Сергей Подгорнов. Аукцион (провинциальный роман о жизни кабинетных работников) (окончание) ч. 3
Глава 17. ЖЕНЩИНЫ ЛЮБЯТ СИЛЬНЫЕ СТРАСТИ
Солнце постепенно склонялось к закату, а на краю Асинска, в том месте, где предполагалось строить котельную, над будущей трубой собиралась гроза. Гром перекатывался смущенно, нерешительно, словно откашливаясь и пробуя силу – ну как, мол – ничего, пойдет? Но и на этот неуверенный голос, как на звук боевого горна, стекались из-за горизонта послушные тучи, сливались и растворялись друг в друге. Белое с серым косматое мессиво уплотнялось, темнело и медленно, почти незаметно для глаз, надвигалось.
До звонкого звона прожаренные многодневным африканским зноем асинцы с возрастающей надеждой поглядывали в сторону темнеющих туч. Спеша после работы домой, ныряя по пути в магазины, задерживаясь то возле бочки с квасом, то у ларька с газировкой, чутко и радостно улавливали крепнущие раскаты: "Ну наконец-то..."
На Диспетчерской, как всегда многолюдной в этот час, в обрывках негромких разговоров, в отдельных репликах, речь, в основном, тоже была исключительно о дожде.
– Все одно хана. Хлеб на полях уже погорел.
– Не погорел. В районе позавчера был дождь.
– Да какой там дождь, через четверть часа все высохло. Я к матери в Соболинку ездил, колес не замарал. "До-ождь!"
– Слава те, Господи. Уж надоело кажный день огород поливать. Не
рассосалось бы только.
– Не должно – вишь как ползет!
– А я-то сегодня стирать собралась. Подгадала: приеду с работы и начну.
– Ниче, завтра постираешь.
– Так-то так...
Потянул сквознячок. В закутке возле газетного киоска закрутил пыль и бумажки с окурками и внезапно швырнул их в бродивших тут же двух или трех голубей. Голуби шарахнулись.
– Если сегодня хорошо прольет, в субботу за грибами махну. Должны
груздочки пойти, ох – должны!
– Да где автобус-то, язви их? У меня там половики висят.
– Не горюй, бабка – чище будут...
Громыхнуло еще раз, тверже и уверенней.
Наконец-то! Стосковалась земля о дожде и люди тоже.
И распаренные, засидевшиеся в духоте депутаты, вырвавшись наружу из Заседального Дома, изумленно и с удовольствием прислушались: никак гроза собирается? И многие моментально забыли про газету, про яростные наскоки друг на друга, про маневры обходные, ловушки каверзные и прочие подобные нечистые штуки, которыми они сейчас только что занимались. Все это по большому счету чепуха и дурь собачья. Главное – другое. Слышите гремит? Вот то-то!
Дождь, как видно, будет хороший!
И на нижней ступеньке мраморной лестницы непримиримый Мусин прихватил за рубашку Горелова, свояка:
– Слышь, теща передала: в субботу нас ждет.
– Зачем?
– Пол в бане перестилать. Так что часикам к девяти подтягивайся...
Те, кто жил в центре, особенно не торопились, а остальные, поглядывая на небо, устремились к Диспетчерской. Там они моментально слились с толпой, превратившись из депутатов в обыкновенных автобусных ожидальцев с такими же неотличимыми асинскими ряшками, как и у прочих других.
– Дождя надо!
Ой надо земле воды, ой надо!
И депутат Резинкин, поводя беленькими ручками, примирительно говорил соседу по дому, депутату Фейферу:
– Это все понятно, что взгляды разные. Но ведь желание-то у всех какое: чтоб лучше жилось здесь у нас. Вот и объединиться бы на этой платформе. А то ведь мы в зале теряем последний рассудок, ведь мы как смотрим: с какой удобней – с левой или с правой заехать по лицу. Разве не так?
– В общем-то да, – соглашался длинный Фейфер.
– Вот смотрите: мы стоим сейчас и никто ни с кем не спорит. Потому что у всех одна цель – дождаться своего автобуса. Честное слово, будь моя воля, я бы все наши заседания проводил на Диспетчерской. Это бы отвлекало от ненужных настроений. Когда есть главная цель, все остальное решается. А если кто скандалить начнет – того дождичком сверху. От Бога. Для охлаждения. На всякий случай. Разве не так?
– В общем-то да, – удивляясь такой перспективе соглашался Фейфер.
Пожалуй лишь одного Эдика не взволновало приближение грозы. Не желая ни с кем разговаривать, он проскользнул мимо победителей и побежденных, сбежал по лестнице и быстро пошел прочь от Дома Советов.
Ах, какой скверный получился день, пропади все пропадом.
К счастью, в этот вечер Эдика ждали Вовчик с Машкой. У Машки день рожденья и, судя по времени, торжество там в самом разгаре. Но надо было хоть немного остыть.
Он занял очередь к бочке с квасом. Человек шесть-семь, а очередь двигалась медленно. Эдик брезгливо скривился, когда баба в грязном халате протянула ему кружку. Пальцы у нее были красные, с них капала вода, а над бочкой гудели жирные мухи. Эдик взял кружку и отошел в сторону.
– Молодой человек!
Кто-то тронул Эдика за локоть. Он повернул голову.
Мартышкин!
Вот уж кого и не обязательно б видеть. Сейчас бы совсем не обязательно.
– Молодой человек, вы присутствовали на сессии городского Совета? -старик вздернул подбородок и дряблые складки лишней кожи соскочили с воротника.
– Вне всяких исключений, – категорически заявил Эдик.
Мартышкин озадаченно помолчал, соображая.
– Значит, присутствовали. В таком случае я попрошу вас, чтобы в газете был объективный отчет с этого мероприятия.
– Как умеем – так состряпаем, – согласился Эдик.
– Я знаю, вы – против партии. Против, да?
– Это уж точно.
– И я против партии. Против этой. Но я за ту партию, какой она в войну была! Я заявление в сорок четвертом – на броне танка писал! – вдруг с пафосом вскричал Мартышкин и стукнул деревянной клюшкой об асфальт.
Очередь у квасной бочки заоборачивалась.
Началось...
– Прислонил листочек вот так к броне и написал! Понял? Понял, спрашиваю?
– Ага, – кивнул Эдик и отпил из кружки.
– Что ты понял?
– Все.
– Что – "все"?!
– Что мозги при таком написании приобрели стальную твердость. Так?
– Ну!
– А ведь это игра случая.
– Какого случая?
– Мало ли... Допустим, брони под рукой не оказалось и пришлось бы писать заявление, скажем... на заднице товарища...
Мартышкин разинул рот.
–...Не исключено, – продолжал Эдик, – из вас бы мог выйти потом такой отъявленный диссидент, какого еще свет не видел. Может быть, и книжку какую-нибудь пламенную сочинили.
– Издеваешься? – ласково спросил Мартышкин. – Над фронтовиком издеваешься? Над теми, кто погиб, шутки шутишь? В святое погаными лапами?
Он молодецки взмахнул клюшкой, и Эдик едва успел перехватить ее над своей бедовой головой, залив и себя, и Мартышкина квасом.
Баба в халате ахнула, очередь и прохожие с любопытством вытаращили глаза.
– Не балуй, дед, – задушевно сказал Асадчий. – И мертвых попусту не приплетай. Я-то знаю, что ты при штабе армии писарем был. Ну-ну, не пугайся. Я эту военную тайну никому не открою. А теперь иди домой. Дождик скоро начнется.
– Сволочь, – хрипел старик. – Я в штабе последние два года только. Я весь сорок третий на брюхе по земле ползал.
– А чего ж ты тогда заявление на броню писать полез? В штабе мухи заели, что ли? Топай, тебе говорят!...
Тут же, на углу, Эдик купил у торговки гладиолусы в шуршащей целофановой обертке.
Постепенно злость в душе сменилась горечью, горечь – досадой, ну а тут уж недалеко и до хорошего настроения. Хрен с ним, с этим Мартышкиным, и хрен с ней, с этой сессией! С сессией уж тем более хрен. В конце концов, если Совет считает, что надо излагать про морковку с брюквой – будем излагать про морковку с брюквой. Об чем речь! Вы начальники, голова у вас шишковатая, вы и думайте. А что касается его, Эдика, то он все патроны расстрелял, знамена зачехлил и теперь со спокойной совестью может побежать к Вове с Машкой и попить водочки. А вы хоть забодайте друг друга.
Вперед, на именины!
Помахивая букетиком, Эдик потрусил в гости.
Вот и знакомый дом, третий подъезд.
Эдик дернул скособоченную дверь и нырнул внутрь. И сразу резко и отвратно шибануло в нос прокисшей мочой. Оторопевший Асадчий едва не выронил букет. На полу подсыхала мутноватая лужица. Та-ак, все понятно. Не в первый раз. Здесь, неподалеку, пивбар. И пиво там – на вынос тоже дают. А куда отлить выпитое – всякий быстро находит.
Перешагнув через горстку рассыпанных и раздавленных папирос, Эдик – по грязной, заплеванной лестнице, вдоль обшарпанных, искорябанных стен, вдоль ругательного слова, написанного мелом по-детски крупно и коряво, вдоль всей мерзости окружающего бытия – устремился наверх, на пятый этаж. Провалитесь вы все в тартарары – и левые, и правые.
Гулять хочу-у-у!!!
– А-а, вот и ты! – завопил Вова, распахнув дверь. И, обернувшись, рявкнул в недра квартиры. – Мария! Готовь штрафную, Садок пришел!
Многоголосый нетрезвый галдеж поднялся в комнате:
– Стакан! Стакан!
– Вовчик, покажи его!
– Где его черти носили?!
– Стакан! Стакан!
– Доставай побольше!
– Да где он там, шубу снимает, что ли?
Эдик и рад бы войти, но хмельной Вова стоял в проходе шкаф-шкафом.
– Ч-черт! А я думал – ты на своем вонючем заседании ночевать останешься. Так и сказал ребятишкам: хана, не увидим мы сегодня Садка – скурвился, падла.
– Это я-то? – нетерпение и возбуждение передались борцу с садоводами. – Чтоб я да не пришел? Пропусти, дьявол!
Эдик попытался проникнуть в щель между стеной и хозяином, но Вовчик с криком: "Ха!" внезапно облапил его. Прямо перед глазами Эдик увидел две потных залысины, в лицо жарко полыхнуло свежей водкой. "Ребра поломает, зараза," – ужаснулся завотделом, отчетливо услышав, как что-то хрустнуло в боку.
– Счас я тебя, как новое блюдо, прямо к столу отнесу – во хохма будет!! – Вовчик шалел и резвился от этой мысли, сминая Эдика в удобоносимое положение.
– Да погоди ты, – воробушком затрепыхался Асадчий и замахал цветочками, – дай я хоть руки вымою!
Подоспела Мария, при ее заступничестве гость был отпущен, откупился букетом и тут же ускользнул в ванную. "Ну бугай, ну бугай чертов," – охал и ворчал Эдик, одновременно ополаскивая руки и потирая помятые бока.
И вот пришедший в себя, но все еще несколько бледноватый Эдуард Евгеньич предстал перед гостями, одарив всех разом вымученной улыбкой.
– Наконец-то!
– И не стыдно тебе глядеть на нас не залитыми водярой гляделками?
– Стыдно, – честно признался Эдик.
– То-то!
Именинница, вовина жена, сочно и с большой охотой расцеловалась с опоздавшим. Тут же он был подхвачен под белы руки и усажен за стол.
– Что так долго? Я совсем соскучилась.
Господи, Марина... Соскучившаяся женщина железной хваткой вцепилась в правое плечо и повисла на нем. Влажные полураскрытые губы слегка шевелились, хмельная дымка плавала в глазах, манила и что-то там обещала. Совсем рядом, возле щеки, Эдик увидел пышные рыжеватые волосы, услышал тонкий, особенный аромат, исходящий от них, аромат, на который он и клюнул когда-то, аромат, не перебиваемый даже духами и шампунями. Однако именинница сбоку, с другой стороны, уже подсунула тарелку и вилку. Тут же Марина, не отпуская закогтенного плеча, ловко положила салату, картошки, пару котлет и ложку маринованных грибов.
– Проголодался, бедненький...
– Угу.
– Ти-хо! – мерзавец Вовчик, как палач, уже стоял за спиной с только что откупоренной бутылкой. – Где стакан?
– На, держи.
Хозяин двумя пальцами принял граненый стакан и под одобрительные возгласы наполнил его до краев.
– Владимир! Не шути так! – завопил Эдик. – Совсем с ума спятил?! Я ведь с такой дозы черт-те что могу натворить. Я ведь отправлюсь сейчас в твой кооператив и разнесу там все в щепки!
– Мои шлакоблоки – запомни! – их не разнесешь. Они нас с тобой переживут.
– Убавь половину!
– Цыц!
– Это конец, – сдался Эдик.
Он оглядел сидящих за столом. Вот Люська с Костиком. Остренькая плутоватая люськина мордочка так и светится в предвкушении зрелища. Костик тоже плотоядно улыбается – уж этому-то всегда доставляет удовольствие смотреть, как кого-то мучают. Дальше, на краю стола, инженер Сережа с какой-то пышной девушкой. Сережа, по обыкновению, уже хорош. Голова склонена, и очки съехали на самый край носа, не понять, на чем держатся. Пышная девушка, на этот раз водянисто-голубенькая, в голубеньком платье, в голубеньком ожерелье и сережках смотрит голубенькими глазками с нескрываемым и жадным интересом. Даже Марина – и та не против, пальцы ее на плече ослабли, как бы приободряя. Что уж говорить про Машку. Села рядом, повернулась к нему и ждет.
– Эх, звери...
– Ладно, ладно. Лучше скажи пару слов имениннице.
Эдик поднял стакан. Прозрачная жидкость безобидно колыхнулась у самых краев.
– Не пролей, – дохнула в ухо Марина.
– Не мешайте! – палач Вовчик по-прежнему за спиной. – Ему с мыслями собраться надо!
Секундная пауза.
– Мари! Ты ведь знаешь, как я тебя люблю, Мари. (Толчок в бок от Марины.) Если б... Если б не этот, я бы выкрал тебя отсюда с пятого этажа, горячо прижал к самому сердцу и умчал под буркой далеко-далеко. Ты ведь знаешь, как я жду, как я хочу тебя и все такое. (Опять толчок от Марины, а Вовчик радостно заржал.) Но – поздно. Конь сдох, бурка износилась. Остались только мои невидимые миру слезы. А что может быть горше невидимых миру слез? Я желаю лишь одного: пусть вот он любит тебя очень крепко. Очень... И не только ночью, но и днем. В спальне любит, на кухне и на балконе.
– И в прихожей! – закричала Люська.
– И на лестничной площадке! – подхватила Марина.
– В подъезде!
– На улице!
– В парке!
– На площади...
–...Тяньаньмэнь! (Ого! Сережина-то девушка – с воображением!)
– На границе крика и тишины...
–...добра и зла!
–...трех сопредельных государств! – это Вовчик уже в раж вошел.
– Почему трех-то?
– Больше впечатляет!
– Везде, – подитожил Эдик, – пусть тебя имеет без передыху. Пусть все кругом будет залито вашим жизнеутверждающим семенем. Твое здоровье, лапушка!... А над могилкой моей посадите две березки.
Первый глоток обжег десны, застрял во рту. Горло не хотело его пропускать. Эдик с силой продавил злосчастную водку внутрь.
– Давай-давай!
– До дна! До дна!
– О-о!
– А-а!
– Ух! – Эдик с размаху поставил пустой стакан на стол, скривился.
Голубая девушка захлопала в ладоши.
– Молодец!
– Умница!
– Дайте ему заесть!
– Он не хочет, – язвила вредная Люська, – он сегодня политики наелся.
– Спасибо тебе, – сказала Машка, еще раз сочно расцеловалась с гостем и одновременно потерлась об него мягкой грудью. – Ты чего-нибудь когда-нибудь и дождешься...
И в этот момент дальние, неуверенные грозовые раскаты прекратились, сверкнуло резко и ослепительно – и близко, чуть ли не на балконе, оглушающе ахнул, лопаясь на куски, гром. Панически зазвенели стекла. Штору волной швырнуло в комнату и она судорожно затрепетала над отяжелевшей сережиной головой. Голубая девушка вскрикнула и вместе со стулом дернулась к столу. Сережа вздрогнул и очки свалились-таки в тарелку с голубцами. Машка бросилась закрывать дверь.
А за окном уже плотной стеной стоял ливень. Хлынуло сразу, неудержимо и таким потоком, что потеряли контуры, расплылись за мутной завесой соседние дома. И откуда-то снизу, из-под балкона, раздался отчаянный девчоночий крик:
– Верка, подожди меня!
Куда там ждать! Куда там ждать, когда такое творится! Второй могучий грозовой раскат прокатился над городом, затем третий.
– Во дает! – восторженно гаркнул Вовчик и ринулся к окну. Туда же устремились и Люська с Костиком.
Деревья внизу шевелились под напором воды. Мутные струи уже неслись по дороге, захватывая всю ее ширину. Волокло то ли простыню, то ли наволочку, сорванную с балкона.
Над Асинском торжествующе гуляла гроза. Раскаты громыхали из края в край неба.
– Как домой пойдем? – озадаченно спросила Люська.
– А мы не пойдем, мы здесь останемся, – сказал Костик.
Проголодавшийся Эдик азартно жевал котлету, для полноты ощущений приправляя то салатом, то грибами. Марина ныряла ложкой в тарелки, подкладывала. Голубая девушка протирала платочком сережины очки.
– Все, нечего тут смотреть, – скомандовала именинница. – Хозяин, зови к столу...
Снова все расселись, выпили и закусили, потом опять выпили. Проклятый стакан Машка давно убрала, и Эдик пил теперь из рюмки на общих основаниях. Разговор не затихал, трепались кто про что.
– Кто на этот раз? – показав глазами на подругу инженера, шепотом спросил Эдик.
– А черт ее знает, – ответила Марина. – Воспитательница, вроде, из детского сада...
Именинница неутомимо летала на кухню и все подносила тарелки с едой.
– А вот я анекдот расскажу, – заявил изрядно окосевший Костик. – Уехал кооператор в командировку шлакоблоки продавать. Все продал, кроме одного. Он и его бы загнал, но шлакоблок говорит: не спеши, парень, я тебе еще пригожусь! Раз так – какой разговор. Мужик сунул его в чемодан и едет обратно. Возвращается, открывает дверь, а у жены половой затейник под одеялом кувыркается! Мужик, понятно, озверел и думает: чем бы его, гада, отоварить? А шлакоблок из чемодана: "А я на что?"
Внезапно очнувшийся Серега хохотал громче всех:
– Вовчик, продавай свои щлакоблоки на месте, а то вернешься... ха-ха!... и – как в анекдоте!
Мария тут же назвала Серегу свиньей и погрозила пальцем.
Осевший в асадчевских недрах штрафной стакан между тем благополучно разносился по всем членам и, добравшись до головы, ударил в нее. Комната покачнулась, но устояла. Радостно заблестели в серванте хрустальные плошки, и дождь стал почти не слышен. Руки сделались неловкими и норовили локтями залезть в тарелки. А хмель все круче и круче перетекал в подуставшие извилины и туманил сознание. Каким-то другим, нездешним зрением Эдик увидел себя летящим в глубокий шахтный колодец, и светлый квадрат над бедной головою становился все меньше и меньше.
Потом еще ели-пили. Потом Вовчик вылез на балкон и мок там, а Машка кричала: "С ума сошел!" и тащила его обратно. Потом как-то разом позабыли про дождь и устали от закусок. Потом Костик бренчал на гитаре, а все вразнобой кошачьими голосами орали:
– Бухгалтер, милый мой бухгалтер, вот он какой, какой простой!!
Потом Сережа в очередной раз уронил очки в голубцы, а голубая девушка разозлилась и не стала их вытирать, и Сережа так и смотрел туманно на всех через обляпанные соусом стекла.
Соображали уже с трудом, но во взглядах появилась игривость.
– Танцевать, танцевать! – пропела именинница и повлекла своего громадного мужа в другую комнату. И вскоре там взревел магнитофон, и Марина вскочила и дернула Эдика за руку. И он едва не опрокинулся, но успел ухватиться за стул (или стул ухватился за него?) и они обнялись крепко, как братья. И тогда разгоряченная девушка отпустила их и умчалась туда, где стонало, взвывало и охало. И следом за ней, словно подхваченные вихрем, исчезли и Люська с Костиком, и Серега с голубой девушкой.
Эдик остался один. Квадрат над головой то затягивался, то появлялся. Начались провалы и просветления.
Стол внезапно повернулся углом, и все бесчисленные салатницы и селедочницы уставились в него тупыми носами, как стрелки в магнитный полюс.
– Кыш от меня, – сказал Эдик, – кыш, паразиты.
Откуда-то прискакал на деревянной ноге Вовчик, плюхнулся рядом и обнял за плечо. Под носом его пучками торчали большие волнистые усы и багровый кривой шрам пересекал щеку. Зрачки Вовчика были черны до непроницаемости.
– Слушал я вашу бодягу по радио.
– А?
– Бодягу вашу слушал.
– Какую бодягу?
– Ну – сессию. Передавали сегодня. Я вот одного не разумею: объясни, какого черта ты лезешь туда? Садоводы – депутаты, депутаты – садоводы. Пойми, все они, все, теперь ни-че-го не значат. Все они теперь – плевки на обочине.
Эдик знал, что Вовчик занимается не только шлакоблоками. Шлакоблоки, может, и не главное было. Бугай-кооператор прокручивал какие-то невнятные дела с бойкими ребятишками. И это сейчас сильно разозлило завотделом.
– На обочине? А Лазебный возьмет и придавит тебя! Чик-чик и нету Вовчика, – Эдик мстительно засмеялся.
– Кто – Лазебный?? – Вовчик изумленно хлопнул глазами. – Да вот он у меня где. (Выразительный жест).
"Врет! – подумал Эдик. – Или не врет?"
– Заливай, заливай! Обстоятельства сменятся и придавит.
– Давилка отсохнет.
– Неважно. Все равно придавит.
– Ну и пусть, – неожиданно легко согласился Вовчик. – Пусть. А я подожду-подожду и возникну вновь.
– Возникнешь?
– Возникну!
– Это почему же?
– Слово волшебное знаю. А сунется кто поперек – вот им! (Выразительный жест.) Наше солнышко в зенит покатилось.
– Никуда оно не покатилось.
– Покатилось. Я, голуба, многое вижу.
– Видь, видь. Я тебе на день рожденья – очки подарю. Чтоб зенита не прозевал.
– Давай выпьем.
– Давай.
Выпили.
– Откуда у тебя этот шрам? – спросил Эдик. – И усы?
Но Вовчик ничего не ответил. Он вдруг осклабился, подпрыгнул, взлетел к потолку и превратился в смешную божью коровку с пятнышками на спине. А божья коровка уползла в люстру.
И опять навалилось беспамятство...
...Ворвалась Марина, потрещала крыльями и звонко шлепнулась с другого бока, обняв за другое плечо.
– Эдька, женись на мне, я тебе сына рожу!
– Как – сразу?
– Не сразу, а потом, когда женишься.
Она откинула голову и захохотала. И зубы у нее были белые, ровные. И очень крепкие. И Эдик так и впился взглядом в ее зубы.
– Я боюсь. Ты меня съешь.
– Ну и съем, ну и съем! Так ведь ты этого даже не заметишь, дурашка глупенький. Тебе хорошо будет!
– Мне и сейчас хорошо.
– Женись!
– Не хочу, – забормотал Эдик, – не хочу, не хочу...
И вновь светлый квадрат потонул во мраке.
Потом было еще несколько кратковременных и слабых прояснений. Эдик опять видел себя в отдалении, со стороны, словно не он, а кто-то другой творил всяческие безобразия.
...Вот он оказался в комнате, где ревет магнитофон. Сережа медленно кружит с голубой девушкой, крепко держа ее обеими руками, но не за талию, а ниже. Эдик пытается растащить их, настырно бубня:
– Серега, будь другом, одолжи блядь, я тебе завтра верну.
Сережа сопит, сопротивляется и внезапно кусает его в плечо. Прибегает Марина, появляется Вовчик, на этот раз без усов и шрамов, и вдвоем волокут его из комнаты.
...Вот он стоит в прихожей и плачет, захлебывается слезами. Ему трудно дышать, трудно говорить, и он твердит всего лишь одну фразу: "Все пропало! Все пропало!"
Кто-то гладит его плечо, успокаивает. Кто – лица сливаются, не разобрать.
– Что пропало, что пропало, Эдик?
Слезы и отчаянье душат его. Неужели это непонятно? Неужели это нужно еще объяснять? Ах, какие они все..., какие...!
...И последнее. Он бежит, летит вниз по лестнице, а сверху, с площадки, отчаянный вопль Марины:
– Эдик, а как же я?!!
И тут же убийственно-хладнокровный голос Машки:
– Пусть уходит. Завтра проспится, явится.
Хлопает дверь. И окончательно исчезает над головой светлый квадрат. А дальше темнота, беспамятство...
Уфф! Надо немножко дух перевести. Да и слышу уже, как кричат мне со всех сторон распаленные асинские читатели, а они, надо признать, – люди все добродетельные, поскольку не добродетельные книжек не читают. Так вот слышу я, как кричат они:
– Что за прихоть – изображать с такими подробностями отпетого мерзавца! Ведь вникать во все это – отвратительно!
– Чему удивляться: писатель, видно, и сам такой!
– Конечно, такой! А то какой же еще? Иначе постыдился бы – что за мораль он тут проповедует!
– Мораль! Да он и слова-то такого не знает!...
Тише, тише! Не все сразу! Я теряюсь в окружении людей, у которых, допускаю, благих порывов можно насчитать даже больше, чем интрижек на стороне от семьи.
Эдик выведен не для морали – была бы охота из-за такого вздора огород городить! Но если так уж необходима мораль – извольте, придумайте ее сами.
И все, хватит. Долго рассуждать мне некогда, ведь пьяный корреспондентшарахается бог знает где. Надо идти искать.
...Способность к восприятию окружающего мира возвращается не сразу, а частями.
Вначале – осязание. Эдик почувствовал, что стоит на собственных, не слишком твердых ногах, а руками опирается на что-то гладкое и покатое.
Потом – слух. Снизу негромкие, медленные шаги, боязливей и тише – мимо него, и торопливей вверх, вверх. И оттуда, сверху, ненавидящий старушечий голос:
– Да когда ж милиция этих алкашей забирать-то будет?
И сразу ярко, как в кинозале после сеанса, – свет.
Эдик изумленно и непонимающе огляделся вокруг. Какой-то подъезд. Лампочка внизу над площадкой. Он стоит, привалившись к перилам. На стене, на уровне глаз, нехорошее слово, написанное мелом неуверенной детской рукой. В два ряда стандартные почтовые ящики.
– Ч-черт! Куда это меня занесло?
Голос не слушался, пропадал. Эдик откашлялся и сплюнул на ступеньку. Голова разламывалась, клонилась на грудь, словно кто-то большой и подлый сидел на ней и давил на виски свинцовыми лапами. А желудок? Что с желудком? Как будто половину выдрали, а оставшаяся часть запеклась от боли. Господи, боже мой – откуда боль-то такая? Эдик вдруг испугался. Он вспомнил, как ему хирург один рассказывал: когда желудок прооперируют, то ждут, чтобы газы пошли. Есть газы – все нормально, нет – тогда кранты. Эдик собрался с силами, ну: пук... Вышло слабо и неубедительно. Однако это слегка успокоило. Хотя успокоить-то успокоило, но боль не исчезла, и все внутри противно и мелко дрожало.
Исполненный глубочайшего, невыразимого отвращения к самому себе, Эдик все-таки осознал, что с реальностью надо мириться. А для начала хотя определить свое местоположение. Да, хотя бы в какой части города или области он находится.
Эдик понемногу собирал разрозненные мысли в кучу. Вот это слово на стене, оно до странности знакомо. Такое ощущение, что он видел его уже. И вон тот ящик с блестящим замочком над числом "45". Стоп! Да это ж ящик Марии и Вовчика, единственный с замочком! Ну дела...
Получается, что он никуда и не уходил из этого подъезда, а так вот и стоял печальным рыцарем с низко опущенной головой и кимарил? А как же – гости, Марина? Ведь не могли же они оставить его здесь, одинокого и беспомощного, когда спускались по лестнице? Не могли или могли? А, может, будили, а он послал всех подальше? О, черт, вечные, проклятые вопросы... Да, а который сейчас час? Эдик поднес руку к глазам. Начало десятого. Что за бред? Почему так мало? Он невольно глянул в окно. Стекло, размытое дождем, показывало кусочек темно-серого, в облаках, неба.
Эдик застонал. Все понятно. Теперь все понятно. Они там, наверху, еще гуляют. Пьют водку и танцуют. И никто никуда не уходил. А значит можно вернуться и продолжить. Эдик сделал усилие и поднялся на две ступеньки. И даже еще на одну! Затем покачался на жидких ногах и сказал: «Какого черта?» Кошмар в голове и во всем теле. А ведь придется вести Марину и укладывать в постель. А она будет то исступленно обнимать его и захлебываться слезами, то гнать прочь. И голодные хищные комары, летящие из гнилого подвала, не дадут спать до утра... Нет, только не это.
Вниз, вниз... Где дипломат? Наверно, в квартире остался. Ну и черт с ним, завтра заберу.
Хватаясь руками за перила и путаясь в ступеньках, Эдик начал спускаться.
На улицу, на воздух!
На улице его первым делом вывернуло. Он долго мычал и рычал на подвернувшийся кустик, отдавая ему выпитое и съеденное за вечер, и кустик моментально превратился в новогоднее елочное дерево, с застрявшими в ветках кусочками котлет и прочего. Благо, двор был пуст, ненастная погода разогнала всех прохожих, а потому свидетелей постыдной беспомощности не оказалось.
После этого полегчало. Бедняга ощупал правым глазом двор (левый он устало прикрыл). Можно было начинать жить.
Ливень, судя по всему, давно прекратился, и ручьи неслись по дороге не во всю ширину, а жались теперь к покатым обочинам. Однако небо оставалось непроглядным, тучи наползли со всех сторон. Еле слышный, мерзкий и липучий, моросил затяжной дождь.
Домой идти не хотелось. Жажда общения проснулась в нем с новой силой. Эдик призадумался. Куда бы податься? Чья физиономия ему сейчас не была бы противна? Можно было к Витале, но Виталя далеко живет, к нему добираться долго. Тогда к Мишке? Но Мишка на этой неделе работает во вторую. Два варианта и оба отпадают. А времени-то всего десятый час. Рехнуться можно: всего десятый! Проклятый день никак не хочет кончаться.
Поразмыслив еще минуту-другую, Эдик внезапно сказал: "Ага!" и потопал – трудно предположить – к Сенечке Немоляеву (!), который жил в доме наискосок. Как утопающий хватается за соломинку, как оставшийся без табака не гнушается и окурками, так и Эдик в своем безмерном желании перемолвиться с кем-нибудь живым словцом был способен на крайность.
Бедный, бедный Сенечка!
Тут вообще не мешало бы разобраться. И прежде всего вот в чем: где были его ангелы-хранители? Зачем оставили одного, без присмотра? Или решили, что в поздний час с их подопечным ничего ужасного не случится? Ох, напрасно! Ох, и напрасно!! Если бы кто-нибудь из них внимательно огляделся вокруг, то увидел бы, как другие, беспутные ангелы Асадчего тащат своего ханыгу к немоляевскому подъезду!