Но Рыжик недолго терпел такое хамство. Он был легок в ногах и отлично владел своим точеным телом. Сначала он лишь ловко уворачивался от тумаков, но, осознав, что намного проворней своих соплеменников, стал не только избегать ударов, но и наносить ответные – хлесткие и довольно болезненные. Постепенно, почувствовав превосходство Рыжика, жеребчики приняли его в свой табун. Не успокоился один Валет: он был сын Битюка и перенял отцовский характер вожака-собственника.
Масла в огонь вражды двух лидеров подлила привязанность Рыжика к серой в яблоках кобылке. Она хоть и была тоже дочерью Битюка, но отличалась стройностью и даже некоторой тонкостью телосложения. Рыжик всегда старался подойти к ней поближе, как бы невзначай касался своими тонкими губами ее шеи, головы, носа. Если они оказывались рядом во время кормления, он своим носом подталкивал ей лучшее зеленое сено либо овсяные зерна. И она отвечала ему симпатией, оказывая мелкие, но очевидные знаки внимания.
Однако и Валет для своего будущего окружения в качестве фаворитки тоже выбрал именно эту серую красотку по кличке Зорька. Заметив, как Зорька и Рыжик, сблизившись, обмениваются любезностями, Валет грубо втискивался между ними, стараясь при этом отбросить легкого по сравнению с ним Рыжика подальше. Поворачивался задом, пытаясь ударить соперника копытом в голову. Быстрый Рыжик отскакивал, не понеся урона, и сам бил копытом по коротким толстым ногам Валета. Тогда тот, в бешенстве развернувшись, всем телом наваливался на обидчика и запускал крепкие зубы в подвернувшиеся части тела. Разгоралась битва не на шутку, иногда до крови.
На шум приходил Аким, разгонял дерущихся и, сочувственно глядя на Рыжика, гудел:
– Ничего, милый, терпи, тебе полезно. Учись выходить победителем, жизнь – тяжелая штука!
По простоте душевной он надеялся, что красота этого молодого жеребчика все-таки поразит души руководителей колхоза и они согласятся оставить Рыжика жеребцом-производителем.
Рыжик, словно понимая желание своего друга, все яростнее защищал свою честь и право быть любимым Зорькой. Скоро между соперниками должна была состояться решающая битва. И она состоялась. Но позже.
Прошло несколько месяцев. Рыжик все так же любил серую кобылку, пока любовью платонической. И все так же отбивался от нападок Валета. Но оказать должного сопротивления он не мог, так как в табуне было тесновато и не хватало места для совершения боевого маневра. А для Валета, наоборот, такое положение было выгодным: ему, имеющему значительный вес, было легче в тесноте зажимать противника в углы, наваливаясь на него всем телом и используя при этом острые зубы на крепких челюстях.
* * *
И вот настало время, когда для правильного пополнения колхозных табунов нужно было молодых жеребчиков и кобылок разделить.
Загон, в котором разместили жеребчиков, был достаточно обширен – чтобы находящиеся в нем молодые особи гуляли не задевая друг друга. И первую неделю Рыжик и Валет, словно не замечая один другого, сосуществовали в нем спокойно. Но однажды из соседнего загона, отделенного от этого стенкой из горбыля, раздалось призывное ржание Зорьки. Рыжик, рванувшись к перегородке, тоже радостно заржал и, чувствуя дыхание любимой за стенкой, замер...
И вдруг страшный удар пригвоздил его к неотесанной шершавой стене. Рыжик, не удержавшись, свалился с ног. С трудом повернув ушибленную голову, он увидел, как его соперник, оскалив в бешенстве пасть, снова несется на него. Собрав все силы, Рыжик быстро отскочил в сторону, и Валет по инерции грохнулся в забор головой. После такого удара лошадь любой другой породы больше бы уже не встала, но только не тяжеловоз. Через минуту, тряхнув ушибленной головой, Валет снова, оскалив зубы, летел на своего соперника. И тут Рыжик понял, что это их последний бой, противник не отступится, пока не забьет его насмерть или не покалечит.
Места для маневра здесь было достаточно, и Рыжик решил показать все, на что способен. За время, проведенное в загоне с жеребятами, он хорошо научился уворачиваться от различного рода ударов, толчков и укусов. Отскочив в сторону от летевшего на него Валета, он не стал убегать, а, повернувшись задом, со всего маху ударил задним копытом в голову врага. Раздался громкий треск, и Валет, перевернувшись в воздухе, ударился спиной о землю. С трудом поднявшись, он опять устремился на своего противника, но Рыжик уже был начеку. И так еще несколько раз. Используя неповоротливость Валета, он постоянно оказывался сбоку от него и наносил длинными задними ногами хлесткие удары по голове, ногам и ребрам. Чем больше зверел Валет, тем больнее он получал затрещины. В конце концов, получив очередной удар в челюсть, избитый и почти бездыханный соперник Рыжика грохнулся на землю и затих.
Наблюдавшие за этой жестокой схваткой конюхи не мешали жеребцам выяснять, кто тут хозяин. Серега хотел было метнуться к ним с хлыстом, но Аким поймал его за рубаху:
– Не лезь, рано или поздно это должно было случиться.
– Ладно, посмотрим, что ты завтра бригадиру сбрехнешь!
И вот после того, как Валет был повержен, Серега запричитал:
– Ну вот, черт угрюмый, теперь нас с работы того... Угробил твой выродок будущего жеребца-производителя!
Но утра ждать не пришлось. Неожиданно появившийся Михаил Алексеевич, глядя на лежащего Валета, тревожно спросил:
– Что с ним произошло?
Аким, нахмурившись, отвернулся, зато Серега заголосил:
– Лексеич, я говорил, что надо эту тварь сдать на мясокомбинат! Убил ведь он Валета!
– Как убил? Это же будущий производитель. Да вы знаете, что будет? Нас председатель всех выгонит. Серега, беги за ветеринаром. А ты, Аким, своего выродка девай куда хочешь, чтобы он мне больше на глаза не попадался. Если Валета покалечил, я сам твоего рыжего беса отвезу на мясокомбинат.
7
Пришедший ветфельдшер Семен Терентьевич, напялив серьезную мину на свое не совсем трезвое лицо, долго ходил вокруг лежащего Валета, подымал его голову, заглядывал в глаза, ощупывал ноги и ребра. Затем, взявшись за собственную спину, с трудом выпрямился, поднял вверх дрожащий палец и огласил диагноз:
– Ни черта с ним не будет. Такие кости только трактором можно переломать, но мясо ваш Рыжик в отбивную котлету Валету превратил. Так что недельки три он будет с болью вспоминать произошедшее...
Все присутствующие облегченно вздохнули. Аким подошел к Рыжику, погладил его по носу и удовлетворенно шепнул:
– А ты, Рыжий, молодец, настоящий породистый жеребец!
– А ты Акимка, не радуйся, – проворчал ветеринар. – Скоро я твоего Рыжика кастрирую, ждать осталось недолго. Идите помогите поднять Валета, надо его в отдельный станок завести.
Стонущего жеребчика всей бригадой подняли на ноги и повели в станок. Когда проходили мимо Рыжика, тот, подняв красивую голову, победоносно заржал.
В станке, куда был доставлен Валет, ветеринар вытащил из сумки шприц и сделал жеребчику укол. Затем, повернувшись к Акиму, спросил:
– Самогон есть?
– У меня нет, – ответил тот. – А зачем, я не пью.
– Зато я пью, – оскалился Семен Терентьевич. – С тебя магарыч: мне теперь придется две недели каждый день по три раза приходить к вам ставить уколы.
– У меня есть, – глянув с опаской на бригадира, сообщил Серега.
– Ладно, доставай! – обрадованный благополучным исходом лошадиной битвы, кивнул Астахов.
Все, кроме Акима, выпили по стакану мутного самогона. Закусили лежащим на столе хлебом и двинулись каждый по своим делам.
Уходя, бригадир еще раз наказал Акиму:
– Я не шучу. Ты, Аким, давай-ка отгороди для своего породистого отдельный загон, и поскорее. Тоже мне, боец вымахал! Беда с вами, да и только!
* * *
На другой день Аким запряг Рыжуху в дроги, поехал в лес. Нарубил осиновых жердей и соорудил как раз против окна «конюховки» добротный загон. Затем еще привез из леса мелкого березового кругляка и смастерил в этом загоне прочный навес и кормушку на несколько лошадей. Пришедший вскоре на конный двор бригадир Астахов обнаружил в новом загоне целое лошадиное семейство: старую Соловуху, Рыжуху, мерина Каштана и жеребчика Рыжика.
– Это что за единоличный раздел? – обратился он к стоящему в стороне Акиму.
– Почему единоличный – общественный. Каждый должен жить с милыми его сердцу сожителями, – уверенно ответил конюх.
– Ты, Аким, как малое дитя! – удивленный таким выводом, не нашел более подходящих слов бригадир. – Жеребчик-то скоро превратится в жеребца, что ж ты его с матерью поселил?
– Вот когда превратится, я ему сделаю отдельный станок, а пока пусть живут вместе.
* * *
Прошел еще год, снова наступила весна. Снова все в природе устремилось к жизни, любви и воле.
Рыжик, который стал настоящим жеребцом, стройным красавцем с лебединой шеей и точеной головой, уже с полгода находился в отдельном загоне, отгороженном Акимом рядом с материнским. Напротив, через двор, находился загон молодых кобылиц, где в общем табуне резвилась серая кобылица Зорька. Они не забыли друг друга, часто подходили каждый к своему забору и, встретившись взглядами, издавали нежное ржание. Но преодолеть прочное заграждение у них не было возможности.
Однажды Рыжик увидел, как Равнодушный выпускает табун молодых кобылиц на волю – за ворота конного двора. И не успели они скрыться в ближайшей рощице, как нелюбимый конюх, крепко держа за узду жеребца Битюка, повел его в том же направлении. Как видно, люди пока Валету не доверяли, хотя после битвы с Рыжиком он выправился и выглядел довольно внушительно, не хуже своего мощного отца.
Сердце Рыжика учащенно заколотилось, ведь в том табуне отпущенных на свободу кобылиц находилась и его любимая Зорька. Он начал метаться по загону, несколько раз, налегая на жерди, пытался их сломать, но они были достаточно крепки. И тогда в красивой голове жеребца всплыла, видимо, переданная ему по наследству дерзкая мысль. Он разбежался по кругу вдоль забора и вдруг, резко изменив направление, перемахнул через препятствие, как когда-то и его отец – породистый жеребец Янтарь с конезавода.
– А ты куда, сволочь? – закричал возвращающийся назад Серега. – Вот неудержимый!
Пожаловавшись на Рыжика Акиму, Серега потребовал, чтобы тот сам отлавливал «своего выродка».
Аким, сделав вид, что торопится вслед за Рыжиком, зашел в конюшню, завалился на солому и задремал. «Пусть жеребчик потешится, от кобылы не убудет», – засыпая, думал он, имея в виду серую кобылицу.
* * *
Рыжик летел, как говорится, не чувствуя под собой ног. И не потому, что мучился ревностью, вовсе нет. Просто, почувствовав свободу, он понял, что сейчас состоится его долгожданная встреча с любимой серой кобылой. Но вот, проскочив лесок и оказавшись на поляне, Рыжик увидел, как человек, пропахший лекарственными веществами (это, конечно, был ветеринар), подводит к его любимой Зорьке жеребца Битюка. (Поясню, уважаемый читатель, что в то время в колхозах оплодотворение кобылиц безграмотным конюхам не доверяли, поскольку все сведения об этом процессе нужно было заносить в особый журнал.)
При виде одной из наложниц своего гарема Битюк расширил ноздри и громко засопел. Но тут стремительно подскочил Рыжик. Вклинившись между жеребцом и кобылицей, он оттолкнул Зорьку в сторону, грудью отбросил ветеринара и нанес удар в голову Битюка. Ошалевший от такой наглости, пожилой жеребец несколько секунд стоял, вытаращив на обидчика глаза. Затем он злобно заржал, взвился на дыбы и, выставив огромные копыта, стал опускаться на Рыжика. Испуганный ветеринар Семен Терентьевич, по траве отползая под дерево, увидел, как огромный тяжеловоз навис над молодым скакуном, и закрыл глаза:
– Все, конец, отбегался, рыжий подкидыш!
Но шустрый Рыжик стремительно выскочил из-под опускающихся на его спину тяжелых копыт. Битюк, пробив пустоту, грохнул мощными ногами в землю и утонул в ней по щиколотку. Получив ответный удар копытами в грудь, он окончательно озверел. Тут-то Рыжик и почувствовал, что опытный жеребец не чета юному Валету. В яростной атаке Битюк, как ураган, начал взлетать на дыбы и стремительно обрушиваться на противника, используя еще и крепкие зубы. Его самого ударить при этом никак было нельзя. И, поняв это, Рыжик решил измотать соперника. Он ловко избегал ударов и укусов, но на большое расстояние не удалялся, не давая тем самым Битюку остановиться и передохнуть. Борьба продолжалась еще минут пятнадцать, и молодость победила. Пожилой жеребец начал уставать: тяжело задышал, покрылся потом, его прыжки становились все медленнее и ниже, с губ срывались клочки пены. Наконец, опустив голову, он остановился. Рыжик, так больше ни разу и не ударивший своего соперника, развернулся и пошел к своей любимой Зорьке.
8
Кобылицы, перепуганные борьбой жеребцов, сбились в плотный табун на краю поляны, и лишь серая Зорька стояла всего в нескольких шагах от поля боя, наблюдая за сражением и любуясь необыкновенной ловкостью Рыжика. Она никак не выдавала своего волнения, видимо, была твердо уверена в победе любимого. Когда Рыжик, измотав Битюка, двинулся к ней, Зорька, сделав шаг навстречу, ласково потерлась головой о его голову и лизнула победителя в нос. Он в ответ положил голову ей на холку, словно обнял...
И так, касаясь друг друга, они стали удаляться от табуна в лес. Никто из лошадей не последовал за ними. Только ветеринар наконец опомнился и, замахав руками, заорал:
– Куда?! Вернитесь назад!
Видимо, Семен Терентьевич твердо помнил наказ председателя не подпускать «этого выродка» к кобылицам. Но Рыжик и Зорька не только не понимали его, они вообще ничего не слышали и, кроме друг друга, никого не замечали. Внезапно кобылица зашла вперед и, развернувшись к жеребцу, прижалась своим телом к его груди. Рыжик почувствовал, как мелкая приятная дрожь постепенно от нее переходит к нему, в его тело, и неожиданно возникшее желание овладевает всем его сознанием. Зорька, лизнув его в нос, развернулась и замерла...
Через несколько минут наполненный восторгом, счастливый Рыжик, поглаживая своим носом холку, шею и спину серой кобылицы, готов был сражаться хоть с тремя Битюками сразу и даже погибнуть, если это потребуется для спасения его любимой...
Потерявшись в пространстве и времени, они брели по лесу. Рыжик шел впереди, отыскивая самую лучшую траву, какая могла здесь расти, и тихим ржанием приглашал Зорьку отведать этого волшебного лакомства. Уже начало смеркаться, но счастливые лошади этого не замечали.
* * *
Задремавший в конюшне Аким проснулся от громких криков. «Что-то там Семен Терентьевич кричит», – окончательно освобождаясь ото сна, догадался конюх. Выйдя в загон, Аким увидел ветеринара, размахивающего руками и заикающегося от волнения.
– Акимка, ты где?!
Наконец увидев Акима, Семен плаксиво загнусавил:
– Акимка, наделал делов твой скакун! Завтра нас председатель всех с работы выгонит!
– Да ты толком-то можешь сказать, в чем дело? – спросил озадаченный Аким.
– В чем дело?! А в том, что он, дьявол, отбил у Битюка серую кобылицу и увел в лес. Сейчас, наверно, уже испортил, подлец. Что я теперь скажу председателю?!
– Это как же мой жеребчик мог обидеть такого бугая? Что-то ты, Семен Терентьевич, не то несешь! – для вида усомнился Аким, а сам в душе был обрадован очередным подвигом своего питомца.
– Черт вертлявый, измотал жеребца до упаду, а сам в кусты вместе с Зорькой. Что теперь будет?
– Да ничего, ты поменьше языком трепи. Что ты, как евнух, всполошился? – попытался успокоить ветеринара Аким. И, обернувшись в сторону «конюховки», крикнул: – Серега, хватит дрыхнуть! Поедем за лошадями!
Оседлав Рыжуху, Аким поехал собирать лошадей. Кобылицы разбрелись по всей поляне, мирно щипали траву. Между ними, изрыгая злобное ржание, нервно ходил еще не успокоившийся Битюк. Рыжика и Зорьки видно не было.
Привстав на стременах, Аким прокричал в сторону леса:
– Рыжик, Рыжик, Рыжик!
Потом прислушался в надежде услышать ответное ржание, но не услышал.
– Чего орешь? – спросил подъехавший Серега.
– Да вот, Рыжик с Зорькой пропали. Надо искать.
– Ничего с ними не случится: нажрутся и сами придут, – беспечно отмахнулся Серега.
– Ладно, погнали лошадей в загон. Подождем, может, и придут, – с сомнением согласился Аким.
Загнав лошадей на место, Аким седло с Рыжухи снимать не стал, беспокойно ходил по двору, то и дело поглядывая в ту сторону, откуда должны были появиться потерявшиеся любимцы. Начинало смеркаться, но их все не было. Аким зашел в сторожку, достал из-под лавки дробовик, несколько патронов положил в карман.
– Ты куда, на охоту? – съязвил Серега.
– На охоту. Готовь сковородку, мясо жарить будешь, – так же язвительно бросил Аким и, хлопнув дверью, вышел во двор.
Еще раз посмотрел в сторону леса – никого видно не было. Закинув ружье за спину, он вскочил в седло. Рыжуха, словно догадавшись, куда нужно идти, шагала уверенно. Аким, доверявший лошадям как себе, отпустил повод уздечки, давая Рыжухе полную свободу действий.
* * *
Счастливые Рыжик и Зорька, не замечая ничего вокруг, продолжали медленно углубляться в лес, отходя все дальше от родного конного двора. Сумерки постепенно начинали сгущаться.
Вдруг совсем рядом возник пугающий вой. Начинаясь с грубых, низких звуков, он переходил в металлически-высокое, тоскливое, тягучее завывание. В нем одновременно слышались и страдание, и угроза. Вскоре вой донесся и с другой стороны, слева. Как бы отдаваясь эхом, такой же послышался справа. Затем они объединились в общее завывание, нагоняющее ужас на заплутавших лошадей.
И здесь впервые Рыжик испытал настоящий страх, узнал, какое это леденящее душу чувство. В сознании всех лошадей, еще с тех времен, когда они были дикими и свободно паслись по лесам и полям, сохранился этот вой как знак близкой беды, ужасного смертного исхода. Это было завывание волков. Наголодавшись за лютую сибирскую зиму, они объединились в стаю и вышли на охоту. Вой стремительно приближался, и вот уже сквозь кусты замелькали красно-зеленые хищные глаза убийц. Слева, справа и уже сзади.
Однако инстинкт самосохранения у лошадей вызывает не только страх и временное оцепенение, но и веками выработанную решимость к самозащите. Рыжик больше испугался не за себя, а за свою подругу. Сообразив, что сейчас он является единственным ее защитником, жеребец сделал выбор – бороться до конца.
Волки прекрасно знают, что бросаться на лошадь сзади, под задние копыта – самоубийство. Поэтому нападают спереди и сбоку, стараясь вцепиться в горло. Рыжик оттеснил свою подругу к толстому дереву, лишив тем самым врагов возможности нападения на нее сбоку с той стороны. А сам принял боевую стойку с другой.
Первым на него бросился, видимо, еще не совсем опытный волк: он попытался запрыгнуть на спину Рыжика, но просчитался, и жеребец, мгновенно развернувшись, принял морду хищника на свое копыто. Завизжав, волк в судорогах начал кататься по траве.
Из леса прямо на грудь Рыжика метнулся другой, более крупный волк, возможно, вожак стаи. Жеребец подался в сторону, но почувствовал острую боль в области лопаток, и тут же в нос его ударил запах свежей крови. Волк отскочил и приготовился броситься снова. Рыжик понял, что развернуться не успевает, да к тому же ему приходилось одновременно отбиваться задними копытами от других врагов; и тут он вспомнил Битюка, точнее, его приемы борьбы и взвился на дыбы. Волк, нацелившись в грудь и горло коня, вдруг потерял их из виду и, пролетев по пустому месту, шмякнулся на землю. Миг – и на него сверху яростно обрушились крепкие копыта. Беспомощно взвизгнув, хищник остался лежать на месте. Но ситуация становилась критической, почти безнадежной: уже три волка одновременно заходили на него с разных сторон, а еще один нападал на Зорьку, и та отбивалась не очень умело.
В это время вдруг вспыхнуло пламя, раздался грохот грома, и еще один волк, перевернувшись в воздухе, начал беспомощно ползать по траве. Вскоре гром повторился, но оставшиеся в живых волки, огрызаясь, уже скрылись за деревьями.
– Рыжик! – подбежал к жеребцу Аким и начал его гладить.
Тот радостно заржал, а Зорька, содрогаясь от страха, прижалась головой к плечу конюха.
– Да ты никак ранен?! – почувствовав на руке кровь, воскликнул Аким. Он зажег спичку, рассмотрел повреждение и сказал уже спокойней: – Да, рассек тебе волчара плечо, но ничего, заживет. Ладно, пора домой.
И они, сопровождаемые ужасным завыванием потрепанной, голодной волчьей стаи, опасливо озираясь, двинулись в деревню. Аким, развернув Рыжуху, снял с плеча дробовик и еще раз выстрелил в сторону хищников. Завывания становились все тише и тише и через некоторое время затихли совсем. Лошади вышли на опушку леса. Запахло родным конным двором.
Была глубокая ночь, деревня спала. В загоне мирно посапывали спящие лошади. И лишь из станка обиженного Битюка доносился топот копыт – он, видно, никак не мог успокоиться и нервно перебирал ногами, да иногда стонала во сне старая Соловуха – наверное, ее донимал ревматизм.
Аким зажег фонарь, осмотрел рану, нанесенную Рыжику волком. Рассечена была только шкура, но кровь, сочась со всего разреза, собиралась в крупные капли и стекала по ноге на землю. Промыв марганцовкой рану, Аким обильно обсыпал ее стрептоцидом (ветеринар оставлял конюхам эти два препарата на случай мелких ранений лошадей).
– Ничего, до свадьбы заживет, – прогудел Аким.
Потом позвал Рыжика с Зорькой за собой и закрыл их в одном загоне, вместе, предварительно насыпав в кормушку овса.
9
Утром на конном дворе разразился скандал. Ветеринар Семен Терентьевич, боясь ответственности за то, что не уследил за правильностью оплодотворения кобылиц, все рассказал председателю колхоза Цибулевскому. Тот, вскочив в старенький трофейный «опель», полетел из поселка Лесозаводского в Орловку.
Пока он трясся пять километров до села, на конный двор пришел Михаил Алексеевич. По пути в сторожку бригадир заглянул в загон и обмер.
– Да это что за такое?! – не нашел он сразу подходящих слов. – Акимка, ты что, совсем осатанел? Ты что делаешь, зачем соединил Зорьку с Рыжиком?!
– Слушай, бригадир, тут такое дело произошло, – опустив тяжелый взгляд в землю, медленно начал Аким. – Не мог я их развести по разным загонам, настрадались они сегодня ночью вместе.
И он рассказал обо всем, что произошло с лошадьми: и о том, как Рыжик сражался с Битюком, и о том, как после они с Зорькой потерялись, и о том, как на них напали волки.
– А как же ты сразу упустил своего дьявола из загона?
– Так он сам выпрыгнул через ограду, а я его не догнал, – соврал конюх.
– Ну, все, считай, что твоего Рыжика больше нет, ждет его мясокомбинат. Сегодня ветеринар доложит председателю, и конец.
– Слушай, Алексеич, давай я обучу Рыжика под седло или под легкие дрожки, и будет он выездным жеребцом. Смотри, какой красавец! Отдадим его учетчику либо бригадиру тракторной бригады, и пусть ездят на дрожках. Из других колхозов завидовать будут.
– Кому он нужен? У всех выездные кони есть. Каждый старается взять себе коня покрепче, чтобы он работать мог, все же себе сено готовят. Разве твой Рыжик потащит сенокосилку или грабли? У него силы не хватит, а если даже потянет, то разобьет их, он же рысак.
Тут появился председатель колхоза Цибулевский. Несмотря на свой большой живот, он быстро выскочил из машины и сразу набросился на бригадира.
– Вы что, бездельники, породу лошадиную погубить хотите? Это что за безобразие – скрещивать рабочих кобылиц с какими-то уродами? Немедленно этого недоделанного отправить на мясокомбинат! – кричал председатель.
– Почему это урод? – наконец вставил слово бригадир. – Как раз наоборот, красавец.
– Да мне уже давно Сергей Пирожков говорил, что Рыжуха урода родила! – не отступал от своего председатель.
– Ну, тогда понятно, откуда ветер дует! – зло процедил Аким. – Да ты сам посмотри на него, вон он стоит.
Цибулевский, как шарик, подкатился к загону и замер. Перед ним на длинных стройных ногах стоял рыжий красавец с гордо вытянутой шеей и точеной головой. Лицо председателя медленно начало меняться. Напускная злость стала смываться, оставляя довольную рожицу с доброй, милой улыбкой. Но, заметив, как на него смотрит Аким, Цибулевский опять принял суровый вид:
– Красив, но в жеребцах он нам не нужен. Скажу ветеринару, чтобы он в этом месяце его кастрировал. А там, может, кто-нибудь возьмет на выезд. Не возьмет – отправите на бойню.
Поговорив еще с полчаса обо всем, что касалось полевых работ на Орловском отделении, председатель сел в свою машину и уехал в центральную контору в поселок Лесозаводской. Бригадир Астахов ушел. Аким не знал, что ему делать: радоваться, оттого что Рыжик остался в колхозе, или горевать, оттого что его будут кастрировать. Зашел в загон, погладил жеребца по холке.
– Ладно, приятель, живи, а там видно будет, – успокоился он и пошел кормить других лошадей.
* * *
Кастрация жеребцов – это особый ритуал, в котором принимают участие не только члены обслуживающего персонала и ветеринар, но и руководящий состав хозяйства в лице бригадира, и просто зеваки – колхозники, в данный день свободные от работы.
Бригадир был необходим для того, чтобы в нужный момент дать распоряжение зевакам об оказании помощи, если это потребуется, ну и для общего соблюдения порядка.
Зеваки действительно могли понадобиться, чтобы помочь, а еще, конечно, они нужны были для общественной оценки (выражения восхищения) действий оперирующего специалиста.
Обслуживающий персонал (в данном случае конюхи Аким и Серега) выступал в качестве главных ассистентов ветеринара, осуществляя отлов, повал и удерживание жеребчиков в нужной позе.
А главным действующим лицом, несомненно, был Семен Терентьевич.
В день кастрации он менялся до неузнаваемости. Выпив сто пятьдесят граммов самогона для храбрости и для того, чтобы унять постоянную дрожь в пальцах, Семен не ходил, а плыл, торжественно выпрямив ревматическую спину и задрав голову. Одет он был в чистый синий халат, на руки заранее были натянуты резиновые перчатки. Видимо, в этот день ветеринар представлял себя ни больше ни меньше как знаменитым хирургом из столичной клиники.
Кастрации подвергались сразу все созревшие жеребчики, кроме одного, которого оставляли на племя (в этот раз – Валета).
– Давай первого! – задрав кверху палец в перчатке, распорядился «хирург».
Всего жеребцов для данной операции предназначалось десять, включая Рыжика. Он содержался отдельно, и, если другие жеребчики находились в конюшне и не могли видеть жутковатой процедуры, ему предстояло наблюдать за нею во всех подробностях, так как «операционный стол» в виде толстого слоя соломы был приготовлен прямо у его загона.
Аким, накинув аркан на шею первому попавшемуся жеребцу, подвел его к «операционному столу». Вместе с Серегой они быстро перебросили петли веревки этого же аркана через грудь и живот будущего пациента и, зайдя сзади, резко потянули свободный конец веревки на себя. Жеребец глубоко выдохнул и рухнул на солому. Перехватив его заднюю ногу, которая при падении оказалась сверху, Аким обвязал ее свободным концом веревки и натянул высоко к спине. Серега тем временем прижал голову животного к земле. Этот прием в коневодстве называют «кавказским повалом».
Семен Терентьевич, намазав шкуру жеребчика йодом, дважды полоснул острым скальпелем в нужном месте.
– Ах, чтоб тебе! Тебе бы так! – не выдержал один из зевак, имея в виду ветеринара.
– Заткнись, без тебя тошно! – осадил его бригадир Астахов и даже показал нервному колхознику здоровенный кулак.
...Примерно через полчаса, сняв щипцы и обсыпав рану йодоформом, ветеринар распорядился отпустить пациента. Аким снял аркан уже не с жеребца, а с мерина, тот с трудом поднялся на ноги и медленно побрел в загон. По щекам его катились крупные слезы.
Отдыхая всего по несколько минут после каждой операции, так примерно за шесть часов кастрировали девять жеребцов. Остался последний – Рыжик. Ветеринар и его ассистенты порядком устали. Семен Терентьевич, периодически выпивавший по паре-тройке глотков самогона, уже плохо держался на ногах, но пока все хирургические действия выполнял отменно. Набитая рука промаха не давала.
* * *
Рыжик, невольно наблюдавший за этими процедурами, нервно ходил по загону. Знакомый запах крови и ее красный цвет вызывали у него тревогу, переходящую в страх. Ему хотелось разбежаться и, перепрыгнув забор, метнуться в лес. Но еще не совсем зажившая рана напоминала о таящихся там опасностях. К тому же присутствие Акима в какой-то мере успокаивало его. Он видел, как страдают сородичи, но не мог понять, с чем это связано, и особой жалости к ним не испытывал. В то же время внутренним чутьем Рыжик понимал, что оказаться лежащим на этой соломе он не должен, это грозит ему большой бедой.
Но вот все собравшиеся повернулись в его сторону...
– Может, на сегодня хватит? – с надеждой в голосе спросил Аким.
– Да я не против, – с трудом выговорил ветеринар.
– Нет уж, давайте кончайте всех! – занервничал бригадир. – Мне и так за ваши проделки досталось.
– Ну, я Рыжика ловить не буду, – твердо заявил Аким. – Пусть Серега старается.
Серега, взяв аркан, начал перелезать через ограду загона. Рыжик, не ожидавший от него ничего хорошего, злобно заржал и, оскалив зубы, двинулся к забору.
Серега быстро спрыгнул на землю обратно:
– Нет уж, вы как хотите, а я примать смерть от этого гада не хочу!
Бригадир обвел взглядом присутствующих зевак-колхозников.
– Ну, кто смелый? – кинул он клич. – Кто поймает этого скакуна, тому за сегодняшний день десять трудодней запишу!
В толпе произошло замешательство, многие переглядывались, но в итоге желающих не оказалось. И не потому, что эти люди не умели обращаться с лошадьми или боялись их. Нет, и умели, и не боялись: они всю жизнь провели с лошадьми. Но им было жаль унижать такого красавца, уж они-то понимали толк в редких качествах животных.
«Ну, слава богу!» – подумал Аким и уже хотел направиться в сторожку, но тут из-за спин вперед выступил неказистый, хлюпенький на вид мужичок.
– Я поймаю, бригадир, – спокойно произнес он, забирая аркан из рук Сереги.
– Вот сволочь! – донеслось из толпы.
Добровольцем был кабардинец Леня, депортированный с Кавказа в Сибирь во время войны как враг народа. На деревне его так и звали – Кабардинец. В те времена врагами были многие – и русские, и нерусские, Сибирь только и успевала принимать изгоев со всего Союза.
Быстро, как рысь, Кабардинец перемахнул через забор, намотал на руку аркан и смело стал надвигаться на Рыжика. Тот поднялся на дыбы, чтобы всем своим весом опуститься на ловца, но Леня резко отскочил в сторону и, оказавшись сбоку, метнул аркан. Петля крепко обхватила шею жеребца, и, чтобы не задохнуться, ему пришлось пойти за натянутым арканом, то есть за Кабардинцем.
Без всякой посторонней помощи Леня ловко обвязал петлей грудь и живот придушенного Рыжика и, дернув за конец веревки, моментально повалил жеребца на солому.
– Во, гад, дает! – воскликнул кто-то в толпе. – Акимке, паскуда, мстит.
А мстить, по рассуждению колхозников, было за что. Именно Кабардинец раньше работал на их конном дворе, хотя так называемых «врагов народа» не должны были допускать к столь важным объектам. Однако других желающих быть конюхом не находилось, и на конюшню бросили ссыльного отщепенца – потихоньку, чтобы никто особо не знал. Но когда Аким слезно попросился на это место, председатель, с радостью убрав Леню, пока не дошло до НКВД, поставил конюхом Бычкова...
Итак, Кабардинец быстро и безжалостно повалил Рыжика на солому. Потом завязал и подтянул заднюю ногу жеребца к спине, подготовив его для экзекуции. Серега при этом прижал голову рысака к земле, навалившись на нее всем телом. И тут уж Аким не выдержал – бросился к поверженному коню.
– Убью, сволочь! – крикнул он Кабардинцу, пробегая мимо. – Уйди, я сам буду держать! – прорычал он Сереге и отбросил его к ограде загона.
Рыжик ничего не мог понять. Как же так? Сначала на него налетел злой человек – Душитель, повалил на землю. Потом Равнодушный, навалившись, придавил его голову к земле. А теперь то же самое делает Добрый?!
– Подожди, Рыжик, сейчас я тебя освобожу, – в это время шептал на ухо коню Аким, пока еще не зная, как это сделать.
Помогла счастливая случайность. Нетрезвый ветеринар Семен Терентьевич, с бутылкой йода и скальпелем в руках, шатнулся, споткнулся и упал прямо на Кабардинца. Рука того сорвалась с крепко удерживаемой веревки, натяг ослаб, и нога жеребца оказалась свободна. Под общую неразбериху, устроенную фельдшером, Аким успел снять аркан с шеи Рыжика. Жеребец наконец-то смог глубоко вздохнуть. И, почувствовав прилив сил, он махнул отпущенной задней ногой, пытаясь сбросить веревку. Под ногу попало что-то твердое, и это что-то, отлетев в сторону, залилось истошным криком. Освобожденный от пут Рыжик вскочил на ноги и увидел катающегося по земле Душителя, недавно накинувшего на него аркан.
– Лови его! – закричал бригадир.
Несколько человек из числа зевак вроде кинулись к жеребцу, но почти сразу остановились. «Ага, поймаешь его теперь!» – было написано на их довольных рожах.
И верно, Рыжик не стал дожидаться, когда на него бросится целая толпа. Он перепрыгнул через тщетно пытающегося подняться ветеринара, перемахнул через забор конного двора и пулей понесся через луг в сторону конезавода.
Масла в огонь вражды двух лидеров подлила привязанность Рыжика к серой в яблоках кобылке. Она хоть и была тоже дочерью Битюка, но отличалась стройностью и даже некоторой тонкостью телосложения. Рыжик всегда старался подойти к ней поближе, как бы невзначай касался своими тонкими губами ее шеи, головы, носа. Если они оказывались рядом во время кормления, он своим носом подталкивал ей лучшее зеленое сено либо овсяные зерна. И она отвечала ему симпатией, оказывая мелкие, но очевидные знаки внимания.
Однако и Валет для своего будущего окружения в качестве фаворитки тоже выбрал именно эту серую красотку по кличке Зорька. Заметив, как Зорька и Рыжик, сблизившись, обмениваются любезностями, Валет грубо втискивался между ними, стараясь при этом отбросить легкого по сравнению с ним Рыжика подальше. Поворачивался задом, пытаясь ударить соперника копытом в голову. Быстрый Рыжик отскакивал, не понеся урона, и сам бил копытом по коротким толстым ногам Валета. Тогда тот, в бешенстве развернувшись, всем телом наваливался на обидчика и запускал крепкие зубы в подвернувшиеся части тела. Разгоралась битва не на шутку, иногда до крови.
На шум приходил Аким, разгонял дерущихся и, сочувственно глядя на Рыжика, гудел:
– Ничего, милый, терпи, тебе полезно. Учись выходить победителем, жизнь – тяжелая штука!
По простоте душевной он надеялся, что красота этого молодого жеребчика все-таки поразит души руководителей колхоза и они согласятся оставить Рыжика жеребцом-производителем.
Рыжик, словно понимая желание своего друга, все яростнее защищал свою честь и право быть любимым Зорькой. Скоро между соперниками должна была состояться решающая битва. И она состоялась. Но позже.
Прошло несколько месяцев. Рыжик все так же любил серую кобылку, пока любовью платонической. И все так же отбивался от нападок Валета. Но оказать должного сопротивления он не мог, так как в табуне было тесновато и не хватало места для совершения боевого маневра. А для Валета, наоборот, такое положение было выгодным: ему, имеющему значительный вес, было легче в тесноте зажимать противника в углы, наваливаясь на него всем телом и используя при этом острые зубы на крепких челюстях.
* * *
И вот настало время, когда для правильного пополнения колхозных табунов нужно было молодых жеребчиков и кобылок разделить.
Загон, в котором разместили жеребчиков, был достаточно обширен – чтобы находящиеся в нем молодые особи гуляли не задевая друг друга. И первую неделю Рыжик и Валет, словно не замечая один другого, сосуществовали в нем спокойно. Но однажды из соседнего загона, отделенного от этого стенкой из горбыля, раздалось призывное ржание Зорьки. Рыжик, рванувшись к перегородке, тоже радостно заржал и, чувствуя дыхание любимой за стенкой, замер...
И вдруг страшный удар пригвоздил его к неотесанной шершавой стене. Рыжик, не удержавшись, свалился с ног. С трудом повернув ушибленную голову, он увидел, как его соперник, оскалив в бешенстве пасть, снова несется на него. Собрав все силы, Рыжик быстро отскочил в сторону, и Валет по инерции грохнулся в забор головой. После такого удара лошадь любой другой породы больше бы уже не встала, но только не тяжеловоз. Через минуту, тряхнув ушибленной головой, Валет снова, оскалив зубы, летел на своего соперника. И тут Рыжик понял, что это их последний бой, противник не отступится, пока не забьет его насмерть или не покалечит.
Места для маневра здесь было достаточно, и Рыжик решил показать все, на что способен. За время, проведенное в загоне с жеребятами, он хорошо научился уворачиваться от различного рода ударов, толчков и укусов. Отскочив в сторону от летевшего на него Валета, он не стал убегать, а, повернувшись задом, со всего маху ударил задним копытом в голову врага. Раздался громкий треск, и Валет, перевернувшись в воздухе, ударился спиной о землю. С трудом поднявшись, он опять устремился на своего противника, но Рыжик уже был начеку. И так еще несколько раз. Используя неповоротливость Валета, он постоянно оказывался сбоку от него и наносил длинными задними ногами хлесткие удары по голове, ногам и ребрам. Чем больше зверел Валет, тем больнее он получал затрещины. В конце концов, получив очередной удар в челюсть, избитый и почти бездыханный соперник Рыжика грохнулся на землю и затих.
Наблюдавшие за этой жестокой схваткой конюхи не мешали жеребцам выяснять, кто тут хозяин. Серега хотел было метнуться к ним с хлыстом, но Аким поймал его за рубаху:
– Не лезь, рано или поздно это должно было случиться.
– Ладно, посмотрим, что ты завтра бригадиру сбрехнешь!
И вот после того, как Валет был повержен, Серега запричитал:
– Ну вот, черт угрюмый, теперь нас с работы того... Угробил твой выродок будущего жеребца-производителя!
Но утра ждать не пришлось. Неожиданно появившийся Михаил Алексеевич, глядя на лежащего Валета, тревожно спросил:
– Что с ним произошло?
Аким, нахмурившись, отвернулся, зато Серега заголосил:
– Лексеич, я говорил, что надо эту тварь сдать на мясокомбинат! Убил ведь он Валета!
– Как убил? Это же будущий производитель. Да вы знаете, что будет? Нас председатель всех выгонит. Серега, беги за ветеринаром. А ты, Аким, своего выродка девай куда хочешь, чтобы он мне больше на глаза не попадался. Если Валета покалечил, я сам твоего рыжего беса отвезу на мясокомбинат.
7
Пришедший ветфельдшер Семен Терентьевич, напялив серьезную мину на свое не совсем трезвое лицо, долго ходил вокруг лежащего Валета, подымал его голову, заглядывал в глаза, ощупывал ноги и ребра. Затем, взявшись за собственную спину, с трудом выпрямился, поднял вверх дрожащий палец и огласил диагноз:
– Ни черта с ним не будет. Такие кости только трактором можно переломать, но мясо ваш Рыжик в отбивную котлету Валету превратил. Так что недельки три он будет с болью вспоминать произошедшее...
Все присутствующие облегченно вздохнули. Аким подошел к Рыжику, погладил его по носу и удовлетворенно шепнул:
– А ты, Рыжий, молодец, настоящий породистый жеребец!
– А ты Акимка, не радуйся, – проворчал ветеринар. – Скоро я твоего Рыжика кастрирую, ждать осталось недолго. Идите помогите поднять Валета, надо его в отдельный станок завести.
Стонущего жеребчика всей бригадой подняли на ноги и повели в станок. Когда проходили мимо Рыжика, тот, подняв красивую голову, победоносно заржал.
В станке, куда был доставлен Валет, ветеринар вытащил из сумки шприц и сделал жеребчику укол. Затем, повернувшись к Акиму, спросил:
– Самогон есть?
– У меня нет, – ответил тот. – А зачем, я не пью.
– Зато я пью, – оскалился Семен Терентьевич. – С тебя магарыч: мне теперь придется две недели каждый день по три раза приходить к вам ставить уколы.
– У меня есть, – глянув с опаской на бригадира, сообщил Серега.
– Ладно, доставай! – обрадованный благополучным исходом лошадиной битвы, кивнул Астахов.
Все, кроме Акима, выпили по стакану мутного самогона. Закусили лежащим на столе хлебом и двинулись каждый по своим делам.
Уходя, бригадир еще раз наказал Акиму:
– Я не шучу. Ты, Аким, давай-ка отгороди для своего породистого отдельный загон, и поскорее. Тоже мне, боец вымахал! Беда с вами, да и только!
* * *
На другой день Аким запряг Рыжуху в дроги, поехал в лес. Нарубил осиновых жердей и соорудил как раз против окна «конюховки» добротный загон. Затем еще привез из леса мелкого березового кругляка и смастерил в этом загоне прочный навес и кормушку на несколько лошадей. Пришедший вскоре на конный двор бригадир Астахов обнаружил в новом загоне целое лошадиное семейство: старую Соловуху, Рыжуху, мерина Каштана и жеребчика Рыжика.
– Это что за единоличный раздел? – обратился он к стоящему в стороне Акиму.
– Почему единоличный – общественный. Каждый должен жить с милыми его сердцу сожителями, – уверенно ответил конюх.
– Ты, Аким, как малое дитя! – удивленный таким выводом, не нашел более подходящих слов бригадир. – Жеребчик-то скоро превратится в жеребца, что ж ты его с матерью поселил?
– Вот когда превратится, я ему сделаю отдельный станок, а пока пусть живут вместе.
* * *
Прошел еще год, снова наступила весна. Снова все в природе устремилось к жизни, любви и воле.
Рыжик, который стал настоящим жеребцом, стройным красавцем с лебединой шеей и точеной головой, уже с полгода находился в отдельном загоне, отгороженном Акимом рядом с материнским. Напротив, через двор, находился загон молодых кобылиц, где в общем табуне резвилась серая кобылица Зорька. Они не забыли друг друга, часто подходили каждый к своему забору и, встретившись взглядами, издавали нежное ржание. Но преодолеть прочное заграждение у них не было возможности.
Однажды Рыжик увидел, как Равнодушный выпускает табун молодых кобылиц на волю – за ворота конного двора. И не успели они скрыться в ближайшей рощице, как нелюбимый конюх, крепко держа за узду жеребца Битюка, повел его в том же направлении. Как видно, люди пока Валету не доверяли, хотя после битвы с Рыжиком он выправился и выглядел довольно внушительно, не хуже своего мощного отца.
Сердце Рыжика учащенно заколотилось, ведь в том табуне отпущенных на свободу кобылиц находилась и его любимая Зорька. Он начал метаться по загону, несколько раз, налегая на жерди, пытался их сломать, но они были достаточно крепки. И тогда в красивой голове жеребца всплыла, видимо, переданная ему по наследству дерзкая мысль. Он разбежался по кругу вдоль забора и вдруг, резко изменив направление, перемахнул через препятствие, как когда-то и его отец – породистый жеребец Янтарь с конезавода.
– А ты куда, сволочь? – закричал возвращающийся назад Серега. – Вот неудержимый!
Пожаловавшись на Рыжика Акиму, Серега потребовал, чтобы тот сам отлавливал «своего выродка».
Аким, сделав вид, что торопится вслед за Рыжиком, зашел в конюшню, завалился на солому и задремал. «Пусть жеребчик потешится, от кобылы не убудет», – засыпая, думал он, имея в виду серую кобылицу.
* * *
Рыжик летел, как говорится, не чувствуя под собой ног. И не потому, что мучился ревностью, вовсе нет. Просто, почувствовав свободу, он понял, что сейчас состоится его долгожданная встреча с любимой серой кобылой. Но вот, проскочив лесок и оказавшись на поляне, Рыжик увидел, как человек, пропахший лекарственными веществами (это, конечно, был ветеринар), подводит к его любимой Зорьке жеребца Битюка. (Поясню, уважаемый читатель, что в то время в колхозах оплодотворение кобылиц безграмотным конюхам не доверяли, поскольку все сведения об этом процессе нужно было заносить в особый журнал.)
При виде одной из наложниц своего гарема Битюк расширил ноздри и громко засопел. Но тут стремительно подскочил Рыжик. Вклинившись между жеребцом и кобылицей, он оттолкнул Зорьку в сторону, грудью отбросил ветеринара и нанес удар в голову Битюка. Ошалевший от такой наглости, пожилой жеребец несколько секунд стоял, вытаращив на обидчика глаза. Затем он злобно заржал, взвился на дыбы и, выставив огромные копыта, стал опускаться на Рыжика. Испуганный ветеринар Семен Терентьевич, по траве отползая под дерево, увидел, как огромный тяжеловоз навис над молодым скакуном, и закрыл глаза:
– Все, конец, отбегался, рыжий подкидыш!
Но шустрый Рыжик стремительно выскочил из-под опускающихся на его спину тяжелых копыт. Битюк, пробив пустоту, грохнул мощными ногами в землю и утонул в ней по щиколотку. Получив ответный удар копытами в грудь, он окончательно озверел. Тут-то Рыжик и почувствовал, что опытный жеребец не чета юному Валету. В яростной атаке Битюк, как ураган, начал взлетать на дыбы и стремительно обрушиваться на противника, используя еще и крепкие зубы. Его самого ударить при этом никак было нельзя. И, поняв это, Рыжик решил измотать соперника. Он ловко избегал ударов и укусов, но на большое расстояние не удалялся, не давая тем самым Битюку остановиться и передохнуть. Борьба продолжалась еще минут пятнадцать, и молодость победила. Пожилой жеребец начал уставать: тяжело задышал, покрылся потом, его прыжки становились все медленнее и ниже, с губ срывались клочки пены. Наконец, опустив голову, он остановился. Рыжик, так больше ни разу и не ударивший своего соперника, развернулся и пошел к своей любимой Зорьке.
8
Кобылицы, перепуганные борьбой жеребцов, сбились в плотный табун на краю поляны, и лишь серая Зорька стояла всего в нескольких шагах от поля боя, наблюдая за сражением и любуясь необыкновенной ловкостью Рыжика. Она никак не выдавала своего волнения, видимо, была твердо уверена в победе любимого. Когда Рыжик, измотав Битюка, двинулся к ней, Зорька, сделав шаг навстречу, ласково потерлась головой о его голову и лизнула победителя в нос. Он в ответ положил голову ей на холку, словно обнял...
И так, касаясь друг друга, они стали удаляться от табуна в лес. Никто из лошадей не последовал за ними. Только ветеринар наконец опомнился и, замахав руками, заорал:
– Куда?! Вернитесь назад!
Видимо, Семен Терентьевич твердо помнил наказ председателя не подпускать «этого выродка» к кобылицам. Но Рыжик и Зорька не только не понимали его, они вообще ничего не слышали и, кроме друг друга, никого не замечали. Внезапно кобылица зашла вперед и, развернувшись к жеребцу, прижалась своим телом к его груди. Рыжик почувствовал, как мелкая приятная дрожь постепенно от нее переходит к нему, в его тело, и неожиданно возникшее желание овладевает всем его сознанием. Зорька, лизнув его в нос, развернулась и замерла...
Через несколько минут наполненный восторгом, счастливый Рыжик, поглаживая своим носом холку, шею и спину серой кобылицы, готов был сражаться хоть с тремя Битюками сразу и даже погибнуть, если это потребуется для спасения его любимой...
Потерявшись в пространстве и времени, они брели по лесу. Рыжик шел впереди, отыскивая самую лучшую траву, какая могла здесь расти, и тихим ржанием приглашал Зорьку отведать этого волшебного лакомства. Уже начало смеркаться, но счастливые лошади этого не замечали.
* * *
Задремавший в конюшне Аким проснулся от громких криков. «Что-то там Семен Терентьевич кричит», – окончательно освобождаясь ото сна, догадался конюх. Выйдя в загон, Аким увидел ветеринара, размахивающего руками и заикающегося от волнения.
– Акимка, ты где?!
Наконец увидев Акима, Семен плаксиво загнусавил:
– Акимка, наделал делов твой скакун! Завтра нас председатель всех с работы выгонит!
– Да ты толком-то можешь сказать, в чем дело? – спросил озадаченный Аким.
– В чем дело?! А в том, что он, дьявол, отбил у Битюка серую кобылицу и увел в лес. Сейчас, наверно, уже испортил, подлец. Что я теперь скажу председателю?!
– Это как же мой жеребчик мог обидеть такого бугая? Что-то ты, Семен Терентьевич, не то несешь! – для вида усомнился Аким, а сам в душе был обрадован очередным подвигом своего питомца.
– Черт вертлявый, измотал жеребца до упаду, а сам в кусты вместе с Зорькой. Что теперь будет?
– Да ничего, ты поменьше языком трепи. Что ты, как евнух, всполошился? – попытался успокоить ветеринара Аким. И, обернувшись в сторону «конюховки», крикнул: – Серега, хватит дрыхнуть! Поедем за лошадями!
Оседлав Рыжуху, Аким поехал собирать лошадей. Кобылицы разбрелись по всей поляне, мирно щипали траву. Между ними, изрыгая злобное ржание, нервно ходил еще не успокоившийся Битюк. Рыжика и Зорьки видно не было.
Привстав на стременах, Аким прокричал в сторону леса:
– Рыжик, Рыжик, Рыжик!
Потом прислушался в надежде услышать ответное ржание, но не услышал.
– Чего орешь? – спросил подъехавший Серега.
– Да вот, Рыжик с Зорькой пропали. Надо искать.
– Ничего с ними не случится: нажрутся и сами придут, – беспечно отмахнулся Серега.
– Ладно, погнали лошадей в загон. Подождем, может, и придут, – с сомнением согласился Аким.
Загнав лошадей на место, Аким седло с Рыжухи снимать не стал, беспокойно ходил по двору, то и дело поглядывая в ту сторону, откуда должны были появиться потерявшиеся любимцы. Начинало смеркаться, но их все не было. Аким зашел в сторожку, достал из-под лавки дробовик, несколько патронов положил в карман.
– Ты куда, на охоту? – съязвил Серега.
– На охоту. Готовь сковородку, мясо жарить будешь, – так же язвительно бросил Аким и, хлопнув дверью, вышел во двор.
Еще раз посмотрел в сторону леса – никого видно не было. Закинув ружье за спину, он вскочил в седло. Рыжуха, словно догадавшись, куда нужно идти, шагала уверенно. Аким, доверявший лошадям как себе, отпустил повод уздечки, давая Рыжухе полную свободу действий.
* * *
Счастливые Рыжик и Зорька, не замечая ничего вокруг, продолжали медленно углубляться в лес, отходя все дальше от родного конного двора. Сумерки постепенно начинали сгущаться.
Вдруг совсем рядом возник пугающий вой. Начинаясь с грубых, низких звуков, он переходил в металлически-высокое, тоскливое, тягучее завывание. В нем одновременно слышались и страдание, и угроза. Вскоре вой донесся и с другой стороны, слева. Как бы отдаваясь эхом, такой же послышался справа. Затем они объединились в общее завывание, нагоняющее ужас на заплутавших лошадей.
И здесь впервые Рыжик испытал настоящий страх, узнал, какое это леденящее душу чувство. В сознании всех лошадей, еще с тех времен, когда они были дикими и свободно паслись по лесам и полям, сохранился этот вой как знак близкой беды, ужасного смертного исхода. Это было завывание волков. Наголодавшись за лютую сибирскую зиму, они объединились в стаю и вышли на охоту. Вой стремительно приближался, и вот уже сквозь кусты замелькали красно-зеленые хищные глаза убийц. Слева, справа и уже сзади.
Однако инстинкт самосохранения у лошадей вызывает не только страх и временное оцепенение, но и веками выработанную решимость к самозащите. Рыжик больше испугался не за себя, а за свою подругу. Сообразив, что сейчас он является единственным ее защитником, жеребец сделал выбор – бороться до конца.
Волки прекрасно знают, что бросаться на лошадь сзади, под задние копыта – самоубийство. Поэтому нападают спереди и сбоку, стараясь вцепиться в горло. Рыжик оттеснил свою подругу к толстому дереву, лишив тем самым врагов возможности нападения на нее сбоку с той стороны. А сам принял боевую стойку с другой.
Первым на него бросился, видимо, еще не совсем опытный волк: он попытался запрыгнуть на спину Рыжика, но просчитался, и жеребец, мгновенно развернувшись, принял морду хищника на свое копыто. Завизжав, волк в судорогах начал кататься по траве.
Из леса прямо на грудь Рыжика метнулся другой, более крупный волк, возможно, вожак стаи. Жеребец подался в сторону, но почувствовал острую боль в области лопаток, и тут же в нос его ударил запах свежей крови. Волк отскочил и приготовился броситься снова. Рыжик понял, что развернуться не успевает, да к тому же ему приходилось одновременно отбиваться задними копытами от других врагов; и тут он вспомнил Битюка, точнее, его приемы борьбы и взвился на дыбы. Волк, нацелившись в грудь и горло коня, вдруг потерял их из виду и, пролетев по пустому месту, шмякнулся на землю. Миг – и на него сверху яростно обрушились крепкие копыта. Беспомощно взвизгнув, хищник остался лежать на месте. Но ситуация становилась критической, почти безнадежной: уже три волка одновременно заходили на него с разных сторон, а еще один нападал на Зорьку, и та отбивалась не очень умело.
В это время вдруг вспыхнуло пламя, раздался грохот грома, и еще один волк, перевернувшись в воздухе, начал беспомощно ползать по траве. Вскоре гром повторился, но оставшиеся в живых волки, огрызаясь, уже скрылись за деревьями.
– Рыжик! – подбежал к жеребцу Аким и начал его гладить.
Тот радостно заржал, а Зорька, содрогаясь от страха, прижалась головой к плечу конюха.
– Да ты никак ранен?! – почувствовав на руке кровь, воскликнул Аким. Он зажег спичку, рассмотрел повреждение и сказал уже спокойней: – Да, рассек тебе волчара плечо, но ничего, заживет. Ладно, пора домой.
И они, сопровождаемые ужасным завыванием потрепанной, голодной волчьей стаи, опасливо озираясь, двинулись в деревню. Аким, развернув Рыжуху, снял с плеча дробовик и еще раз выстрелил в сторону хищников. Завывания становились все тише и тише и через некоторое время затихли совсем. Лошади вышли на опушку леса. Запахло родным конным двором.
Была глубокая ночь, деревня спала. В загоне мирно посапывали спящие лошади. И лишь из станка обиженного Битюка доносился топот копыт – он, видно, никак не мог успокоиться и нервно перебирал ногами, да иногда стонала во сне старая Соловуха – наверное, ее донимал ревматизм.
Аким зажег фонарь, осмотрел рану, нанесенную Рыжику волком. Рассечена была только шкура, но кровь, сочась со всего разреза, собиралась в крупные капли и стекала по ноге на землю. Промыв марганцовкой рану, Аким обильно обсыпал ее стрептоцидом (ветеринар оставлял конюхам эти два препарата на случай мелких ранений лошадей).
– Ничего, до свадьбы заживет, – прогудел Аким.
Потом позвал Рыжика с Зорькой за собой и закрыл их в одном загоне, вместе, предварительно насыпав в кормушку овса.
9
Утром на конном дворе разразился скандал. Ветеринар Семен Терентьевич, боясь ответственности за то, что не уследил за правильностью оплодотворения кобылиц, все рассказал председателю колхоза Цибулевскому. Тот, вскочив в старенький трофейный «опель», полетел из поселка Лесозаводского в Орловку.
Пока он трясся пять километров до села, на конный двор пришел Михаил Алексеевич. По пути в сторожку бригадир заглянул в загон и обмер.
– Да это что за такое?! – не нашел он сразу подходящих слов. – Акимка, ты что, совсем осатанел? Ты что делаешь, зачем соединил Зорьку с Рыжиком?!
– Слушай, бригадир, тут такое дело произошло, – опустив тяжелый взгляд в землю, медленно начал Аким. – Не мог я их развести по разным загонам, настрадались они сегодня ночью вместе.
И он рассказал обо всем, что произошло с лошадьми: и о том, как Рыжик сражался с Битюком, и о том, как после они с Зорькой потерялись, и о том, как на них напали волки.
– А как же ты сразу упустил своего дьявола из загона?
– Так он сам выпрыгнул через ограду, а я его не догнал, – соврал конюх.
– Ну, все, считай, что твоего Рыжика больше нет, ждет его мясокомбинат. Сегодня ветеринар доложит председателю, и конец.
– Слушай, Алексеич, давай я обучу Рыжика под седло или под легкие дрожки, и будет он выездным жеребцом. Смотри, какой красавец! Отдадим его учетчику либо бригадиру тракторной бригады, и пусть ездят на дрожках. Из других колхозов завидовать будут.
– Кому он нужен? У всех выездные кони есть. Каждый старается взять себе коня покрепче, чтобы он работать мог, все же себе сено готовят. Разве твой Рыжик потащит сенокосилку или грабли? У него силы не хватит, а если даже потянет, то разобьет их, он же рысак.
Тут появился председатель колхоза Цибулевский. Несмотря на свой большой живот, он быстро выскочил из машины и сразу набросился на бригадира.
– Вы что, бездельники, породу лошадиную погубить хотите? Это что за безобразие – скрещивать рабочих кобылиц с какими-то уродами? Немедленно этого недоделанного отправить на мясокомбинат! – кричал председатель.
– Почему это урод? – наконец вставил слово бригадир. – Как раз наоборот, красавец.
– Да мне уже давно Сергей Пирожков говорил, что Рыжуха урода родила! – не отступал от своего председатель.
– Ну, тогда понятно, откуда ветер дует! – зло процедил Аким. – Да ты сам посмотри на него, вон он стоит.
Цибулевский, как шарик, подкатился к загону и замер. Перед ним на длинных стройных ногах стоял рыжий красавец с гордо вытянутой шеей и точеной головой. Лицо председателя медленно начало меняться. Напускная злость стала смываться, оставляя довольную рожицу с доброй, милой улыбкой. Но, заметив, как на него смотрит Аким, Цибулевский опять принял суровый вид:
– Красив, но в жеребцах он нам не нужен. Скажу ветеринару, чтобы он в этом месяце его кастрировал. А там, может, кто-нибудь возьмет на выезд. Не возьмет – отправите на бойню.
Поговорив еще с полчаса обо всем, что касалось полевых работ на Орловском отделении, председатель сел в свою машину и уехал в центральную контору в поселок Лесозаводской. Бригадир Астахов ушел. Аким не знал, что ему делать: радоваться, оттого что Рыжик остался в колхозе, или горевать, оттого что его будут кастрировать. Зашел в загон, погладил жеребца по холке.
– Ладно, приятель, живи, а там видно будет, – успокоился он и пошел кормить других лошадей.
* * *
Кастрация жеребцов – это особый ритуал, в котором принимают участие не только члены обслуживающего персонала и ветеринар, но и руководящий состав хозяйства в лице бригадира, и просто зеваки – колхозники, в данный день свободные от работы.
Бригадир был необходим для того, чтобы в нужный момент дать распоряжение зевакам об оказании помощи, если это потребуется, ну и для общего соблюдения порядка.
Зеваки действительно могли понадобиться, чтобы помочь, а еще, конечно, они нужны были для общественной оценки (выражения восхищения) действий оперирующего специалиста.
Обслуживающий персонал (в данном случае конюхи Аким и Серега) выступал в качестве главных ассистентов ветеринара, осуществляя отлов, повал и удерживание жеребчиков в нужной позе.
А главным действующим лицом, несомненно, был Семен Терентьевич.
В день кастрации он менялся до неузнаваемости. Выпив сто пятьдесят граммов самогона для храбрости и для того, чтобы унять постоянную дрожь в пальцах, Семен не ходил, а плыл, торжественно выпрямив ревматическую спину и задрав голову. Одет он был в чистый синий халат, на руки заранее были натянуты резиновые перчатки. Видимо, в этот день ветеринар представлял себя ни больше ни меньше как знаменитым хирургом из столичной клиники.
Кастрации подвергались сразу все созревшие жеребчики, кроме одного, которого оставляли на племя (в этот раз – Валета).
– Давай первого! – задрав кверху палец в перчатке, распорядился «хирург».
Всего жеребцов для данной операции предназначалось десять, включая Рыжика. Он содержался отдельно, и, если другие жеребчики находились в конюшне и не могли видеть жутковатой процедуры, ему предстояло наблюдать за нею во всех подробностях, так как «операционный стол» в виде толстого слоя соломы был приготовлен прямо у его загона.
Аким, накинув аркан на шею первому попавшемуся жеребцу, подвел его к «операционному столу». Вместе с Серегой они быстро перебросили петли веревки этого же аркана через грудь и живот будущего пациента и, зайдя сзади, резко потянули свободный конец веревки на себя. Жеребец глубоко выдохнул и рухнул на солому. Перехватив его заднюю ногу, которая при падении оказалась сверху, Аким обвязал ее свободным концом веревки и натянул высоко к спине. Серега тем временем прижал голову животного к земле. Этот прием в коневодстве называют «кавказским повалом».
Семен Терентьевич, намазав шкуру жеребчика йодом, дважды полоснул острым скальпелем в нужном месте.
– Ах, чтоб тебе! Тебе бы так! – не выдержал один из зевак, имея в виду ветеринара.
– Заткнись, без тебя тошно! – осадил его бригадир Астахов и даже показал нервному колхознику здоровенный кулак.
...Примерно через полчаса, сняв щипцы и обсыпав рану йодоформом, ветеринар распорядился отпустить пациента. Аким снял аркан уже не с жеребца, а с мерина, тот с трудом поднялся на ноги и медленно побрел в загон. По щекам его катились крупные слезы.
Отдыхая всего по несколько минут после каждой операции, так примерно за шесть часов кастрировали девять жеребцов. Остался последний – Рыжик. Ветеринар и его ассистенты порядком устали. Семен Терентьевич, периодически выпивавший по паре-тройке глотков самогона, уже плохо держался на ногах, но пока все хирургические действия выполнял отменно. Набитая рука промаха не давала.
* * *
Рыжик, невольно наблюдавший за этими процедурами, нервно ходил по загону. Знакомый запах крови и ее красный цвет вызывали у него тревогу, переходящую в страх. Ему хотелось разбежаться и, перепрыгнув забор, метнуться в лес. Но еще не совсем зажившая рана напоминала о таящихся там опасностях. К тому же присутствие Акима в какой-то мере успокаивало его. Он видел, как страдают сородичи, но не мог понять, с чем это связано, и особой жалости к ним не испытывал. В то же время внутренним чутьем Рыжик понимал, что оказаться лежащим на этой соломе он не должен, это грозит ему большой бедой.
Но вот все собравшиеся повернулись в его сторону...
– Может, на сегодня хватит? – с надеждой в голосе спросил Аким.
– Да я не против, – с трудом выговорил ветеринар.
– Нет уж, давайте кончайте всех! – занервничал бригадир. – Мне и так за ваши проделки досталось.
– Ну, я Рыжика ловить не буду, – твердо заявил Аким. – Пусть Серега старается.
Серега, взяв аркан, начал перелезать через ограду загона. Рыжик, не ожидавший от него ничего хорошего, злобно заржал и, оскалив зубы, двинулся к забору.
Серега быстро спрыгнул на землю обратно:
– Нет уж, вы как хотите, а я примать смерть от этого гада не хочу!
Бригадир обвел взглядом присутствующих зевак-колхозников.
– Ну, кто смелый? – кинул он клич. – Кто поймает этого скакуна, тому за сегодняшний день десять трудодней запишу!
В толпе произошло замешательство, многие переглядывались, но в итоге желающих не оказалось. И не потому, что эти люди не умели обращаться с лошадьми или боялись их. Нет, и умели, и не боялись: они всю жизнь провели с лошадьми. Но им было жаль унижать такого красавца, уж они-то понимали толк в редких качествах животных.
«Ну, слава богу!» – подумал Аким и уже хотел направиться в сторожку, но тут из-за спин вперед выступил неказистый, хлюпенький на вид мужичок.
– Я поймаю, бригадир, – спокойно произнес он, забирая аркан из рук Сереги.
– Вот сволочь! – донеслось из толпы.
Добровольцем был кабардинец Леня, депортированный с Кавказа в Сибирь во время войны как враг народа. На деревне его так и звали – Кабардинец. В те времена врагами были многие – и русские, и нерусские, Сибирь только и успевала принимать изгоев со всего Союза.
Быстро, как рысь, Кабардинец перемахнул через забор, намотал на руку аркан и смело стал надвигаться на Рыжика. Тот поднялся на дыбы, чтобы всем своим весом опуститься на ловца, но Леня резко отскочил в сторону и, оказавшись сбоку, метнул аркан. Петля крепко обхватила шею жеребца, и, чтобы не задохнуться, ему пришлось пойти за натянутым арканом, то есть за Кабардинцем.
Без всякой посторонней помощи Леня ловко обвязал петлей грудь и живот придушенного Рыжика и, дернув за конец веревки, моментально повалил жеребца на солому.
– Во, гад, дает! – воскликнул кто-то в толпе. – Акимке, паскуда, мстит.
А мстить, по рассуждению колхозников, было за что. Именно Кабардинец раньше работал на их конном дворе, хотя так называемых «врагов народа» не должны были допускать к столь важным объектам. Однако других желающих быть конюхом не находилось, и на конюшню бросили ссыльного отщепенца – потихоньку, чтобы никто особо не знал. Но когда Аким слезно попросился на это место, председатель, с радостью убрав Леню, пока не дошло до НКВД, поставил конюхом Бычкова...
Итак, Кабардинец быстро и безжалостно повалил Рыжика на солому. Потом завязал и подтянул заднюю ногу жеребца к спине, подготовив его для экзекуции. Серега при этом прижал голову рысака к земле, навалившись на нее всем телом. И тут уж Аким не выдержал – бросился к поверженному коню.
– Убью, сволочь! – крикнул он Кабардинцу, пробегая мимо. – Уйди, я сам буду держать! – прорычал он Сереге и отбросил его к ограде загона.
Рыжик ничего не мог понять. Как же так? Сначала на него налетел злой человек – Душитель, повалил на землю. Потом Равнодушный, навалившись, придавил его голову к земле. А теперь то же самое делает Добрый?!
– Подожди, Рыжик, сейчас я тебя освобожу, – в это время шептал на ухо коню Аким, пока еще не зная, как это сделать.
Помогла счастливая случайность. Нетрезвый ветеринар Семен Терентьевич, с бутылкой йода и скальпелем в руках, шатнулся, споткнулся и упал прямо на Кабардинца. Рука того сорвалась с крепко удерживаемой веревки, натяг ослаб, и нога жеребца оказалась свободна. Под общую неразбериху, устроенную фельдшером, Аким успел снять аркан с шеи Рыжика. Жеребец наконец-то смог глубоко вздохнуть. И, почувствовав прилив сил, он махнул отпущенной задней ногой, пытаясь сбросить веревку. Под ногу попало что-то твердое, и это что-то, отлетев в сторону, залилось истошным криком. Освобожденный от пут Рыжик вскочил на ноги и увидел катающегося по земле Душителя, недавно накинувшего на него аркан.
– Лови его! – закричал бригадир.
Несколько человек из числа зевак вроде кинулись к жеребцу, но почти сразу остановились. «Ага, поймаешь его теперь!» – было написано на их довольных рожах.
И верно, Рыжик не стал дожидаться, когда на него бросится целая толпа. Он перепрыгнул через тщетно пытающегося подняться ветеринара, перемахнул через забор конного двора и пулей понесся через луг в сторону конезавода.