Ещё осенью редакции столичных газет были вывезены на восток, горстки оставшихся сотрудников перешли на казарменное положение, проще говоря, дневали и ночевали в здании «Правды» на Бутырском Валу. Найти корреспондента, сдёрнуть его, спящего, с дивана или стола и отправить с заданием в пекло – это было запросто.
Литсекретарь с женой – сотрудницей «Известий» – соорудили из опустевшего кабинета на третьем редакционном этаже жилую комнату. На натянутой поперёк кабинета верёвке сушилось бельё, принесённая из дома печка-буржуйка протыкала трубой забитое фанерой окно. Не только в середине рабочего стола, но и на другой мебели не лежало толстого слоя пыли, и даже был вымыт пол. Женщина, сама работая на износ, как-то умудрялась обиходить мужа и создать уют там, где его не могло быть. Такая семейственность не поощрялась, но и запрещать её было бессмысленно: жёны остальных работников находились с детьми не ближе Казани. Правда, пытался один женатый товарищ свить себе гнездо с незамужней наборщицей из типографии, даже комнату начали обживать, но хватило одного разговора с главным редактором для того чтобы прекратить безобразие. Девицу, конечно, пришлось отправить в эвакуацию, распределив её нагрузку между оставшимися наборщиками мужского пола, но это редактор обещал припомнить парочке после войны. Остальные сотрудники редакций были обречены на походный холостяцкий быт, на пустые холодные помещения. Потому в «семейном» кабинете отбоя не было от гостей: у любого военнослужащего находился важный предлог, чтобы хоть на часок прикоснуться к миру, где чисто и тепло, где прекращается война, потому что женщина варит кашу из мужниного пайка и пришивает подворотничок к его гимнастёрке.
Сергей Струнников не успел остепениться до войны, от холостяцкого быта не страдал и в семейном кабинете не появлялся. Чаще его можно было встретить в фотолаборатории, а иногда, пользуясь попустительством главного редактора и корреспондентским пропуском на комендантский час, он и вовсе уходил ночевать домой – в дом напротив телеграфа.
Главный редактор Поспелов знал, как важно сохранять газетчикам способность чувствовать и передавать эти чувства другим, как важно не ошибиться в слове и снимке, а потому позволял подчинённым многое, за что самому ему грозили неприятности.
Для опознания неизвестной партизанки военкору Лидову требовался фотограф, с этой просьбой он и пришёл к главному редактору.
– Найди Струнникова, пока он здесь, езжай с ним, – подумав, сказал Поспелов. – Он и труп снимет как милую кралю, глаз намётанный.
Поспелов знал, о чём говорил: отец Сергея – Николай Струнников – был знаменитым художником, учеником Серова и Репина, другом Гиляровского. Сын унаследовал художественный вкус и цепкий глаз отца, но профессией выбрал фото- и киносъёмку. В тридцатых годах окончил операторский факультет техникума кинематографии. Работал оператором на картинах режиссёра Пудовкина, и тот с восторгом отзывался о молодом работнике. После много ездил по стране. Прокладывал путь во льдах на ледоколе «Красин». С партией геологов исследовал тайгу. Снимал осаждённую немцами Москву. Ходил с партизанами в тыл неприятеля. И отовсюду привозил тонны фотоснимков для московских газет.
И сейчас, когда Лидов отчаялся установить имя героини, погибшей в Петрищеве, и цеплялся за последнюю возможность опознания девушки её друзьями – по фото, которое должно сопровождать очерк в газете, имя Струнникова первым пришло на ум главреду Поспелову.
Лидов помнил Струнникова по осени сорок первого. Вежливый красавчик не внушал ему особой симпатии, но работу свою знал и любил. Исподтишка снимал баррикады, здания, людей на улицах, после чего – при помощи бдительных граждан – в обязательном порядке посещал центральные отделения милиции. Там к нему привыкли и отпускали «диверсанта» без обязательного в таких случаях звонка в редакцию. Струнников не заставлял своих персонажей позировать или изображать эмоции, он выжидал момент и фиксировал событие только тогда, когда вся драматургия оказывалась налицо, и потому люди на его снимках были живыми. Именно в этой его способности оживлять мёртвых и нуждался Лидов.
– Посмотри в лаборатории, у фотографов, – посоветовал Поспелов. – Скажешь, я распорядился.
– Как его – Сергей Иваныч?
– Николаич.
Струнников как раз закончил проявлять плёнку, кивая, выслушал задание главреда, спросил, во сколько выезд, и ответил коротко:
– Годится.
Струнников в буквальном смысле вышел из леса только через месяц после начала войны: он сопровождал партию геологов в сибирской тайге. Сорок дней искали алмазное месторождение, выкуривали мошку, отгоняли от стоянки любопытного медведя, продирались сквозь заросли, под конец экспедиции едва не утонули в трясине, но к людям вышли всё-таки ни с чем.
– Не бери в голову, Серёга, – утешали Струнникова геологи. – Случаются неудачи. Значит, не там искали. Вот подготовимся, ещё раз пойдём. Вся теория говорит, что должны здесь быть алмазы.
Струнников не расстраивался: неделю назад кончилась последняя плёнка, и в глубине души фотограф ликовал, потому что цивилизация была близко.
Ещё ночью бывалый проводник учуял запах деревенских дымов, потом вдали пропел петух, а к полудню расступились деревья, показались крыши обжитых таёжных домов. Карта утверждала, что деревня зовётся Зайки.
Председатель сельсовета в длинном бараке конторы долго и придирчиво изучал документы каждого геолога, оценивал бороды и рюкзаки, с недоверчивым прищуром осмотрел фотоаппаратуру Струнникова, возвращая документы, шумно тянул носом, отыскивая запах костра и пота, наконец, поверив, сказал:
– Сами понимаете, война.
Геологи растерянно переглянулись. Струнников почувствовал, как по шее поползли мурашки.
– Уже? – уточнил начальник партии.
– Уже, – подтвердил председатель.
Спрашивать – с кем, было излишне. Войну с Гитлером ожидали в самое ближайшее время, к ней готовились, но ни один мужчина не предполагал, что она начнётся в его отсутствие. Смешно сказать: войну проспали в лесу!
– Тут наш отряд должен стоять.
– Был отряд. Только в район все подались.
– Надо догонять. Давно подались?
– Так сразу же, в июне. – Председатель развёл руками и повторил: – Сами понимаете, война.
Теперь приближался август, и не приходилось рассчитывать на то, что изыскателей дождутся в районе.
– Догонишь их теперь, – невесело усмехнулся Струнников.
Председатель, с длинным носом и бородой, похожий на старообрядца, ещё раз взглянул на геологов и твёрдо заявил:
– Завтра будете догонять. Первым делом в баню, потом накормлю вас. Ну, а спать, уж не обессудьте, на соломе будете: с перинами в деревне небогато. Разве что баба какая приголубит. Да ведь и эти сороки с войной строги стали, ой строги!
В голосе его послышалась обида.
После сорока дней в тайге баня казалась чудом. Пока председатель растапливал печь, мужики натаскали воды от реки, наломали берёзы на веники. В тёмной низенькой парнушке гудело раскалённое, как солнце, колено трубы, пахло горячим деревом и вскипевшей по стенам смолой. Струнников не привык к банному жару и не полез на верхний полок, а геологи блаженствовали и всё поддавали пара. Пот крупными каплями выступал на влажном лбу, груди, бёдрах, скатывался градом по телу, и казалось странным, что мокрое может стать ещё более мокрым. Перед глазами качался туман, векам было тяжело от набрякших ресниц, приходилось часто моргать, но вместе с потом тело сбрасывало грязь, и Струнников до красных полос чесал кожу, которой так захотелось наконец стать совершенно чистой!
– Жалко, мочалки нет, – посетовал он.
– Балованный ты, Серёга! Вон же у двери сено. Возьми клок да трись.
Про сено Струнников не сообразил, хотя в лесу его учили оттирать грязь с тела пучком травы – они тогда стояли возле небольшого таёжного озера. Развели костёр у самого берега: и воду греть, и мошку отгонять. От травы мокрая кожа зеленела и пахла чем-то родным, памятным, тревожным для москвича, который не привык к лесу. И тишина в лесу была волнующей, не московской. Кругом на сотни вёрст не было ни одного человека кроме них четверых, только сосны с лиственницами шумели над головами, изредка кричали птицы да где-то неподалёку бродил незлой медведь. Так его проводник Сашка прозвал – «незлой».
– Почему незлой? – как-то раз полюбопытствовал Струнников.
– Злой бы нас давно задрал!
Обросший за время экспедиции, мускулистый, Сашка сам походил на незлого медведя.
Геологи всё же загнали Струнникова на верхний полок и от души отхлестали веником. Потом окатили водой из деревянной бочки и выпихнули в загородку предбанника. Струнников шлёпнулся голыми ягодицами на деревянную скамейку. Колотилось сердце, от тела валил пар. Всё вокруг медленно покрывалось первозданной чистой усталостью. Молочный туман опускался на таёжный посёлок. С выпаса возвращались коровы, и, встречая их, перекликались женщины. Где-то загоготали гуси.
«С гуся-лебедя вода, а с Серёженьки вся худоба!» – подумал Струнников.
Эту мамину присказку он помнил с раннего детства, мама купала его перед сном в большом тазу, поливая сверху из деревянной кружки и приговаривая:
– С гуся-лебедя вода, а с Серёженьки вся худоба…
Потом насухо вытирала махровым полотенцем и уносила на кровать, на перину, мягче которой не вспомнить, да и немного было в жизни перин. Как и женских рук, мягких и заботливых, с тонкими длинными пальцами и красивыми глубокими лунками ногтей.
Были романы, о которых Струнников не то чтобы жалел, просто огорчался их необязательности. Любовь в его понимании была чем-то большим, чем стук каблучков и вкус помады, противиться которым он не умел, но и терпеть их дольше недели не мог – сбегал. Любовь была похожа на какую-нибудь древнегреческую статую в Пушкинском музее, застывшую в шумном движении. И любовь была той силой, благодаря которой эта статуя замерла в единый миг да так и живёт тысячелетиями.
А в Киеве росла дочка родительских друзей. Давным-давно взрослые поклялись породниться детьми, но когда у друзей родилась долгожданная девочка, Сергею было уже пятнадцать лет. Струнников-старший по вызову Наркомпроса перебрался в Москву, следом за ним отправилась семья. Друзья писали письма и в каждом передавали привет от «невесты»: обводили маленькую ладошку, вкладывали детский рисунок, несколько раз прислали фотоснимок серьёзной девочки в косах. На обороте была надпись о том, что девочка пообещала вырасти, уехать в Москву и выйти за Серёжу замуж. Всё это было мило, смешно и, уж конечно, не предполагало женитьбы.
Последнее письмо пришло перед самой экспедицией, мама с ехидной улыбкой вручила Сергею зазубренную картонку из фотомастерской. В глубине матовой бумаги сияла такая готовая к хохоту улыбка, что Струнников невольно заулыбался.
– Хороша выросла невеста? – спросила мама.
И Струнников покорно согласился:
– Хороша.
Карточку он взял с собой в тайгу, изредка вместе со всеми документами доставал её из кармана и любовался жизнерадостной девушкой. Всё в ней было симпатичным, но необязательным: глаза могли быть не такими круглыми, нос – не таким вздёрнутым, подбородок – помягче. И лишь невероятно искренняя улыбка спаяла эти черты в единственное в мире лицо, с которым не могла сравниться никакая статуя, потому что это лицо и в самом деле было живым. Где-то оно дышало, стонало от хохота, произносило слова. Чем чаще доставалась из кармана карточка, тем чаще приходила в голову мысль, что пора навестить город детства Киев, где живёт оригинал снимка. К концу экспедиции застарелый холостяк Струнников понял, что обречён.
Теперь, конечно, не до невест. Надо выяснить точное положение дел. Председатель говорит, чёрт знает что творится на фронте, будто немцы подбираются чуть ли не к Киеву и даже пытались бомбить Москву.
Москва… Да, надо ехать в Москву.
Скрипнула дверь, в предбанник, тяжело дыша, вывалился медведь Сашка, и остывший Струнников, уступая ему место, ринулся обратно в горячую и тёмную парную утробу.
Почти месяц группа добиралась до столицы. Только оформление пропусков заняло неделю. Пассажирские поезда ходили нечасто и двигались медленно. Уступая дорогу воинским эшелонам, они подолгу отстаивались в тупиках. Сводки ошеломляли быстрым продвижением неприятеля, и с этим ровным счётом ничего нельзя было поделать. Кончались припасы, угнетало бездействие. Но стоило ступить на любимую московскую землю, вдохнуть забытый за лето каменный воздух, как пришло спокойное осознание того, что кончилось шаткое положение, наконец-то начнётся работа и будет применение сил.
Киев дрался, а Латвия и Литва уже были заняты врагом. Почти вся Белоруссия осталась за линией фронта, и лишь Смоленск, несмотря ни на что, удерживал силы вермахта на пути к Москве. Славный, могучий Смоленск! Вероятно, именно туда брошены все силы, и, после того как он, Сергей Струнников, явится в военкомат, ему наконец доведётся побывать в этом древнем городе.
В квартире соседка подала Струнникову пухлую пачку писем: от родителей, уехавших в Челябинск, от брата, предупреждавшего о возможной эвакуации в Сибирь предприятия, на котором он трудился бухгалтером. Сергей посмотрел на штамп, письмо пришло ещё в июле. Здесь же повестка из военкомата и серый конверт со штампом «Редакция газеты «Правда». Газета приглашала на работу. В письме сообщалось, что с военкоматом всё согласовано.
* * *
Из Москвы выехали затемно. К двадцать шестому января фронт настолько отдалился от города, что даже на выезде не было слышно канонады, а самая близкая баррикада уже была разобрана.
– Понимаешь, Серёжа... – разумеется, Лидов запамятовал отчество Струнникова и, чтобы не мучить ни его, ни себя, перешёл на панибратское «ты». – Понимаешь, Серёжа, это не просто казнённая девушка, она символ целого поколения. Это та предвоенная молодёжь, которую сформировал комсомол, люди, которые готовились к труду на благо своей страны, но сумели защитить её ценой собственной жизни. Мы родились до революции и помним то время, мы можем сравнивать, искать хорошее и плохое. А они, двадцатилетние, родились уже при Советах, и это их единственная Родина.
– А если у неё язык вывален? – спросил Струнников. – Такое при всём желании красиво не снимешь.
Лидов осёкся.
– Не бойся, не вывален, – сухо ответил он. Помолчал и буркнул: – Я спрашивал.
Могилу раскапывали местные мужики за две пачки махорки.
– Только вы аккуратнее, – попросил Лидов, увидев в руках одного из них кайло. – Не повредите ненароком…
Сами военкоры участия во вскрытии могилы не принимали, топтались рядом. Струнников несколько раз щёлкнул копателей на свой ФЭД, к тому времени совсем рассвело. Лопаты с хрустом врезались в землю, потом застучали о что-то твёрдое.
– Показалась! – послышался хриплый голос.
Лидов почувствовал, как сильно забилось сердце. У Струнникова тоскливо заныло под ложечкой. Они подошли ближе.
Неглубокая могила была забросана не столько землёй, сколько снегом. Тело наполовину выступало из земли, и мужики, окопав его вокруг, сильно вонзили в землю лопаты и, разом навалившись с одной, а потом с другой стороны, расшатали и выкорчевали это мраморное тело, оттащили в сторону, на снег, плашмя обстучали лопатами, чтобы обтрусить землю, и сообщили:
– Принимай работу.
Струнников подошёл к девушке и рукавицей обтёр снег с её лица. Он зря боялся мёртвого уродства: девушка была красива и совсем не походила на труп. Короткие, слежавшиеся в снегу волосы не слушались, но он всё же попытался их расправить. Потом недовольно вздохнул, снял рукавицы и, согревая пальцами волосы, разложил тёмные пряди вокруг головы.
Лидов недоуменно глядел на него. Местные мужики невдалеке дымили махоркой и негромко переговаривались.
Струнников поднялся с корточек и придирчиво осмотрел тело: сползший чулок, голые ноги, рваная рубашка. Оторопело взглянул на Лидова.
Тот помотал головой:
– Немцы перепили под Новый год и давай развлекаться. Хоровод вокруг водили, ножи в неё, как в мишень, бросали, брюки стащили… Грудь вот… А когда поняли, что драпать пора, верёвку перерезали, сюда отволокли и закопали. Виселицу спилили.
Струнников лишних вопросов задавать не стал. Чтобы прикрыть другую, целую грудь, попытался расправить рубашку, но та намертво прилипла к телу, и Струнников не решился потревожить его лишний раз. Наконец он достал ФЭД и начал снимать.
Девушка спокойно лежала на снегу.
«Так безмятежно спали богини на полотнах старых мастеров» – думал Струнников, вглядываясь в видоискатель.
Это было невероятное зрелище. Нежное лицо, тонкая шея, беззащитные плечи – и тут же верёвка, лохмотья одежды. Девичья налитая грудь – и рядом задубелые лоскуты кожи. Как в произведении искусства, в этом теле сплавились воедино великолепие юности и чужая звериная жестокость. Но сквозь неизбежное безобразие смерти проступила жизнь, и тогда тело перестало быть плотью и превратилось в мрамор. И такими знакомыми казались её черты, будто тысячу раз он разглядывал их в музее. Чем внимательнее он смотрел в её лицо, тем более понимал, что необходимо что-то вспомнить, что-то очень важное, ускользающее от сознания, но вспомнить не мог.
– Эй, газета! Долго ещё?
Мужикам не терпелось закопать девушку обратно и разойтись по домам.
Струнников в последний раз щёлкнул затвором.
– Всё, – сообщил он Лидову.
Лидов махнул мужикам:
– Закапывайте!
Из-за того что возвращались днём, обратный путь показался не таким долгим. Струнников закрывал глаза и пытался поймать мелькнувшее ощущение чего-то забытого и важного. Он снова видел девичье тело на снегу, тёмные волосы, длинные пушистые ресницы и маленький упрямый рот. Вздёрнутый нос и твёрдый подбородок.
По загривку пробежал холодок.
«Нет, – подумал он, – быть не может».
Он вызывал в памяти оба лица и сравнивал одно с другим. Несомненно, сходство было, но достоверно знать это мог бы только человек, видевший живьём хотя бы одну из девушек.
Лидов сказал, будто ни к кому не обращаясь:
– А ведь она немногим старше моих дочек. Где-то мать ждёт, отец. А мы даже имени её не знаем.
И тогда Струнников решился:
– Знаете, Пётр Александрович, она очень, просто необычайно похожа на мою киевскую знакомую. Взгляните.
Лидов долго смотрел на снимок, но сходства с казнённой девушкой не увидел.
– Думаешь, похожа?
Струнников кивнул:
– Думаю, да.
– С родными есть связь?
– Откуда? Киев полгода под немцем, может, они и уйти не успели.
Лидов поцокал языком:
– А ведь хозяйке она сказала, что москвичка…
Струнников пожал плечами.
Лидов ещё немного подумал и решился:
– Согласен. Надо Любимову сказать. Как, говоришь, зовут?
– Соней.
Любимов идеи не поддержал.
– Соня из Киева – это, конечно, не то что Соня из Минска… Но всё равно нехорошо… Подмосковье всё-таки. Нет-нет, я ничего против не имею, но ведь главные не пропустят. Что ты, что я – оба пишем про освобождение русских земель. Зачем нам лишние споры о национальностях?
– Н-да. – Лидов задумался. – Что, Нюрой её назвать?
Любимов кивнул:
– Можно. Или Марусей. А ещё помнишь, мы когда в Верее были, тамошний партизан говорил, что ночевал с отрядом москвичей в землянке возле какой-то деревни и девушка среди них была… То ли Аня, то ли Таня.
– Так он же про другое направление говорил. От той деревни до Петрищева ого сколько топать!
– Но имя-то красивое.
– Анна?
– Татьяна!
– Анна всё-таки как-то… более русское…
– Зато Татьяна – это Пушкин, это поэзия, а кто может быть ближе нашим читателям? Помнишь, в Пушкино ездили?
Лидов достал из кармана коробок спичек:
– Вытащишь длинную – назовём Татьяной.
На следующий день вся страна узнала о подвиге московской девушки Тани.
2016 год. Окраина Славянска.
В гостях
Соня закрывает глаза, потом открывает, старается сесть ровно и вдруг осознаёт, что сидит так уже целую вечность и рискует уснуть, а если она уснёт, то её не разбудит даже ядерная бомбардировка. В чужом доме, в чужой стране и как будто в чужом теле. Из рук в шею, а потом вниз по спине течёт что-то горячее и колючее, из-за чего она раздувается, как воздушный шарик. Ощущение пропадает, стоит пошевелиться. Голову ведёт, и если бы движение это происходило быстрее, Соню, наверное, затошнило бы. Она резко встаёт, проверяя мир на прочность, и тот слегка качается, уравновешивая правую и левую стороны комнаты. Страшно моргать, потому что веки падают вниз тяжёлыми светонепроницаемыми шторами и внутри головы становится темно, как в запечатанной консервной банке.
Соня выходит в небольшой коридорчик, где под музыку прыгают, выгибаются и несвязно что-то орут три тела. Она старается не вдыхать острый знакомый дым, висящий в воздухе, но это практически невозможно.
– Маша, вызывай такси, – из последних сил просит Соня. – Если я сейчас упаду, вы меня больше не поднимете.
Скачущая Маша замирает, оценивает Сонино состояние и с сожалением тянется за телефоном.
Пошатываясь, Соня выходит на крыльцо. Она дышит ровно и глубоко, стараясь как можно быстрее прочистить лёгкие, а значит, и голову. Ещё она хватается за перила, силясь не упасть, хотя стоит ровно. Над садом висят звёзды, ночь прохладная. Необходимо дождаться такси, нельзя рухнуть прямо здесь.
Из дома доносится музыка, заходить внутрь Соня не рискует, чтобы снова не надышаться дыма.
– Машина пришла, – звучит голос.
Соня не заметила, как Маша оказалась рядом.
– А-а, – отвечает она.
Они извиняются перед хозяйками, плюхаются в машину и засыпают, едва назвав домашний адрес.
Соня терпеть не могла, когда лезли в её личную жизнь, и по возможности не заглядывала в чужую. Она недоумевала, почему же не закончилась свобода других людей там, где началась её, Сонина, свобода? Почему требуют от неё терпимости, которую она не желает испытывать? Не желает, и всё! Это её право, и отстаньте со своей толерантностью!
Мáшины подруги походили на карикатуру по госзаказу. Если бы надо было продемонстрировать обречённость подобного образа жизни, на пьедестал почёта возвели бы именно эту пару. Женя была длинной, нескладной и мосластой, коротко стриженной шатенкой, которая не то чтобы косила под парня, а, скорее, просто не пыталась ни разу примерить на себя роль девушки. Всё её тело двигалось как будто на шарнирах, и при ходьбе она шаркала. Невысокая Вика изображала клубничную конфету в изгнании, а ещё порочно кривила рот. Их возраст определению не поддавался. У Сони они вызывали жалость.
Но у этих счастливых обладательниц частного дома на окраине прифронтового Славянска было главное: в их санузле текла горячая вода.
– Девочки... (Было невыносимо стыдно врываться в чужую ванную, но жажда чистоты была сильнее). Девочки, мне очень неловко, но у Маши вообще всю воду отключили, а я сутки в дороге. Пустите помыться?
Вода из крана бежала тонкой струйкой, но это была тёплая вода. Распылителя не было, приходилось набирать воду в ковшик и поливать себя сверху.
«С гуся-лебедя вода, с рабы Божьей Сонюшки вся худоба!» – так говорила мама, когда мыла дочку в большом пластиковом корыте. Вместе с водой на лицо падали мокрые пряди волос, от мыла щипало глаза… Потом мама заворачивала Соню в жёлтую махровую простыню и несла в кровать.
Жалко, нельзя сейчас помыть голову, неизвестно, что будет завтра. И жалко, что чистая одежда осталась у Маши дома, с каким удовольствием она бы сейчас надела свежую майку!
Когда Соня вышла из ванной, девицы допивали виски. Она уселась на прежнее своё место и с благодарной нежностью улыбнулась хозяйкам.
– Ну что, может... – Женя подмигнула Маше.
– Давайте! – обрадовалась Маша.
Соня не поняла, что предлагала Женя, но на всякий случай вышла в прихожую вместе со всеми.
– Двери закрывайте плотнее, а то мама учует – будет скандал.
Соня подпрыгивает на сиденье и открывает глаза.
Автомобильные фары выхватывают из тьмы асфальтированную дорогу, над которой куполом смыкаются ветви деревьев. Городом вокруг и не пахнет. Машина везёт девушек в лес.
Соню охватывает паника. Она не знает, что предпринять: бить шофёра по голове, попытаться выпрыгнуть на ходу, разбить стекло и привлечь внимание?