэтажка, и Наталья уверяла, что там установлена направленная на их квартиру следящая аппаратура.
А надо сказать, что Владимов писал очень толковые внутренние рецензии. Мы подбирали ему рукописи потолще, чтобы выписать гонорар побольше. Так же, помню, мы подкармливали и Владимира Дудинцева, и Олега Волкова. Да многих. Вскоре, когда я ушел из издательства и со мною расторгли все договоры и нигде не печатали, я года три-четыре жил именно на гонорары за рецензии. Так я к чему. На работе спросил секретаря редакции, пришла ли с внутренней рецензии рукопись, закрепленная за мною. Не спросил, принес ли Владимов рецензию, а пришла ли рецензия. Нет?
– Так позвоните рецензенту, поторопите.
Секретарь позвонил, поторопил.
– Обещал к понедельнику.
А понедельник был обязательный присутственный день. Так что я не специально вроде бы пришел, а исполняя служебные обязанности.
Владимов обычно появлялся на очень краткое время. Отдавал работу, брал следующую и уходил. Многие редактора хотели иметь такого рецензента, но я, как его редактор, имел на Владимова монополию, то есть именно я и приготовил ему очередную работу. Открыв ее при нем, положил в нее бланки квитанций, которые заполняли рецензенты для оплаты. Протянул папку Владимову и поглядел в глаза. Как раз вместе с квитанциями я положил записку, что надо поговорить. Конспиратор он был гениальный. Через десять минут в редакции зазвонил телефон.
– Вам девушка звонит! – весело сказал секретарь редакции.
– Лишь бы не пишущая, – ответил я, взял трубку и услышал голос Владимова.
– Стою у входа в метро, – сказал он и повесил трубку.
– Что-то разорвалось, – пожал я плечами.
– Испугалась.
Я подождал для виду, потом сказал, что пойду в магазин. У метро мы встретились, я рассказал о чекисте.
Владимов молча курил. Потом еще закурил, но быстро выбросил сигарету в урну.
– Да ерунда, не переживайте.
– За вас переживаю.
– А про Солженицына правда? То, что сотрудничал?
– За него тем более не переживайте.
На работе сказали, что меня вызывают в райком партии. Думал, из-за Владимова, торопливо, в дополнение к редзаключению написал аннотацию, где опять нажимал на скудость рабочей тематики в современной литературе, на необходимость издания романа «Три минуты молчания». Взял и верстку.
Но в райкоме был обычный семинар секретарей первичных организаций, один из тех, на которых можно было или спать, или заниматься своим делом, лишь бы присутствовать. Хотя я не провел время даром, подошел к завотделом пропаганды, женщине толковой, жаль, не помню имени-отчества, и, специально опережая события, ничего не говоря о встрече с чекистом, попросил ее прочесть роман.
Она, представьте себе, прочла. Прочла быстро, и, опять же представьте, роман ей понравился. То есть она стала моим союзником. Другого союзника я обрел в лице главного редактора Андрея Дмитриевича Блинова. Он, бывший фронтовик, до «Современника» работал в издательстве «Московский рабочий», и, как сам говорил, не было у него уже сил читать халтуру, прикрытую «болтами-гайками». «Производственный конфликт, – насмешливо говорил он. – Совершил прогул, переживает, ночь не спал, изменил угол заточки резца, подежурил в народной дружине, вернулся к жене, забыл пивную. Письменники хреновы!»
Он взял на себя смелость подписать роман в печать. Правда, убежденный трезвенник, просил поубавить, особенно на первых страницах, эпизодов пьянки, когда Сеня Шалай, главный герой, пропивает в Мурманске получку, перед тем как уйти в море за новой. Я боялся, что Владимов заупрямится, когда приехал к нему и показал места, отмеченные карандашом и предлагаемые к сокращению. Нет, он пожал плечами и согласился:
– Если бы это пьянку в жизни сократило…
Мне же эти сокращения позволили нагло написать в докладной директору, Юрию Львовичу Прокушеву, что «в ходе подготовки романа к изданию автор коренным образом переработал его текст».
И ничего не случилось – вышел роман, выписали автору повышенный гонорар. Георгий Николаевич пришел за ним к концу рабочего дня, просил сотрудников немного подождать, ненадолго вышел и вскоре вернулся и с шампанским, и с коньяком, и с тортом. Мы славно отметили выход книги, закусывая питье тортом, словом, все по-человечески.
Точно во время застолья позвонил телефон. Меня. Николай Николаевич.
– Поздравляю с книгой. Держу в руках.
– А вы далеко?
– А что?
– По случаю выхода книги маленькое торжество.
– А-а, нет, в другой раз.
Потом, что потом? Потом Владимов уехал с женой в Германию, выпускал там журнал, ему помогал Солженицын, потом они разошлись. Какие были причины, я не вникал, уже было неинтересно. Потом умерла жена Наталья. Владимов с дочерью приезжал в Москву, виделся с критиком Анатолием Ланщиковым, потом и совсем вернулся. Ему дали дачу в Переделкине, где он вскоре умер. Там и похоронен.
Николай Николаевич вышел на пенсию.
АКАДЕМИЯ ПОП-АРТ
А вот интересно, почему сельский батюшка, никогда не бывавший в опере и слушающий ее впервые, может судить о ней более здраво, чем изысканный музыковед? Потому что у батюшки неиспорченный вкус и он, слава богу, знать не знает про всякие авангардизмы всяких творческих изысканий. Потому что «Херувимская», «Святый Боже», «Ныне отпущаеши», любые православные церковные распевы настолько чисты, возвышенны, молитвенны, что, привыкнув к ним, ощущая их частью души, уже легко отличаешь подлинное искусство от искусственного.
Далее. Специалисты по фальшивомонетчикам скажут, что совершенно бесполезно изу-чать все новые и новые средства и методы изготовления фальшивок. За мошенниками не угнаться. Надо досконально знать подлинные ассигнации, ценные бумаги, и тогда опять же легко видеть разницу меж подделкой и подлинностью.
Все сказанное имеет отношение к новости: в Московской духовной академии открылся арт-клуб. Благая вроде бы цель: священники должны знать интересы молодежи, идти к ней уже зная, о чем говорить. И что это якобы повысит авторитет батюшек.
Это мнение или наивное, или преднамеренно вредное. На мотоциклах батюшки уже ездили, на эстрадные концерты ходили. Это нравилось молодежи: священники с ними! Молодежь еще сильнее начинала кричать, энергичнее жевать и размахивать пламенем зажигалок. И что – молодежь хлынула в церковь?
Зачем познавать нравы мира, когда мы и так знаем, что «мир во зле лежит». Наши студенты Академии – будущие пастыри, воины Христовы. Кто побеждает мир? «…Рожденный от Бога… и сия есть победа, победившая мир, вера наша» (1Ин. 5:4). Вот этому и учить. А приглашать не скоропреходящих знаменитостей, а тех, на ком Россия держится, например учителей шестой роты псковских десантников.
Очень досадно, что организаторы этого «арта» до обидного походят на протестантов, которые думали втащить молодежь в храмы, делая там представления. И что? Не увеличилось, а уменьшилось число прихожан. А уважение к священникам упало.
И правильно – зачем приседать перед пороком? И таковым является порок рок-музыки. Да и какая это музыка, музыка – это мелодия, мелос, а тут только децибелы и приказной командный ритм, от которого балдеют. Причем балдеют без кавычек. Сбыт наркоты на рок-концертах увеличивается. Спросите у полицейских.
Скажут, ну а как же Б. Г.? Борис Гребенщиков? Его и зовут «БоГ» – вот как фанаты его возносят. Он-то разве не исключение? Нет, не исключение. Спасибо, матом не кроет со сцены, но и Богу не служит. А не служит Богу, кому тогда служит? Да и тексты-то простенькие: «Прекрасна ты, достаточен я, сейчас мы будем пить чай». Есть и псевдозначительное: «Серебро господа моего выше звезд, выше слов, вровень с нашей тоской». В таком тексте имя Господа с большой буквы не напишешь. Но, может, певец не знает, о чем петь? Он же сам заявляет: «Мы все поем о себе, о чем же нам петь еще?»
Вполне могут быть обижены поклонники БГ. Надеюсь, это ищущие, но невоцерковленные люди. Они заполняют интеллектом тоску души по духовности. Ведь и философией начинают заниматься оттого же. Но душе мало просто песен и просто знаний.
Идущий в храм не свернет на рок-концерт. В Первом послании ап. Иоанна сказано студентам: «Дети, храните себя от идолов!» А сколько их было, и все они внедрялись в умы молодежи специально. Вспомним «татушек», славящих лесбиянство. Они за границей где-то на каком-то концерте получили первое место. Как же кудахтало наше телевидение: Россию славят! А они ее развращали. Украинский президент Ющенко пошел еще дальше, пригласил певца Элтона Джона в Киев с «женой», мужчиной, вывел их к толпе на Крещатик. Крещатик! И над ним «семья» – два гомосексуалиста и гордый президент: осчастливил матерь городов.
Но любого кумира смоет временем. Сегодня БГ, завтра ГБ, молодежь на месте не топчется. А кумиры состарятся вместе с поклонниками. Уж если такие вчерашние кумиры, как Вертинский, Лещенко (не нынешний), Шульженко, Утесов, другие, забыты, что говорить о сегодняшних? У тех слава была на порядок выше, чем у любого нынешнего.
Кто спорит, кому-то и Виктор Цой был и остается иконой, и Игорь Тальков. Но и они – вожди только эстрадные, не духовные. «Но точно знаю, что вернусь пусть даже через сто веков в страну не дураков, а гениев» – это как понимать? Темы песен все те же: «Перемен, мы ждем перемен», «Легко ли быть молодым»… Враг спасения очень сильно использует склонность молодежи к недовольству жизнью, на этом чувстве построены все заигрывания с молодой аудиторией. У нее нет настоящего дела, она не уверена в будущем, и это не ее вина – вина демократии, которая, по словам святого праведного Иоанна Кронштадтского, может быть только в аду. Как жить, когда все святое оплевывается, кругом воровство, история оболгана? Трудно, конечно. Но есть же, не выдумана же Святая Русь, есть малое стадо Христово, плывет по волнам житейского моря Корабль спасения – чего еще надо для радости? У Бога нет смерти. Говорит эстрада об этом? Да нет, на эстраде все никак не завянет «миллион алых роз» да пошляки «Аншлага» кривляются под слова: «Разве я наставлю пушку на свою жену-хохлушку?»
Следуя логике организаторов арт-клуба, надо раздвигать познавательные горизонты батюшек и в других областях. Например, спросим: у нас есть такое явление, как проституция? Не просто есть, оно растет. Тогда надо пригласить в Академию Ксюшу Собчак, она будет знакомить студентов с нравами обычных проституток, а Жириновский расскажет о политических. Далее: надо и воров в законе не забыть, надо и наперсточников позвать, чтобы в будущем поведать прихожанам о тех, кто может их обидеть и обмануть. И не забыть уважить умников Гельманда, Швондеровича и Свинидзе, у них тоже богатый опыт издевательства над Россией, тоже надо знать.
Конечно, благое дело – знакомить студентов с современностью, но зачем для этого создавать общество с такой собачьей кличкой – арт-клуб? Ведь и само слово «клуб» опять же завезенное, да и происходит от английского – клаббер (дубинка). При нашем богатстве бежать за опытом к тем, у кого вместо соборности саммиты да симпозиумы? Чему они могут научить? Как венчать гомосексуалистов? Как бомбить мирное население да еще и одобрять это?
Что-то тревожное в самом факте создания этого «арта». Святые врата Академии распахиваются для чего, для кого? И, главное, зачем? А это уже вопрос не к студентам, а к пастырям.
ОСКВЕРНИТЕЛИ
О «концерте» в храме Христа Спасителя
Вообще, я предлагаю этих сексуально озабоченных кощунниц просто выпустить, но с одним условием – чтобы они показали свой «номер» в синагоге и в мечети. И пусть либеральные подписанты – защитники развратниц – идут с ними и на них любуются. Думаю, что пожизненное заключение было бы милосерднее выполнения этого условия, ибо уже после первого концерта эти Иродиадины ученицы были бы разорваны на куски.
И нас еще смеют упрекать в жестокости! Да мы хотим, чтобы эти куклы в руках Сатаны, эти его шестерки, эти дщери Иродиадины образумились, ужаснулись и спаслись. Какая жестокость? В красный угол моего дома ворвались хулиганы и кощунственно пляшут, задирая ноги, перед иконами и лампадой. А когда меня это возмущает, мне говорят: «Ах, как вы смеете нарушать свободу личностей!»
Вспомним к случаю Фридриха Энгельса. Ярый враг христианства и России. Очень не дурак, во многом умнее Маркса. Так вот, Энгельс писал, что половой вопрос всегда неизменно в центре всякого революционного движения. Всякая революция имеет целью ниспровержение порядка бытия человечества. Эта цель недостижима без уничтожения роли семьи в обществе и роли женщины в семье.
В мой дом без спроса, по-наглому, ввалились хамы и стали плясать перед иконами в красном углу. Я возмущаюсь, а мне говорят: ну что вы, есть же права личности! Я их выставляю, а меня волокут в Европейский суд по правам человека.
Подумайте, где появились эти бесовки? В самой целомудренной стране мира, в России. Где они пляшут? В главном храме Православной церкви. Это и есть призыв к революции, которая пострашнее Февральской и Октябрьской, – к сексуальной. Неслучайно все революции, в том числе Французская, Итальянская, дали свободу гомосексуалистам и лесбиянкам. И только в марте 1934 года был подписан закон, по которому гомосексуализм и лесбиянство были вновь включены в состав социальных преступлений.
Вновь закончу предложением: выпустить этих кощунниц, с тем чтобы они пошли концертировать к мусульманам и иудеям.
МОЛОДЦЫ ЕВРЕИ!
И как мы могли сомневаться, что министр просвещения, убивающий школу в России, не заставит ее школьников изучать холокост? Вот и дождались, и «Комсомольская правда» нам любезно сообщает, что на изучение его отведено 72 часа. Больше, чем на изучение русского языка. И как ты тут будешь возражать? Ведь был же еврейский холокост? Конечно, был, кто сомневается. Значит, и узнать о нем небесполезно.
Но тогда надо изучать и белорусский холокост, ведь в Белоруссии не осталось района, в котором бы не сжигали по три, по четыре деревни. И сжигали однотипно – загоняли всех жителей в один сарай и поджигали.
И обязательно изучать и страшную армянскую трагедию – турецкую резню начала двадцатого века.
А середина двадцатого – холокост в Кампучии.
И что тогда устроенный французами алжирский холокост?
А непреходящая боль за сербский холокост, напоминать ли о Талергофе?
Везде счет на миллионы. Или там погибали не люди, а манекены и лилась не кровь, а клюквенный сок? Или в мире учитываются только еврейские страдания?
И, наконец, самый страшный холокост всех времен и народов – холокост русский. Вот что надо изучать в российских школах. Изучать так: если бы не русские жертвы – не жить бы и не быть на планете и евреям.
А теперешний холокост – аборты?
Паки и паки испытывается на излом великовечная русская терпимость, и опять враги России уверены, что мы и это переварим. Куда денешься, переварим, запасной родины у нас нет. Да, братия и сестры, дожили мы до того, что внутри России живет шерстяная порода полулюдей, ненавидящих Россию.
Ладно, Бог всем судья. Будем жить дальше.
ЭТО ВЫ, РЕБЯТА, ТОЛСТОГО ПЕРЕЧИТАЛИ
Современные интеллигенты, вслед за предшественниками, хнычут: не умеем мы объединяться. Ах, всхлипывают они, как мудёр был Толстой, как красиво талмудычил: если дурные люди умеют объединяться, то и хорошим надо также объединиться. И как бы это было славненько и решило бы все русские проблемы.
Нет, милые, не умеем мы, русские, объединяться. И не умеем, и никогда не научимся, и не надо. И не надо нам у евреев учиться сплачиваться. Мы – русские – не стадо. Мы умираем в одиночку, но не за себя, за Россию. А она Христова. Значит, за Христа.
За полвека сознательной жизни я видел-перевидел столько попыток объединений: партий, фондов, ассоциаций, движений, советов, сборов-соборов – и что? И сдвинулось русское дело? Нет. И как оно могло сдвинуться, если любые движения были просвечены спецслужбами, были в них масоны, если за века отлаженное иезуитское умение нейтрализовать их врагов в наше время доведено до изощренности. Появляется русская организация, в ней уже у телефона сидит красивая Ляля и звонит тете Хасе и докладывает, кто и когда пришел к Николаю Ивановичу и об чем говорили. Или появился умный, любящий Россию человек, люди готовы пойти за ним? А мы его орденами да званиями, да бабенку подсунем, с женой разведем, да должностишку денежную предложим. Не устоит. Устоял? Есть на него и медицина, и травля, и черный пиар.
Неужели все так плохо? Нет, все антирусское, антироссийское дело разбивается, как о скалу, о наше воцерковление. Вот где враг нашего спасения бессилен.
Братья, идите в церковь. И не болтайте свои мнения о современном ее состоянии. Христос во все времена все Тот же, все та же литургия. Соединись со Христом – и спасешься, и спасешь.
А Толстой? Не к ночи будь помянут Толстой. Ну, объединились вокруг его идей, и что? И полилась кровь, и стала погибать Россия. Экое непротивление злу. Бог тебе судия, граф, но пора твои уроки забыть.
ГОСПОДЬ ПОСЕТИЛ
Много страшного я видел в жизни. Ввек не забуду развалины и пожарища Приднестровья, Южной Осетии. Несчастные люди как тени блуждали по остаткам жилищ и считали счастьем, когда находили обгорелую сковородку, треснувшую кружку. Я глядел на них с огромным состраданием, но глядел-то все-таки со стороны.
И вот это вселенское горе – гибель родового гнезда – коснулось и меня: у меня сгорел родной дом. Дом детства, отрочества, юности, дом, из которого я ушел служить в Советскую армию, в большой мир. Дом, куда я всегда приезжал, а последние десять лет жил в нем, когда вырывался из каменных объятий столицы. Куда привозил любимые книги, иконы, картины, коллекцию пасхальных яиц, дымковскую игрушку… Обзаводился хозяйством. Готовил себе спокойную мемуарную старость. Все сгорело, все. Подробности пожара ужасны. Горело с вечера, и вроде все потушили, даже не стали вытаскивать вещи. И пожарные уехали. А к утру опять запылало. И горело, и дымилось еще десять дней.
И вот – чернота, остатки дыма, обугленные стены и особенный запах горелого кирпича нашей русской печи. Первым мои сном после этого был сон, что я лезу по обгорелой лестнице на крышу, стараюсь ступить на края ступенек, лезу, лезу, а верхние перекладины еще горят.
Господь вразумил – ничего не надо собирать на старость, только богатство душевное. Я заставлял себя вспоминать Иова Многострадального, вспоминал и то, как Тютчев при свечке собирался в дорогу, сжигал в камине бумаги и по ошибке сжег много нужного. «Я очень расстроился, – пишет он, – но воспоминание о пожаре Александрийской библиотеки меня утешило».
Да и я переживу потерю вещей. Тем более что матушка и батюшка вынесли из красного угла наш родовой крест. Который при строительстве бани откопали в нашем дворе. И который долгое время был укреплен на большом выносном кресте храма. С ним мы обходили храм после вечерней молитвы, с ним шли в Крещение на иордань.
Когда я узнал, что крест сохранился, возликовала душа. Остальное переживу. Только как, как, думаю я, жить на родине не в своем доме, а в гостинице или даже у очень хороших людей, как? Родные половицы, родовое гнездо. Живы они – и душа твоя спокойна. Тут земля, согретая твоими босыми ногами. Свой дом – это свой дом. Тут и речи не идет о частной собственности, тут родина, мой род, родные.
Стоим с братом среди черноты на остатках пола, под перекошенной матицей. Тянет сквозняком, горелой сыростью. Так сиротливо!
– Тут были полати, помнишь?
– Да, спали на них. Просыпались не по будильнику, а от запаха лепешек, топленого масла. Печь топилась, дрова трещали. По стенам блеск и блики от пламени. Отец входил с охапкой поленьев, сваливал у печи. Тут и сестры вставали. А старший брат, оказывается, уже пошел за водой. Возвращался, брал приготовленное мамой пойло для коровы, корм для кур, овец, поросенка. Шел их кормить. Часто и мы в хлев ходили.
– Да, представить. Такая была теснота, а как дружно жили, как радостно. Никто никому плохого слова не говорил.
– Вот тут, – показываю в пустое пространство открытого неба, – тут всегда была икона.
Ночью выхожу под звезды. Таких звезд, такой луны, как в Вятской земле, больше нет нигде. Алмазы и бриллианты, все двенадцать драгоценных камней города будущего из Апокалипсиса сверкают над моим сгоревшим домом. При свете полной луны. И я ли первый, я ли последний погорелец на Святой Руси? Не ропщу, но как горько, Господи, стоять на кладбище детства и юности.
КСТАТИ, О ТОЛПЕ
Читал хронику возвращения Наполеона из заключения. Вот, по порядку, заголовки газет:
Тут и продажность журналистов, и ожидание толпы. Хотя именно толпе война принесла великие страдания. А по чьей вине война, убытки, смерти? Конечно, Наполеона. И толпа его опять ждет. Чего с них взять, французы.