Гроза
Иногда летом без всяких причин в ясном небе раздавался далекий гром. Его тяжелый рокот перекатывался с одного края Анжерки до другого и куда-то еще дальше. Шурка ощущал, как дрожит подземелье. Бежал с улицы домой, кабы чего не случилось.
– Свят-свят-свят! – окрестилась баба Поля. – Опять сухая гроза на задах. Хоть бы намочил, а то пугает только!
– Кто пугает? – поинтересовался Шурка.
– Илья-пророк на колеснице катается и пугает, – вразумил Шурку Костя, заканчивающий чистить картошку.
– Чего зря брешешь-то? Гроза пугает! А Илья упреждает нас, грешных, – одернула бабушка Костю.
Чистить картошку всегда поручали Косте. Ему нравилось это дело. Ну, а кому же не понравится? Резать тоненьким ножиком доверяли не каждому в семье Филипповых.
* * *
Позже Шурка услышал об этом дедовом ножике несколько вариантов легенды. Когда-то, еще во времена кузнецких татар, нож был широким и длинным. С годами – источился. Сказывали, что такие лезвия ковали из таштагольских руд для воинов самого Чингисхана. В кузнечном деле соблюдались местные секреты. Калили металл в родниковой воде и в барсучьем жире.
Этот нож дед Павел точил особым способом, при помощи ремня. Острота набиралась от движения лезвия по коже. Вверх по ремню – одной стороной, вниз – другой. Шурка знал, что брать без спросу тоненький ножик нельзя: порежешься.
За картошкой Костя лез в подпол, неторопливо набирал там полное ведро. Потом на кухне тщательно перемывал каждый корнеплод. Чинно усаживался на скамеечку около печи. Принимался чистить. Очистки не выбрасывал, боже упаси! Из них сварят корм Борьке. Затем Костя выковыривал каждый глазок. Картофелину взвешивал на ладони и бережно отпускал, словно крупного карася, в эмалированный таз. Сквозь прозрачную воду можно было любоваться красотой очищенных картофелин. Одна к одной! Наташка всякий раз норовила искупать свою истрепанную куклу в тазу с картошкой.
– Не фулюгань, – строжился Костя на маленькую племяшку.
* * *
Летние дни были долгими. Долгими были и зимние вечера. После ужина в доме Филипповых успевали еще многое переделать.
– Деда, а правда, что по небу Илья-пророк катается? – спросил Шурка.
Дед Павел вынул двумя пальцами кованый гвоздик, зажатый между губами, приставил его острием к каблуку и ловко стукнул молоточком. Ухналик вошел в цель по самую шляпку.
– Истинная правда! – перекрестился троекратно дед.
Снял с железной сапожной лапы ботинок, пощупал внутри, не насквозь ли прошел гвоздь. Шурка пуще всего любил вертеться около деда, когда тот что-нибудь мастерил.
– Сделай мне тоже колесницу... Ну, как у Ильи!
– Да на что она тебе? – изумился дед.
– Хочется...
– Ни к чему пока что. Ты нонче на крыльях летаешь... А как вырастешь, тогда и колесница у тебя будет.
– Да кто ж мне даст?
– Своя будет... Сам построишь... Выучишься и построишь...
– А какая она, колесница?
– Да кто бы ее знал...
Дед встал со скамеечки, снял с себя кожаный фартук и принялся собирать инструменты в свой сапожный чемоданчик. Шурка с любовью подавал ему волшебные предметы: шило, рашпиль для кожи, нож для резины, затяжные клещи.
Шурка любил помогать деду. С дедом всегда было интересно. Дед был мастером на все руки.
– Чтобы ладно уметь, Лександра, надобно старательно учиться, – сказал дед внуку, закончив сапожную работу.
А в детской головке уже давно вызревало желанное: «Выучусь, выучусь, выучусь...»
* * *
Когда над Степной появлялся кукурузник, Шурка точно знал, что скоро начнется гроза.
Каждый раз за темно-зеленым самолетом по небу гналась темно-синяя туча. Она зловеще застилала все небо. Вот-вот затмит солнце. Сейчас крылатая машина будет настигнута! Через мгновение несчастный самолетик сгинет в ней бесследно!
Но злая туча почему-то ни разу не могла догнать самолет. Кукурузник в последний момент снижался над Степной и летел в конец улицы. Там, за насыпью, он спокойно успевал дотянуть до родного аэродрома.
Ираплан, ираплан, посади меня в карман!
А в кармане пусто, выросла капуста!
Кто придумал эту считалку, никто в Анжерке не мог сказать. Ребятня радостно бежала по Степной, задрав головы, и кричала стишок пролетающему самолету. Снизу можно было разглядеть пилота в кожаном шлемофоне. Из кабины он непременно махал рукой Шурке. Шурка понимал, что смелый летчик возвращается в Анжерку с боевого задания и торопится домой укрыться от грозного врага.
Шурка единственный из всех знал, что это без страха летит отважный Сашка Мандрыгин. Возвращается к своей матери. Но когда в очередной раз приходила к ним баба Женя, Шурка понимал, что ее сын так и летит где-то по небу.
Не догнав самолет, темно-синяя туча, словно от злости, становилась черной и низко повисала над Степной. В Анжерке становилось тихо. Все замирало. Ребятня исчезала с улицы и пряталась по домам. Хозяйки во дворах поспешали снять с веревок недосохшее белье. Маневровые паровозы на станции переставали лязгать буферами. Слыхать было только собаку Плыгачевых. Да и та, тявкнув разок-другой, тоже замолкала.
Этим летом в шахтерском городке грозы случались редко. Практически с весны не было ни одной. Трава на полянах по всей Степной выглядела мелкой и редкой. Грядки в огороде приходилось поливать по два раза в день.
И вот на белобрысую Шуркину голову упали первые крупные капли. Другие упали на пыльную дорогу, на деревянный мостик около ворот.
– Дождик, дождик, пуще! – стал декламировать Шурка.
– Дам тебе гущи! – дружно подхватила ребятня.
– Выйду на крылечко, дам огуречка, – передразнил босоногую компанию вышедший за ворота Костя.
– Дам и хлеба каравай! Сколько хочешь поливай! – добавила певучим голосом Тамара.
Во всех дворах и взрослые, и дети знали слова этой призывной песенки. Народ на Степной радовался начавшемуся дождю.
Тем временем капать с неба перестало. На улице сделалось темно и зябко.
– Шурка! Баушка домой зовет!
Костя поймал Шурку за ручонку и потащил его домой. Другая ребятня тоже побежала прятаться от ненастья.
Накануне Шурка видел, как дед Павел после ужина раскрыл свою старинную толстую книгу и принялся там что-то выискивать. Потом стал перед образами тихонько молиться. Все в доме знали, что в это время надо затаиться и не мешать.
После молебна дед вышел на кухню и объяснил причину своих стараний:
– Нонче сухих дней дюже много. Гроза будет нешуточная.
Но никто не обратил особого внимания на эту фразу. И вот сейчас баба Поля велела Косте закрыть ставни. В большой комнате стало совсем темно. В верхнем углу за занавесочками едва угадывалась Царица Небесная.
На кухне окна были без ставен. Шурка прильнул к стеклу. Черная туча зловеще клубилась над дальними домами и цеплялась за макушки деревьев. В избу зашел Костя.
– Ох и шибанет сейчас! – восхищенно сообщил ему Шурка.
– Чего радуешься? Отойди от окошка! – скомандовала бабушка внуку.
Она вместе с Тамарой развешивала в комнате сырое белье, принесенное со двора. Под ногами у них крутилась с куклой Наташка.
– И форточку запахни от греха подальше!
Шурка немного отодвинул от окна табуретку, на которой сидел.
– А ты что застыл как истукан? Задвинь трубу, – толкнула бабушка Костю в спину.
Тот принялся задвигать заслонку в печи.
В начале улицы тревожно зашумели высокие деревья. Оттуда, со стороны старого кладбища, кто-то невидимый и огромный устремился по Степной к дому Филипповых. Шурка увидел в окно, как мимо их двора прокатились клубы пыли и мелкого мусора. Таинственная сила вихрем помчалась в конец улицы, в сторону озера.
У Роженцевых, в соседнем дворе, загремело пустое ведро, опрокинутое порывом ветра. В палисаднике беспокойно зашелестели густой листвой обе черемухи. Деревья заволновались, стали раскачиваться, касаясь ветками закрытых ставен. Просились в дом.
И вдруг все вокруг замерло. Над Степной неожиданно стало тихо. Но тишина эта длилась лишь мгновение.
Страшная вспышка за окном распорола черное небо, и тут же над крышей раздался оглушительный треск. Шурка от неожиданности упал с табуретки на пол и закрыл руками голову. Ему померещилось, будто крыша их дома проломилась и разлетелась в щепки.
За первой вспышкой последовала вторая, третья. Небесные сполохи врывались внутрь. От яркого света в полутемной избе не было спасения. Лица домочадцев в эти мгновения становились белыми, как у покойного деда Терентьева. Баба Поля кинулась к образам. Стала часто-часто креститься и приговаривать: «Господи, помилуй! Господи, помилуй!»
В полутемной комнате громко заревела Наташка. Тамара прижала ее к себе и стала успокаивать:
– Чего ревешь, глупая?
– Это... она-а-а... ре-е-вет, – сквозь рыдания показала Наташка пальчиком на свою куклу.
– Свят-свят-свят! Помилуй, Царица Небесная! – скороговоркой причитала бабушка в сторону иконы.
Костя крупно перекрестился, не спеша приставляя пальцы ко лбу, плечам, к животу. И тут же получил от матери звонкий подзатыльник.
– Ма, ты чой-то?
– Ты смотри у меня, варнак! Левой рукой креститься вздумал!
Молнии кроили черное небо на мелкие части. Грохотало над крышами Русановых, Забегаловых, Каменских. Дрожала земля под всей Анжеркой.
Ураганный водопад за окном обвалился на Шуркин двор и на соседский огород. Дальше невозможно было ничего разглядеть. Ливень остервенело хлестал в окно. Пытался прорваться в дом. Хорошо, что дед Павел еще весной сделал прочную раму взамен старой.
– Никулинская ботва, кажись, полегла! – сообщил Шурка.
Он снова пристроился к окну, надеясь увидеть через стекло хоть что-нибудь. Все картофельные кусты у Никулиных повалило жестоким ветром и остервенелым дождем. Междурядья доверху залило водой. В Шуркином дворе образовалась бурная река. Она мчалась вдоль завалинки за ворота. С крыши по водостоку дождевые потоки стекали в большую деревянную бочку. Ливень уже давно наполнил ее, и вода бежала через край.
* * *
Дед Павел неделю назад смолил бочку березовым варом и учил этому ремеслу внука. Тамара и Шуркина мама будут брать отсюда дождевую воду для мытья головы. А баба Поля использует ее для опары. Шурка знал, что в субботу в этой воде будут купать его и сестренку Наташку.
* * *
Не очень долго длилась буря. От Шуркиного дома гроза покатилась за городские окраины в тайгу. Ливень удалился вместе с молниями. Сквозь тучи на Степную стали пробиваться лучи солнца.
Костя надел глубокие галоши и пошел открывать ставни. Шурка выскользнул из избы вслед за ним. Ветер на улице стих. С неба сыпал вертикальный дождик. Теплые лужи весело пузырились.
Шурка распахнул калитку и босой побежал вприпрыжку по мокрой траве.
– Дождик, дождик, перестань! Полетел я в Арестань!
Эту песенку тоже знали в Анжерке все. Шурка скакал по свежим лужам, раскинув руки самолетиком, и распевал на всю округу. К нему уже успела присоединиться босоногая детвора из соседних домов. Юрка Забегалов выехал из ворот на своем взрослом велосипеде. Помчался по самым глубоким лывам.
Ребятня хором распевала песенку:
Богу молиться,
Царю поклониться!
Бабка-матерщинница Терентьева успела уже осмотреть свое подворье после урагана и теперь стояла под дождем с непокрытой головой около ворот. Наблюдала за Шуркой из-под мохнатых бровей и басовито ругалась себе под нос.
Толька Роженцев забрался на крышу и оттуда рассматривал окрестности в отцовский бинокль. Сверху можно было увидеть почти всю Анжерку и Судженку.
– На «Физкультурнике» что-то горит! Кажись, в дом кому-то попало, – сообщил Толька вниз собравшейся ребятне.
– Толян, дай глянуть! Пусти на крышу, – просили снизу.
– На кладбище пихту сломало!.. Толстенную!.. С краю стояла! Упала прям на сошейку, – комментировал Толька увиденное, игнорируя просьбы и не отрываясь от бинокля.
Шурка знал, что Толька не даст посмотреть никому. Он уже не раз тщетно просил его, когда бывал у Роженцевых в доме. Отец Тольки привез бинокль с фронта и берег его для охоты. Шурке всегда очень хотелось поглядеть в этот бинокль. Не получалось.
– А я скоро вырасту! Стану летчиком! Мне такой тоже дадут! Я еще выше подымусь! Оттудава... ажно Москву увижу! Мне деда так говорил! – прокричал с обидой Шурка своему дружку на крыше.
Ребятня стала громко смеяться – не то над Шуркой, не то над Толькой. Но это не испортило ребячьего праздника, который наступил после грозы. До конца дня еще было не скоро. Еще не все события произошли в этот день. Слава богу, на Степной в этот раз гроза никого не повредила.
Мандрыгины
На Степную приходила баба Женя Мандрыгина – сухонькая старушка в белом платочке. Она жила за вокзалом, где-то на Просвещения. Придет к Филипповым, сядет на крылечке, достанет из сумки треугольное письмо и тихонько горюет.
Ее сын Сашка когда-то учился летать в Анжерском аэроклубе. Пришло время, и ушел он, как все, в Красную армию.
Вскоре началась война. В первый же день Сашка по тревоге вылетел в боевой полет. Перед этим успел написать матери письмо на тетрадном листке. Сообщил, что все у него хорошо. Велел, чтобы берегла себя. Треугольник оставил для отправки почтальону эскадрильи. Улетел и не вернулся.
Ждет-пождет с тех пор старушка Мандрыгина своего Сашку. В архивах Министерства обороны отыскались документы, что пропал он без вести. Погибшим не числится. И осталась баба Женя после войны вдвоем с надеждой.
Никакой родни у нее в Анжерке больше нет. Пособия за сына-фронтовика не дали. Пробовала похлопотать в военкомате, не получилось. Сказали, что надо ждать. Спасибо, что надежду не отняли.
Никто на Степной не знал, кем она доводится Филипповым.
– Лександра! Ты, если что, помогай бабе Жене, – говорил дед.
– А как?
– Почитай ей письмо, коли попросит.
– Так я еще не могу по письменному. Там разглядеть можно только каракульки!
– Учись. В них человека видно...
Шурка прилежно старался разгадать каждую написанную букву. Печатные, как в «Борьбе за уголь», он уже знал. А выведенные химическим карандашом давались не сразу. Баба Женя подсказывала.
Каждый раз приходилось читать одно и то же. Вскоре Шурка запомнил весь текст и стал читать от начала до конца без запинки.
– Ну-ка, снова почитай, вот тута, – попросила баба Женя, высмотрев серыми подслеповатыми глазами нужную строчку.
Шурка перечитал с выражением. Баба Женя утерла кончиком платочка уголки сухих глаз. Слез не было.
* * *
Так баба Женя каждый раз отводила свою раненую душу на крылечке у Филипповых. Шурка снова и снова читал ей фронтовое письмо. Она прижимала мальчика к себе и ласково гладила по белобрысой головенке. Погорюет таким образом старушка Мандрыгина, поплачет без слез и покойно уходит.
Провожая до калитки, баба Поля всегда давала ей узелок с чем-нибудь и немного яиц в лукошке.
В этот раз Шурка решил поделиться с ней секретом.
– А мне деда говорил, что никуда не делся ваш Сашка, – озираясь по сторонам, прошептал он бабушке Мандрыгиной на ухо.
– Как это «не делся»? – удивленно переспросила она и замерла в ожидании ответа.
– Мы не видим его, а он тута! – продолжил шептать Шурка.
– Где «тута»? – не понимала взволнованная Мандрыгина.
– В энтих буквах!
Шурка поднес ей к самым глазам фронтовой листок. Баба Женя недоверчиво забрала письмо из детской ручонки. Стала всматриваться, как в первый раз, в строчки, в буквы. То отдаляла от себя письмо, то приближала. Наконец, прижала листок к груди. Посмотрела благодарно на парнишку. Две слезинки выступили из ее глаз. Спина выпрямилась. Морщины на лице куда-то подевались. Влажные глаза засветились, стали большими и голубыми. Она подняла свой подбородочек вверх и устремила взгляд в высокое небо...
Так баба Женя долго и неподвижно сидела на филипповском крылечке с письмом. Шурка уютно пристроился рядом и не мешал ей.
Вар
От своего деда Шурка слышал всего лишь одну песню, и то не за общим столом. Длинными зимними вечерами, расположившись на скамейке у натопленной печи, дед подшивал черной дратвой прохудившиеся валенки. При этом он тихонько напевал себе в усы непонятную для Шурки взрослую историю:
Черный во-о-рон, черный во-о-рон,
Что ты вье-о-сся надо мной?
Ты добы-ы-чи не дожде-о-сси,
Черный во-о-рон, я не твой!
У деда Павла были царские усы. Концы он закручивал вверх так же, как на картинке с изображением императора. Эту картинку дед показывал Шурке по большим праздникам.
– Какой красивый! Он генерал, да? – поинтересовался Шурка.
– Он главнее... Генералы ему присягу давали...
– И ты тоже?
– Ну а как же!
– Ты генералом был! Генералом! – стал радоваться Шурка своему открытию.
– Не-е. Солдатом! – Дед произнес это слово с удовольствием и с каким-то важным значением.
Внук призадумался. Потом спросил вполголоса:
– Деда, а ты где присягу брал?
– Здесь... – Дед Павел тихонько постучал себя по груди кулаком.
– А какая она? – не унимался Шурка.
– Она, Лександра, за царя, за веру, за отечество...
Любопытный внук в такие моменты мог задавать вопросы деду без конца и края. Интересно задавать ему всякие вопросы. А деду интересно рассказывать. Правда, маленькому Шурке не все было понятно. Но от таких разговоров ему очень хотелось скорее вырасти.
* * *
За насыпью через поле начинался Шпалопропиточный лес. В начале XX века Анжерские копи снабжали Транссиб каменным углем. По этому пути паровозы с угольной топкой шли до самого Тихого океана. В местных лесах добывали деготь и пропитывали креозотом новые деревянные шпалы. Их и укладывали небольшими штабелями вдоль всей железной дороги. Делали запас на случай ремонта путей.
– Сказывали, что сюда приезжал сам царь-император. Миколай.
– Шпалы запасал?
– Осматривал хозяйство на путях.
Дед рассказывал так интересно, что Шурке захотелось тоже научиться осматривать хозяйство на путях, как царь-император Миколай.
* * *
Название леса сохранилось в народе. Жители Степной и Сахалинки ходили в Шпалопропиточный за малиной и за грибами.
Дед Павел с дядей Петей Никулиным этим летом поехали в лес варить деготь из березы. Шурку с собой не взяли, поэтому он не смог узнать ничего об этом промысле. Через два дня мужики-соседи привезли домой на телеге по бочонку дегтя каждому.
Деготь издавал сермяжный запах на всю округу. Дед Павел в своем дворе разливал добычу по разным мелким емкостям. Шурка помогал. Деревянной лопаткой он размешивал в бочонке черную густую жидкость. Дед поварешкой разливал ее в банки с крышками.
Вместе с дегтем привезли блестящие куски черного вара. Его можно было жевать. Он был безвкусный, но приятный на зуб. Жевать можно было хоть целыми днями, но только не глотать.
В эти дни вся ребятня на Степной жевала свежий вар.
– Эй, Филипок, дай вару! – попросил у Шурки Юрка Забегалов, подъехавший на велике с маленькой сестренкой Надькой на багажнике.
– А прокатиться дашь?
Шурка ездил взад-вперед по Степной на велике, а Юрка, Вовка и Надька Забегаловы сидели на терентьевских бревнах и жевали безвкусное лакомство.
Тольке Роженцеву вар выдался за просто так, с тайной надеждой, что его отец как-нибудь прокатит Шурку в люльке на мотоцикле.
С кусочками вара Шурка сходил в гости к Федоровым. Там большие федоровские пацаны за угощение дали ему подержать в руках чубато-лохмоногих голубей. Шурка даже научился поить их своей слюной. Так он целовался в дюбки с красивыми и умными птицами.
* * *
Зимой дед натирал варом скрученные суровые нитки, и получалась дратва. Иногда поручал делать дратву Шурке. Ею не только подшивали валенки, но и чинили конскую сбрую. А еще Шурка помогал питать дегтем кожаную обувь, имевшуюся в доме.
Назад |