А справа повеселели. Общий шум мгновенно усилился. Теперь и тут – кто кого. Дебаты развернулись непосредственно в депутатских массах. Реплики полетели через центр с правого крыла в левое и наоборот, да такие смачные, что центр то нервно крутил головами, то обеспокоенно втягивал их в плечи.
– Подождите, – Яков Ярославович постучал по микрофону. Обнаружив слабое, надо было спешно долбить туда, пока не придумают что-нибудь, не прикроются. – Подождите. Давайте выслушаем секретаря исполкома. Андрей Кузьмич...
И вновь в исполкомовской команде моментально подпрыгнул толстенький человечек с круглой мордочкой и в очках, подпрыгнул и устремился к микрофону в проходе. Повертывая вертлявую головку туда-сюда, зачастил:
– К нам поступило три заявления на регистрацию: от городского Совета, от коллектива редакции и от общества садоводов. В заявке от городского Совета была просьба зарегистрировать газету как орган городского Совета и коллектива редакции. В заявке от коллектива редакции была просьба зарегистрировать газету тоже как орган городского Совета и коллектива редакции. А общество садоводов изъявило желание стать учредителем только с городским Советом. Причем заявка от общества садоводов поступила первой. Мы их и рассмотрели в порядке поступления. Согласно закону о печати у нас не было никаких мотивов отказывать им в регистрации. Точно также мы рассмотрели и остальные два заявления. Я еще раз хочу подчеркнуть, что все было сделано в соответствии с законом. Вот все, что я могу сказать.
По нескольким лицам, растерянным лицам в левом крыле, председатель определил, что часть противников совершенно сбита с толку. И – скорей, может, удастся с налета смять, опрокинуть! Удача была невероятна, но близка.
– Спасибо, Андрей Кузьмич. Я думаю, что информация дана исчерпывающая, мы можем закрыть этот вопрос и работать по регламенту...
Но – нет, не удалось. Уже выламывался из своего кресла Безушко и, кренясь, боком, по ногам соратников пёр к проходу. Сукин сын!
Ах, не удалось!
Однако Яков Ярославович внешне спокойно:
– Что у вас еще, Аркадий Ильич?
Безушко летел к микрофону, как к собственному спасению. Запыхался даже.
– Депутат Безушко, тридцать второй избирательный округ, – отдышался и крепнущим, твердеющим голосом. – Я вынужден повторить, что решение исполкома, принятое вопреки воле предыдущей сессии, является откровенным вызовом всем нам. Мы с этим мириться не можем, поэтому депутаты, стоящие на платформе рабочего комитета, покидают зал заседаний...
– Вот это плюха! – присвистнул Эдик.
Тут началось что-то невообразимое. Словно бомба лопнула в зале. Первым, как на пружинках, подпрыгнул Щучкин. Подпрыгнул и заторопился, взмахивая руками, к выходу. Почти одновременно с ним, до затылка озаряясь зверской ухмылкой, вскочил Петрушин. Не скрывая великого изумления – с ним явно подобный ход не согласовали – привстал ошеломленный Стрюк. Левое крыло – а это человек сорок – нестройно поднялось, вновь захлопав крышками сидений, и потянулось к двери.
Среди потрясенного – чего ж они вытворяют, а? – правого крыла несколько депутатов разразились гневными выкриками и суматошной бранью. Особенно сильно негодовали окостеневшие пенсионеры. Мох в ушах Банзаева грозно шевелился. Вспорхнувший с сиденья Мусин кричал:
– Позор! Позор!!
И даже заулюлюкал.
В первые мгновения и Мудрый опешил. Он ждал чего угодно, только не этого. Начни Безушко объясняться, возражать – все равно инициатива осталась бы за председателем. А вот такой кульбит еще неизвестно чем обернется.
– Куда ж вы, товарищи? – растерянно вскрикнула Елизавета Павловна и повернула к Мудрому рассыпавшееся лицо.
Но Яков Ярославович уже пришел в себя, настолько пришел, что, накачиваясь жаркой злостью, заорал в спины уходящим:
– Я вас предупреждаю, что вся ответственность за срыв сессии ляжет на вас!
Но его угрозу мало кто слышал. Большинство безушковцев в это время было уже за дверью.
Какой замечательный, какой потрясный скандалище!!
Эдик лихорадочно шепнул Антонине:
– Останься здесь, а я – к ним.
И сам к выходу. И Лошадь – ни слова, его тоже хватил натуральный столбняк. Да!
Да, произошло поистине чрезвычайное событие, доселе ни разу не имевшее место на сессиях асинского Совета! И те, кто в этот момент находился у приемников, по-разному восприняли случившееся. Одни, как пенсионер Мартышкин, от души кляли мерзавца Безушко, другие, как Пальма, ликовавшая в своем кабинете, полностью его поддерживали, а третьи, как баба Соня, соседка Капитолины, решили сразу: портфели делят. И третьих было большинство, так как жители Асинска властям никогда не верили. Ни вашим, ни нашим. И кроме обмана и вреда себе от них ничего не ждали. Дремучий народ, сказала бы Пальма.
Однако ситуация со всех сторон оказалась необычайной. Но можно ли было предположить столь беспардонную выходку со стороны депутатов, защищающих, так называемые, "интересы рабочего движения"? Можно. По крайней мере, из оставшихся в зале был один человек, который ни секунды не сомневался, что без какой-нибудь гнусной пакости со стороны Безушко эта сессия не пройдет. Таким человеком был, разумеется, Яков Ярославович Мудрый, председатель асинского Совета.
После того, как за смутьянами закрылась дверь, истерический гам в зале усилился. Все голоса покрывал распаленный рык депутата Мусина:
– Вот вам и демократия, вот вам и порядок, вот к чему это приводит! Захотели – встали и ушли. И плевать на сессию, на избирателей. Да разве мы что-нибудь в городе сделаем, имея таких "народных избранников"?
– Отобрать у них мандаты! – заходился в ярости горбатенький Банзаев, откидывая назад трясущуюся головку. – Гнать их отсюда!
– Правильно! – дребезжа голосом, гремел его сосед, такой же ветхозаветный старичок и колотил ладошкой по колену.
Сзади кричали исполкомовцы.
Гневные тирады одна за другой уходили в эфир, но когда Мусин, обрисовывая нутро председателя рабочего движения, вставил неожиданное слово, Яков Ярославович прикрыл микрофон рукой и негромко приказал носатому:
– Отключи трансляцию...
Гвалт в зале не прекращался и теперь предстояло подумать, как быть дальше. Торопить события пока не имело смысла – оставшиеся еще не взвели, не подогрели себя, как следует.
Много разных причин может объединять депутатов. Гнев – далеко не худшая, потому как податлив он и легко управляем. Справа бесновались свои, за них Мудрый был спокоен, а вот что Центр? Хоть и неожиданный выверт предпринял Безушко, а все ж допустил грубый, непростительный промах – Центр-то весь остался в зале! И общее настроение справа и сзади – от исполкомовцев должно же было захватить и его.
И Яков Ярославович дождался.
Уже и оттуда понеслись выкрики:
– Что за неуважение!
– Разобраться!
– Наказать!
– Позор!
Уже не меньше, чем Мусин, раскричалась Чекалдина Светлана Викторовна, библиотекарь:
– Я предлагаю в нашу повестку срочным образом включить вопрос о недостойном поведении депутатов на платформе рабочего комитета!
Умница! Плохо только, что соображаешь медленно – быстрей надо! И рядом с ней, заводясь, как нормальные однопартийные люди, все эти учителя, врачи, вся эта желейная масса:
– Верно!
– Правильно!
В четвертом ряду, как раз напротив Якова Ярославовича, сидел доктор Резинкин. Председатель знал немного этого доктора. Наслышан был о его честности и редком достоинстве – качествах, оберегавших этого немолодого уже человека от свершения низких поступков. И сейчас Председатель следил за ним, за его реакцией. Сперва доктор изумленно оглядывался, как бы силясь понять заполнившие зал крики, вникнуть в темную суть звучащей в них ярости. Затем теплое и человеческое сползло с докторского лица, оно задергалось, исказилось, глаза затекли оловом. Доктор тоже закричал что-то злое и бессвязное. Мудрого охватила неподдельная жуть. Но лишь на секунду.
Внизу перед ним, подчиняясь его воле, его желанию, происходила поразительнейшая трансформация: разворачивались и смыкались плечи; взгляды, устремленные на него, сверкали боевым упоением. Он был вожак, вождь, лидер, и все они ждали его приказов, готовы были броситься на кого он укажет!
Председатель решил: достаточно.
– Товарищи, – начал он негромко, и шум внизу сразу пошел на убыль. – Товарищи. Я понимаю ваше возмущение. Я думаю, мы еще дадим должную оценку всему. И не только мы. Трансляция ведется на город и люди сами сделают выводы. То, что предприняла группа, ушедшая с Безушко, можно рассматривать абсолютно однозначно, как грубое давление на сессию, как стремление запугать и подмять под себя остальных депутатов – вот на что и расчитана эта провокация прежде всего. Они, конечно, ждут, что мы сейчас спасуем, уступим и дальше продолжим работать под их диктовку. (Зал взорвался новыми криками.) Тише, товарищи, тише...
Председатель еще раз внимательно окинул зал. Здесь была уже не разномастная публика из убежденных, нерешительных, переменчивых и никаких, а вполне сплоченная боевая сила. "Так, процентов шестьдесят – шестьдесят пять от общего состава здесь есть. Значит – перевес у нас. Отлично. Теперь надо заманить в зал ушедших." В эту минуту Яков Ярославович думал о них почти с благодарностью.
– Товарищи! Я еще раз прошу: тише. Нам надо выработать план, чтобы вывести ситуацию из тупика. Мы не можем продолжить работу, поскольку нет кворума. Необходимо составить разговор с отколовшейся группой и убедить ее вернуться сюда...
Хоть и выплескивались отдельные непримиримые голоса, но за предложение ухватились. Прежде всего выбрали согласительную комиссию из пяти человек. Яков Ярославович отвел из нее кандидатуру Мусина – этот дурак обязательно наломает дров и все испортит. Комиссии поручили вступить в переговоры с ушедшими, выслушать их требования и во что бы то ни стало (так и было подчеркнуто: во что бы то ни стало!) достичь компромисса для продолжения работы сессии.
Комиссия выскочила из зала, а вслед за ней и курящие потянулись.
Безушковцы находились недалеко, здесь же, в фойе, собравшись одною кучкой, над которой то взлетал, то опадал голос самого Аркадия Ильича, не устающего поддерживать боевой дух своей команды. Здесь однако не было – увы! – той воинственности, что у оставшихся в зале. Более того, кое-кто даже высказывал сомнения: а стоило ли уходить? В городском хозяйстве прореха на прорехе, а тут такая свистопляска. Может, черт с ней, с газетой? И так в ней правды не густо...
Высказывание подобных мыслей не на шутку тревожило Аркадия Ильича. Из зала он уходил героем, а тут – на тебе...
– Да поймите же, – упорствовал он, – дело не столько в газете. Исполком проигнорировал решение Совета, наше решение, поступил вопреки ему, а дальше уж вообще не будет считаться с нами.
– Получается, – подхватывал Стрюк, – что мы нужны для того, чтоб об нас ноги вытирали.
И раньше, до сессии, ведь об этом речь шла и все кивали, соглашались, а сейчас как будто не доходило.
"Демократы, мать вашу, – все больше ожесточаясь думал Эдик, – пока строем ходить не научитесь, будут вас иметь и в хвост, и в гриву..." Но еще не все было потеряно, еще можно было посражаться, по крайней мере – шансы оставались. И, прислушиваясь одним ухом к нарастающему гулу в зале, Эдик отдельными злыми словами упорно растравливал ставшие бесчувственными депутатские раны. Нет, никак не доходило. Пальму бы сюда...
Тут как раз открылась дверь, и из зала повалил народ. Первые пять человек набежали на Безушко и начали активные переговоры. Остальные, разбредясь на группы и недобро поглядывая на отщепенцев, полезли в карманы за куревом. Однако покурить толком не дали. Согласительная комиссия действовала напористо и минут через пять уже сам Аркадий Ильич, опасаясь дальнейшего разложения в рядах сподвижников, скликал их в зал.
Расселись. Все до одного – в изначальном порядке. Однако изменения, неуловимые для глаза, но очень серьезные изменения все же произошли.
– Итак, товарищи, продолжаем работу, – спокойно и буднично сказал председатель. – Трансляцию включили? Хорошо. Поскольку у нас возникли разногласия, давайте мы их сейчас попробуем обсудить. Аркадий Ильич, какие вопросы вы предлагаете рассмотреть в первую очередь?
Опять в середине пятого ряда поднялась сутуловатая фигура и, раскорячившись, стала пробираться к проходу, медленно переступая через ноги сидящих. Справа смотрели на этот обряд исподлобья, выразительными, как булыжники, взглядами. Вожак ветеранов металлического извертелся до того, что стул под ним затрещал.
Наконец оратор добрался до микрофона.
– Депутат Безушко. Тридцать второй избирательный округ. Наши предложения заключаются в том, чтобы вернуть городскому Совету его пошатнувшийся авторитет. (Гул справа.) С этой целью мы настоятельно требуем поставить на голосование два вопроса: первый – об отмене решения исполнительного комитета о регистрации газеты "Вперед, к свершениям!", как противоречащего волеизъявлению большинства депутатов, а потому незаконного; и второй, – Аркадий Ильич сделал паузу, – об оказании недоверия председателю городского исполнительного комитета товарищу Лазебному Илье Андреевичу за то, что это решение было принято в возглавляемом им исполкоме. Вот эти два вопроса мы требуем рассмотреть незамедлительно, а затем продолжить работу по повестке. У меня все...
Опять правое крыло и почти весь центр густо и вразнобой закричали. Опять завскакивал Мусин, опять заколотил ладошкой по колену ветхозаветный старичок, и свирепел, стреляя спиной, Банзаев. Растительность из банзаевских ушей торчала уже, как кусты крыжовника.
Внезапно Эдик ощутил невообразимую скуку. Такую скуку, словно отстоял длиннющую очередь за пивом, а оно оказалось теплым и кислым. Гневные, разгоряченные рожи кривлялись, гримасничали, хотели чего-то ради непонятно чего, и не было среди них ни одной, глядя в которую могло бы возникнуть желание спеть тихо и проникновенно:
Мы обветрены, мы просолены,
Нам шторма нипочем.
После плаванья
В тихой гавани
Вспомнить будет о чем...
"Черт меня подери, может – выйти на сцену и сбацать им чечетку? Или тетку из-за стола шугануть, чтоб не позорилась? А Антонина строчит – экая умница, хоть пятерку ставь, вон уже сколько листков извела. Для чего, Тонечка? Для очередных "без недомолвок"? И за кого ты сейчас – за белых или за красных? Неужто безумие в нашем благословенном городишке так заразительно? Опомнись!
………………………..
...А действо катилось своим порядком. Гомон в зале не унимался. Но это был уже полностью подвластный председателю гомон. Глупый Безушко своей непримиримостью надежно топил себя сам. Туда ему и дорога! Охотно поможем, Аркадий Ильич, охотно! Яков Ярославович легонько постучал пальцем по микрофону:
– Я прошу тишины. Итак, от группы депутатов, стоящих на платформе рабочего комитета, поступило два требования. Я должен поставить их на голосование. Первое требование – отменить решение исполнительного комитета о регистрации газеты "Вперед, к свершениям!" в той форме, в какой оно было принято согласно закону на исполкоме.
– Не передергивайте! Не по закону, а против закона! – крикнул Стрюк.
– Я еще раз прошу поддерживать дисциплину в зале. Мы выслушали мнение юриста, и она признала решение исполкома законным и обоснованным. Мы выслушали сообщение Андрея Кузьмича, который пояснил, что они руководствовались Законом о печати. Итак, нарушений никаких не было и я ставлю вопрос на голосование. Кто за то, чтобы отменить законное решение исполкома, прошу поднять руки...
Депутаты левого крыла полностью проголосовали "за", еще три или четыре руки поднялись в центре. Справа, понятное дело, не было ни одной.
И не выдержало, и отчаянно дрогнуло, и панически забилось сердце Эдика. Неужели продули?
………………………..
И Тоньку-писательницу от злости под бок, под бок – та даже отодвинулась. Только Лошадь сидел с непроницаемым наглухо закрытым лицом, как будто происходящее его никоим образом не касалось.
– Посчитайте, пожалуйста.
Тут же вскочил Стрюк и, негромко бубня под нос и передвигая по рядам пальцем, начал вести подсчет. И справа, не доверяя, подпрыгнул Мусин и тоже взялся считать.
– Сорок шесть. Сорок шесть человек, – огласил Стрюк через минуту без особого энтузиазма.
– Понятно: сорок шесть. Теперь – кто за то, чтобы решение исполкома оставить в силе?
Превосходство было видно даже на глаз. Теперь считал Мусин, а Стрюк контролировал. И вот Мусин, торжествуя, с упоением объявил:
– Семьдесят четыре человека!
– Семьдесят три, – поправил Стрюк.
– Семьдесят четыре!
– Семьдесят три! Давайте еще раз пересчитывать!
– Если желаете – хоть десять раз!
– Пусть семьдесят три, – поспешно согласился Мудрый. – Не возражаю. Кто воздержался?
Проголосовали и воздержавшиеся.
Еще пробовал что-то возражать Стрюк, еще выкрикивал с места оглушенный Безушко, еще недоуменно и подавленно переглядывались депутаты левого крыла, но провал был полный и безоговорочный. Правое крыло в открытую ликовало, за ним сияли солнечными улыбками лица исполкомовцев, несколько рук тянулись поздравить Капитолину.
Эдик чересчур нервически покусывал губы, Антонина неопределенно хмыкнула, а Лошадь был по-прежнему непроницаем.
Что испытывали радиослушатели – сказать трудно.
А в кабинете редакции бессильно ругалась Пальма...
– Таким образом, – подытожил Яков Ярославович, ничем он не выдал своего торжества, – таким образом, решение исполкома остается в силе. (Справа, сзади и в центре бешено зааплодировали). Переходим ко второму вопросу: об оказании недоверия председателю горисполкома Илье Андреевичу Лазебному. Только прежде я хочу заметить, что если мы каждый раз в спорных ситуациях будем менять руководителя исполкома, то никаких кандидатур не напасемся. А Илья Андреевич на трудном посту достойно исполняет свои обязанности, и я не вижу никого другого на этом месте. (Сидящий в задних рядах толстомордый Лазебный скромно потупил глаза). Приступаем к голосованию...
Не прошло и это предложение. Причем здесь число голосовавших против даже увеличилось. Несколько рук поднялось и слева. Трещал и разваливался депутатский монолит, созданный хитростью и стараниями Аркадия Ильича. Правое крыло поглядывало на левое с откровенной иронией и насмешкой.
Мало-помалу угасли штормовые волны, опустели пороховницы и теперь можно было вернуться к нормальной работе.
Повестку дня на этот раз приняли без возражений. А дальше...
Дальше наступил обеденный перерыв.
– Мне здесь больше делать нечего, – сказала Антонина Эдику в коридоре, – завтра возьму протокол и напишу.
– А я еще побуду.
– Понравилось?
– А-а, все равно день пропал... Да и забавляет местами.
Они отошли в сторонку, наблюдая, как оголодавшие депутаты прытко выбегают из зала. Даже Банзаев хищно скакал по ступенькам, проявляя незаурядную сноровку, и спина его как бы полуобернулась вперед. На многих физиономиях продувшихся боевых союзничков озадаченный Эдик наблюдал явные признаки беспечности и довольства, точно не их только что раскатали на сессии и перед всем Асинском, точно они были сейчас победители. И левые, и правые оказались поразительно едины в порыве подкрепиться, заморить червячка, сжевать что-нибудь мясное и аппетитное. Можно было расходиться и им, говорить было не о чем и пауза затянулась, перерастая в неловкость.
– Знаешь, – сказала вдруг Антонина, – у меня есть предложение.
Голос ее слегка вибрировал. Эдик насторожился.
– Так вот, у меня есть предложение, – с нажимом повторила она. – Моя подруга уехала в отпуск. А у нее пластинки. Хорошие... Можем послушать, потанцевать...
Эдик дернулся и ошалело уставился в ее лицо. Оно было не то, чтобы даже открытым, а предельно, запредельно распахнутым. На нем, мгновенно сменяя друг друга, мелькали то доверчивость, то смущение, то беспомощность, то упрямство. Вся сумятица доброй бабьей души в этот момент была перед ним обнажена до самых мельчайших подробностей.
Вот это да! Как просто все разрешилось! Просто и до предела банально! Она сама, сама сделала выбор! Изумительно!! Теперь пусть она достает своей подруге брелки! Пусть она побегает по знакомым! И ясно встали перед глазами лихорадочно расстегиваемые крючочки-петельки и юбка, взлетающая через голову. "Мы рождены-ы-ы, чтоб сказку скушать с солью-ю-у..." – словно кто-то пропел над ухом козлинным голосом, и Эдик по-дурацки так ухмыльнулся. Настолько по-дурацки, что впоследствие никак не мог простить себе.
– Отчего же? Какие возражения? Я весь к вашим услугам (о, черт, пошлость какая, но – несет, несет...). Где мы с вами встретимся?...
Антонина молчала. И неопределенно, и вопросительно смотрела на Эдика, ждала еще каких-то слов. И он ляпнул:
–...Ради этого я заброшу все дела...
И тут же надломился и погас взгляд Сударушкиной. И лицо, точно створки окон, захлопнулось моментально и наглухо.
– Не надо. Не надо ничего забрасывать, я передумала. Я пошутила. И вообще: забудь весь этот разговор.
Эдик открыл рот.
– То есть?
– То есть, не было никакого разговора. Я пошутила.
Антонина повернулась и пошла прочь. Вот тебе на! Все смешалось в голове завотделом информаций. Это как это?? Лакомый, аппетитный, давно желанный кусочек помаячил-помаячил и – проехал мимо носа? Промухал, что ли? Ах, промухал! Тьфу, черт!... Ладно, с этим мы еще разберемся.
На переживания времени не оставалось. Безушко и Стрюк уже спускались с лестницы.
Эдик помчался их догонять...
Кормили депутатов во время сессий в ресторане "Уголек". Ресторан был не слишком большой и не слишком уютный. Сверху над ним находились три этажа гостиницы и, может быть, потому, что здесь всегда было достаточно лиц незнакомых и озабоченных, а также смуглых, усатых, небритых и неприветливых, атмосфера ресторана напоминала вокзальную. Правда, когда кормили депутатов, на двери вывешивалась табличка: "Извините, у нас спецобслуживание" и посторонних сюда не пускали.
Однако Эдик себя посторонним нигде не считал и довольно нагло затесался за столик вместе с Безушко, Стрюком и Петрушиным.
С первых же минут звонкий и дружный стук вилок и ложек засвидетельствовал, что по части салата, борща и гуляша разногласий среди правых и левых нет. Что консенсус по этой части достигнут полный и безоговорочный.
Однако если за столиком, где предводительствовал Мусин, раздавались веселые реплики и следом даже раскатистый хохот, да и за другими столиками тоже не скучали, то за единственным – безушковским столом ели молча и сурово, как на поминках. Но каждый был мрачен по-своему. Эдик – потому, что проклятые плантаторы подгребли-таки газету под себя и что дальше будет в редакции – неизвестно. Стрюк приходил в отчаяние оттого, что у депутатов отсутствовала элементарнейшая логика и они, как бы начисто перечеркнув прошлую сессию, с большим удовольствием макнули себя головой в это самое... Петрушин, словно вишня соком, по макушку налитый клокочущим гневом, думал тяжело и однозначно: "Вот суки!" Дума его была большой и предельно конкретной. Она относилась, конечно, к соседнему мусинскому столику, но она относилась также и к Безушко: "Облапошили, как пацана!", и к Стрюку: "Интеллигент вонючий!", и к Эдику: "Дерьмо!" И все же именно он, один из всей четверки, страдал глубоко и по-настоящему. Его раздирала обида – обида борца, который выскочил на ковер сражаться в открытую, а его темными подленькими приемчиками уложили на лопатки. И поруганная душа его плакала от стыда и бессилия.
Старый облезлый Безушко внешне оставался невозмутим. Он размеренно лазил ложкой в борщ, вылавливал прежде всего капусту, которой отдавал предпочтение, затем уже без разбора выхлебывал все подряд.
Это повышенное внимание к еде сильно раздражало Эдика. "Тебе бы только пожрать, – враждебно поглядывал он на склоненную лысую голову. – Прошляпил газету."
А Аркадий Ильич, честно сказать, о газете и не вспомнил. Что газета! Мысли крутились вокруг другого. Не в первый раз сходился он в поединке с Мудрым и вот опять проигрывал. Сколько раз ему казалось, что их громоздкая управленческая система скрипит и шатается. Сколько раз он пытался вцепиться в нее руками и зубами, отвоевать в ней место и тогда потребовать: дай, что не додала! Нет, барахла ему не нужно. Машину взял – это так, случай подвернулся, грех было не взять. И другое бы что – тоже взял, не из жадности, а потому, что всяк гребет под себя. Но говорить всерьез о машине – смешно. Главное – в другом! Вызвать, к примеру, в свой кабинет директора шахтоуправления имени Журжия и отвести на нем, мерзавце, душу, поизгаляться, как тот не слишком давно изгалялся над ним, Безушко, и восстановить таким образом попранную справедливость, и потом всем этим клеркам, от мала до велика, засевшим сейчас в Доме Советов, дать понять, что все теперь пойдет под его диктовку – вот чего ему хотелось. Но подточенный забастовкой и, вроде бы, шатающийся монолит видел в нем чужака и – отторгал. Да полно: в самом ли деле он шатается? С чего это вдруг? Так шататься можно еще и двадцать, и сорок лет! Только флаги над головой вовремя меняй.
Из той сессии, где выбирали преседателя Совета, но выбрали не его, Аркадий Ильич постарался извлечь пользу. Тогда его погубило, как он до сегодняшнего дня абсолютно был уверен, топтание на мелочах. Слишком много говорил о второстепенном, перебрасывался с одного на другое и где – в ничтожных процедурных вопросах! Хотел показать себя знатоком всех тонкостей, а вышло хуже. Не проявил ни воли, ни твердости в главном – в желании стать Председателем. Поэтому в нем и разочаровались. Вся эта чиновничья рать ценит только одно – силу, жесткую силу, а он не учел.
Даже Мудрый – и тот, натолкнувшись на твердое, отступает. Ведь не далее, как на прошлой сессии, он, Безушко, опрокинул все расчеты Председателя, и как тот ни крутил, но садоводы не вошли в число учредителей. Да и взять хотя бы случай в кабинете Мудрого. Тот самый, с прямой трансляцией на город.
Аркадий Ильич покончил с борщом, взялся за второе. Мясо в гуляше было жестким, непрожаренным.
Казалось бы, вот она, золотая жила – только разрабатывай. И сегодня, с самого утра, он, не отвлекаясь, бьет и бьет в одну точку. Так почему же на этот раз его тактика с оглушительным треском провалилась? Ну? Стоп! Стоп-стоп... Она и не могла не провалиться. Слишком большую опасность, исходящую от него, почуяли Мудрый и все они...
– Никак в голове не укладывается, – заговорил Стрюк о том, что мучило, и одновременно вытер салфеткой губы, – ведь многие из тех, кто сегодня против голосовал, на прошлой сессии были за двойное учредительство. Без всяких садоводов. Как можно – вертеться туда-сюда?
И Стрюк развел руками.
Никто не ответил. Только Петрушин посмотрел с изумлением: ну, интеллигент! Да разве вспоминают, кто за что голосовал на прошлой сессии? Прошлая сессия прошла и забылась, сейчас новая идет!
– Надо что-то делать, – не унимался Стрюк, – я полагаю, что в конце сегодняшнего заседания необходимо вновь вернуться к вопросу об учредительстве...
...Взять хотя бы и Стрюка, продолжал размышлять Аркадий Ильич. Союзничек-то дельный, но нет в нем настоящей глубины, так, нахватанность. Да и ребята к нему сильного доверия не питают – чужак, из бывших горкомовцев. А бодливый Петрушин годен разве что во вневедомственную охрану и то без ружья – иначе кого ни попадя перестреляет. Остальные не лучше. И это с ними он собирался завоевывать Власть? Команды нет, опоры надежной нет. С кем тут горы своротишь? Смутные сомнения терзали его душу в последние несколько дней. Отправляя в рот очередной тощенький кусочек мяса, Аркадий Ильич отчетливо понял, что с рабочим комитетом ему пора решительно и без промедлений завязывать.
А как же место под солнцем? Прыгал, прыгал и никуда не допрыгал? Ну нет! Если система крепка, то ее не завоевывать, а вползать в нее надо! Вот что! И пусть Мудрый торжествует победу. Пусть торжествует. Пусть депутаты его крыла подавлены. Пусть. Переживут как-нибудь. Завтра самогоном запьют, а послезавтра забудут. Но самое замечательное, что он победил тоже! Он победил их всех – и правых, и левых. Да! Он показал себя твердым и неуступчивым, его сегодня боятся и с ним считаются. Он показал себя самостоятельной силой. Боже, и столь простые вещи он не понимал еще пять минут назад? Да у него ж все козыри в руках! Ей, системе, нынче слабые не нужны. Ей нужны сильные, ловкие, но – покладистые. Те, которые не расшатывали бы, а укрепляли ее. Вам требуются прорабы? Да ведь он же и есть прораб! Самый прорабистый из всех прорабов!
Что там Стрюк талдычит об учредительстве? Теперь все равно ничего не изменишь, так можно еще разок показать характер. Даже нужно!
– Я тоже так думаю, – веско сказал Аркадий Ильич, обсосав выловленную из стакана абрикосовую косточку. – Свою позицию надо отстаивать принципиально.
Две официантки уносили на подносах горки грязной посуды. Веселый Мусин ковырял в зубах спичкой. Старик Банзаев ослепительной белизныплатком вытирал губы, другой старик, его сосед, суетливо двигая челюстью, дожевывал второе. Колоберданец, Щучкин, Фейфер и Горелов одновременно направлялись к выходу. С легкой, просветленной душой смотрел Аркадий Ильич как они удаляются.
И еще одно отметил Аркадий Ильич – что дельные мысли могут, оказывается, приходить между гуляшом и компотом.
После этого все молча допили компот, расплатились и двинулись опять к Дому Советов.
Эдик вновь в числе последних вошел в зал, занял свое кресло. Но два места справа от него продолжали пустовать. С Антониной ясно – она ушла. А где Лошадь? Неужто и ему здесь опротивело? Заведующий отделом завертел головой и брезгливо сморщился: среди плотной кучки работников исполкома он сразу же увидел знакомый профиль.
Обед повлиял на депутатов самым положительным образом. Дальнейшая работа покатилась бойко.
Только-только нацелились народные избранники послушать, как выполняется решение о концепции социального развития Асинска, как председатель вдруг огорчил: не все документы подготовлены в полном объеме и лучше уж перенести рассмотрение на следующую сессию.
– Правильно! Правильно! – закричали и слева, и справа.
Хоть и сытые депутаты, а все равно устали. Слишком вымотала борьба вокруг учредительства. И слишком вымотала духота в зале. А тут и Илья Андреевич (к радостному удовольствию всех) признался, что не подыскал еще кандидатур на должности заведующих отделами торговли и по делам молодежи.
Заговорили о создании общественной приемной горисполкома по жалобам горожан. Опять левое и правое крыло зашумели друг на друга, оба наевшихся деда заегозились, изготовились в позицию. Но Лазебный заявил, что по его глубокому убеждению эта приемная совершенно не нужна, так как дублирует работу других отделов исполкома. Большинство с облегчением согласилось.
Дальше – больше. Не смогли утвердить и председателя депутатского контроля, потому как не сумел Яков Ярославович найти сюда (пока!) достойного человека.
Эдик начал прозревать. Один вопрос не подготовлен, другой. Выходит, что же – Мудрый и его команда заранее предполагали, что главным сегодня будет спор о газете? Выходит, готовились только к нему? А до остального руки не дошли? Вот, черт! Ну и хитрецы, ну и арти-исты! Теперь все происходящее и злило, и забавляло его одновременно. Ну-ка, ну-ка, что они там еще не подготовили? И Стрюк тоже завертел головой, заулыбался саркастически, реплики ехидные стал подбрасывать. Веселый шумок пробежал слева.
Но уже спохватился Яков Ярославович, почуял неладное. Микрофоны-то включены, весь Асинск слушает. И – карандашиком по столу:
– Товарищи, товарищи, давайте посерьезнее, расслабились слишком...
И по мелочам успели еще кое-что. Признали полномочия нового депутата. Дали "добро" (почти единогласно) на создание подразделения санитарной милиции из трех человек. Приняли решение по обращению врачей.
Так и день понемногу прошел.
В самом конце, уже время к семи подходило, когда с мест стали выкрикивать, что, мол, пора бы и заканчивать, вновь поднял руку Аркадий Ильич Безушко. О нем почти забыли. Он был растоптан, раздавлен, завален обломками. Его уже как бы не было в живых. А вот опять напоминал о себе.
– Вы что-то хотите сказать? – сочувственно спросил председатель. – Пожалуйста, Аркадий Ильич.
Опять последовало невыносимо долгое путешествие к микрофону. Зал по привычке настороженно затаился, понемногу накаляясь и ожидая очередного дьявольского подвоха.
Депутаты, которым до смерти надоело здесь сидеть, в открытую рвались по домам.
– Депутат Безушко, тридцать второй избирательный округ. Как вы помните, я предлагал в первой половине дня еще раз принципиально рассмотреть вопрос об учредительстве газеты. Нам надо окончательно определиться: желаем мы иметь свой советский орган или не желаем. Я предлагаю сейчас обсудить...
И сразу же, перебивая, одновременно с нескольких концов зала завыли, закричали, заулюлюкали:
– Хватит, наобсуждались!
– Нечего воду толочь!
– Проголосовали – что еще надо?!
– Да он издевается над нами!
В этот момент Аркадия Ильича ненавидели не только чужие, но и свои. Он пытался говорить – не давали, пытался объяснить – не слушали. И отошел, отвернулся от микрофона депутат Безушко. Но улыбка блуждала на его старческих губах. Он не мог сдержать мстительного торжества. Хорошо, что ненавидят. Даже очень замечательно. Это сейчас только на пользу!...
Очередная сессия асинского городского Совета успешно закончилась.
Депутаты резво побежали к выходу...
– Подождите, – Яков Ярославович постучал по микрофону. Обнаружив слабое, надо было спешно долбить туда, пока не придумают что-нибудь, не прикроются. – Подождите. Давайте выслушаем секретаря исполкома. Андрей Кузьмич...
И вновь в исполкомовской команде моментально подпрыгнул толстенький человечек с круглой мордочкой и в очках, подпрыгнул и устремился к микрофону в проходе. Повертывая вертлявую головку туда-сюда, зачастил:
– К нам поступило три заявления на регистрацию: от городского Совета, от коллектива редакции и от общества садоводов. В заявке от городского Совета была просьба зарегистрировать газету как орган городского Совета и коллектива редакции. В заявке от коллектива редакции была просьба зарегистрировать газету тоже как орган городского Совета и коллектива редакции. А общество садоводов изъявило желание стать учредителем только с городским Советом. Причем заявка от общества садоводов поступила первой. Мы их и рассмотрели в порядке поступления. Согласно закону о печати у нас не было никаких мотивов отказывать им в регистрации. Точно также мы рассмотрели и остальные два заявления. Я еще раз хочу подчеркнуть, что все было сделано в соответствии с законом. Вот все, что я могу сказать.
По нескольким лицам, растерянным лицам в левом крыле, председатель определил, что часть противников совершенно сбита с толку. И – скорей, может, удастся с налета смять, опрокинуть! Удача была невероятна, но близка.
– Спасибо, Андрей Кузьмич. Я думаю, что информация дана исчерпывающая, мы можем закрыть этот вопрос и работать по регламенту...
Но – нет, не удалось. Уже выламывался из своего кресла Безушко и, кренясь, боком, по ногам соратников пёр к проходу. Сукин сын!
Ах, не удалось!
Однако Яков Ярославович внешне спокойно:
– Что у вас еще, Аркадий Ильич?
Безушко летел к микрофону, как к собственному спасению. Запыхался даже.
– Депутат Безушко, тридцать второй избирательный округ, – отдышался и крепнущим, твердеющим голосом. – Я вынужден повторить, что решение исполкома, принятое вопреки воле предыдущей сессии, является откровенным вызовом всем нам. Мы с этим мириться не можем, поэтому депутаты, стоящие на платформе рабочего комитета, покидают зал заседаний...
– Вот это плюха! – присвистнул Эдик.
Тут началось что-то невообразимое. Словно бомба лопнула в зале. Первым, как на пружинках, подпрыгнул Щучкин. Подпрыгнул и заторопился, взмахивая руками, к выходу. Почти одновременно с ним, до затылка озаряясь зверской ухмылкой, вскочил Петрушин. Не скрывая великого изумления – с ним явно подобный ход не согласовали – привстал ошеломленный Стрюк. Левое крыло – а это человек сорок – нестройно поднялось, вновь захлопав крышками сидений, и потянулось к двери.
Среди потрясенного – чего ж они вытворяют, а? – правого крыла несколько депутатов разразились гневными выкриками и суматошной бранью. Особенно сильно негодовали окостеневшие пенсионеры. Мох в ушах Банзаева грозно шевелился. Вспорхнувший с сиденья Мусин кричал:
– Позор! Позор!!
И даже заулюлюкал.
В первые мгновения и Мудрый опешил. Он ждал чего угодно, только не этого. Начни Безушко объясняться, возражать – все равно инициатива осталась бы за председателем. А вот такой кульбит еще неизвестно чем обернется.
– Куда ж вы, товарищи? – растерянно вскрикнула Елизавета Павловна и повернула к Мудрому рассыпавшееся лицо.
Но Яков Ярославович уже пришел в себя, настолько пришел, что, накачиваясь жаркой злостью, заорал в спины уходящим:
– Я вас предупреждаю, что вся ответственность за срыв сессии ляжет на вас!
Но его угрозу мало кто слышал. Большинство безушковцев в это время было уже за дверью.
Какой замечательный, какой потрясный скандалище!!
Эдик лихорадочно шепнул Антонине:
– Останься здесь, а я – к ним.
И сам к выходу. И Лошадь – ни слова, его тоже хватил натуральный столбняк. Да!
Да, произошло поистине чрезвычайное событие, доселе ни разу не имевшее место на сессиях асинского Совета! И те, кто в этот момент находился у приемников, по-разному восприняли случившееся. Одни, как пенсионер Мартышкин, от души кляли мерзавца Безушко, другие, как Пальма, ликовавшая в своем кабинете, полностью его поддерживали, а третьи, как баба Соня, соседка Капитолины, решили сразу: портфели делят. И третьих было большинство, так как жители Асинска властям никогда не верили. Ни вашим, ни нашим. И кроме обмана и вреда себе от них ничего не ждали. Дремучий народ, сказала бы Пальма.
Однако ситуация со всех сторон оказалась необычайной. Но можно ли было предположить столь беспардонную выходку со стороны депутатов, защищающих, так называемые, "интересы рабочего движения"? Можно. По крайней мере, из оставшихся в зале был один человек, который ни секунды не сомневался, что без какой-нибудь гнусной пакости со стороны Безушко эта сессия не пройдет. Таким человеком был, разумеется, Яков Ярославович Мудрый, председатель асинского Совета.
После того, как за смутьянами закрылась дверь, истерический гам в зале усилился. Все голоса покрывал распаленный рык депутата Мусина:
– Вот вам и демократия, вот вам и порядок, вот к чему это приводит! Захотели – встали и ушли. И плевать на сессию, на избирателей. Да разве мы что-нибудь в городе сделаем, имея таких "народных избранников"?
– Отобрать у них мандаты! – заходился в ярости горбатенький Банзаев, откидывая назад трясущуюся головку. – Гнать их отсюда!
– Правильно! – дребезжа голосом, гремел его сосед, такой же ветхозаветный старичок и колотил ладошкой по колену.
Сзади кричали исполкомовцы.
Гневные тирады одна за другой уходили в эфир, но когда Мусин, обрисовывая нутро председателя рабочего движения, вставил неожиданное слово, Яков Ярославович прикрыл микрофон рукой и негромко приказал носатому:
– Отключи трансляцию...
Гвалт в зале не прекращался и теперь предстояло подумать, как быть дальше. Торопить события пока не имело смысла – оставшиеся еще не взвели, не подогрели себя, как следует.
Много разных причин может объединять депутатов. Гнев – далеко не худшая, потому как податлив он и легко управляем. Справа бесновались свои, за них Мудрый был спокоен, а вот что Центр? Хоть и неожиданный выверт предпринял Безушко, а все ж допустил грубый, непростительный промах – Центр-то весь остался в зале! И общее настроение справа и сзади – от исполкомовцев должно же было захватить и его.
И Яков Ярославович дождался.
Уже и оттуда понеслись выкрики:
– Что за неуважение!
– Разобраться!
– Наказать!
– Позор!
Уже не меньше, чем Мусин, раскричалась Чекалдина Светлана Викторовна, библиотекарь:
– Я предлагаю в нашу повестку срочным образом включить вопрос о недостойном поведении депутатов на платформе рабочего комитета!
Умница! Плохо только, что соображаешь медленно – быстрей надо! И рядом с ней, заводясь, как нормальные однопартийные люди, все эти учителя, врачи, вся эта желейная масса:
– Верно!
– Правильно!
В четвертом ряду, как раз напротив Якова Ярославовича, сидел доктор Резинкин. Председатель знал немного этого доктора. Наслышан был о его честности и редком достоинстве – качествах, оберегавших этого немолодого уже человека от свершения низких поступков. И сейчас Председатель следил за ним, за его реакцией. Сперва доктор изумленно оглядывался, как бы силясь понять заполнившие зал крики, вникнуть в темную суть звучащей в них ярости. Затем теплое и человеческое сползло с докторского лица, оно задергалось, исказилось, глаза затекли оловом. Доктор тоже закричал что-то злое и бессвязное. Мудрого охватила неподдельная жуть. Но лишь на секунду.
Внизу перед ним, подчиняясь его воле, его желанию, происходила поразительнейшая трансформация: разворачивались и смыкались плечи; взгляды, устремленные на него, сверкали боевым упоением. Он был вожак, вождь, лидер, и все они ждали его приказов, готовы были броситься на кого он укажет!
Председатель решил: достаточно.
– Товарищи, – начал он негромко, и шум внизу сразу пошел на убыль. – Товарищи. Я понимаю ваше возмущение. Я думаю, мы еще дадим должную оценку всему. И не только мы. Трансляция ведется на город и люди сами сделают выводы. То, что предприняла группа, ушедшая с Безушко, можно рассматривать абсолютно однозначно, как грубое давление на сессию, как стремление запугать и подмять под себя остальных депутатов – вот на что и расчитана эта провокация прежде всего. Они, конечно, ждут, что мы сейчас спасуем, уступим и дальше продолжим работать под их диктовку. (Зал взорвался новыми криками.) Тише, товарищи, тише...
Председатель еще раз внимательно окинул зал. Здесь была уже не разномастная публика из убежденных, нерешительных, переменчивых и никаких, а вполне сплоченная боевая сила. "Так, процентов шестьдесят – шестьдесят пять от общего состава здесь есть. Значит – перевес у нас. Отлично. Теперь надо заманить в зал ушедших." В эту минуту Яков Ярославович думал о них почти с благодарностью.
– Товарищи! Я еще раз прошу: тише. Нам надо выработать план, чтобы вывести ситуацию из тупика. Мы не можем продолжить работу, поскольку нет кворума. Необходимо составить разговор с отколовшейся группой и убедить ее вернуться сюда...
Хоть и выплескивались отдельные непримиримые голоса, но за предложение ухватились. Прежде всего выбрали согласительную комиссию из пяти человек. Яков Ярославович отвел из нее кандидатуру Мусина – этот дурак обязательно наломает дров и все испортит. Комиссии поручили вступить в переговоры с ушедшими, выслушать их требования и во что бы то ни стало (так и было подчеркнуто: во что бы то ни стало!) достичь компромисса для продолжения работы сессии.
Комиссия выскочила из зала, а вслед за ней и курящие потянулись.
Безушковцы находились недалеко, здесь же, в фойе, собравшись одною кучкой, над которой то взлетал, то опадал голос самого Аркадия Ильича, не устающего поддерживать боевой дух своей команды. Здесь однако не было – увы! – той воинственности, что у оставшихся в зале. Более того, кое-кто даже высказывал сомнения: а стоило ли уходить? В городском хозяйстве прореха на прорехе, а тут такая свистопляска. Может, черт с ней, с газетой? И так в ней правды не густо...
Высказывание подобных мыслей не на шутку тревожило Аркадия Ильича. Из зала он уходил героем, а тут – на тебе...
– Да поймите же, – упорствовал он, – дело не столько в газете. Исполком проигнорировал решение Совета, наше решение, поступил вопреки ему, а дальше уж вообще не будет считаться с нами.
– Получается, – подхватывал Стрюк, – что мы нужны для того, чтоб об нас ноги вытирали.
И раньше, до сессии, ведь об этом речь шла и все кивали, соглашались, а сейчас как будто не доходило.
"Демократы, мать вашу, – все больше ожесточаясь думал Эдик, – пока строем ходить не научитесь, будут вас иметь и в хвост, и в гриву..." Но еще не все было потеряно, еще можно было посражаться, по крайней мере – шансы оставались. И, прислушиваясь одним ухом к нарастающему гулу в зале, Эдик отдельными злыми словами упорно растравливал ставшие бесчувственными депутатские раны. Нет, никак не доходило. Пальму бы сюда...
Тут как раз открылась дверь, и из зала повалил народ. Первые пять человек набежали на Безушко и начали активные переговоры. Остальные, разбредясь на группы и недобро поглядывая на отщепенцев, полезли в карманы за куревом. Однако покурить толком не дали. Согласительная комиссия действовала напористо и минут через пять уже сам Аркадий Ильич, опасаясь дальнейшего разложения в рядах сподвижников, скликал их в зал.
Расселись. Все до одного – в изначальном порядке. Однако изменения, неуловимые для глаза, но очень серьезные изменения все же произошли.
– Итак, товарищи, продолжаем работу, – спокойно и буднично сказал председатель. – Трансляцию включили? Хорошо. Поскольку у нас возникли разногласия, давайте мы их сейчас попробуем обсудить. Аркадий Ильич, какие вопросы вы предлагаете рассмотреть в первую очередь?
Опять в середине пятого ряда поднялась сутуловатая фигура и, раскорячившись, стала пробираться к проходу, медленно переступая через ноги сидящих. Справа смотрели на этот обряд исподлобья, выразительными, как булыжники, взглядами. Вожак ветеранов металлического извертелся до того, что стул под ним затрещал.
Наконец оратор добрался до микрофона.
– Депутат Безушко. Тридцать второй избирательный округ. Наши предложения заключаются в том, чтобы вернуть городскому Совету его пошатнувшийся авторитет. (Гул справа.) С этой целью мы настоятельно требуем поставить на голосование два вопроса: первый – об отмене решения исполнительного комитета о регистрации газеты "Вперед, к свершениям!", как противоречащего волеизъявлению большинства депутатов, а потому незаконного; и второй, – Аркадий Ильич сделал паузу, – об оказании недоверия председателю городского исполнительного комитета товарищу Лазебному Илье Андреевичу за то, что это решение было принято в возглавляемом им исполкоме. Вот эти два вопроса мы требуем рассмотреть незамедлительно, а затем продолжить работу по повестке. У меня все...
Опять правое крыло и почти весь центр густо и вразнобой закричали. Опять завскакивал Мусин, опять заколотил ладошкой по колену ветхозаветный старичок, и свирепел, стреляя спиной, Банзаев. Растительность из банзаевских ушей торчала уже, как кусты крыжовника.
Внезапно Эдик ощутил невообразимую скуку. Такую скуку, словно отстоял длиннющую очередь за пивом, а оно оказалось теплым и кислым. Гневные, разгоряченные рожи кривлялись, гримасничали, хотели чего-то ради непонятно чего, и не было среди них ни одной, глядя в которую могло бы возникнуть желание спеть тихо и проникновенно:
Мы обветрены, мы просолены,
Нам шторма нипочем.
После плаванья
В тихой гавани
Вспомнить будет о чем...
"Черт меня подери, может – выйти на сцену и сбацать им чечетку? Или тетку из-за стола шугануть, чтоб не позорилась? А Антонина строчит – экая умница, хоть пятерку ставь, вон уже сколько листков извела. Для чего, Тонечка? Для очередных "без недомолвок"? И за кого ты сейчас – за белых или за красных? Неужто безумие в нашем благословенном городишке так заразительно? Опомнись!
………………………..
...А действо катилось своим порядком. Гомон в зале не унимался. Но это был уже полностью подвластный председателю гомон. Глупый Безушко своей непримиримостью надежно топил себя сам. Туда ему и дорога! Охотно поможем, Аркадий Ильич, охотно! Яков Ярославович легонько постучал пальцем по микрофону:
– Я прошу тишины. Итак, от группы депутатов, стоящих на платформе рабочего комитета, поступило два требования. Я должен поставить их на голосование. Первое требование – отменить решение исполнительного комитета о регистрации газеты "Вперед, к свершениям!" в той форме, в какой оно было принято согласно закону на исполкоме.
– Не передергивайте! Не по закону, а против закона! – крикнул Стрюк.
– Я еще раз прошу поддерживать дисциплину в зале. Мы выслушали мнение юриста, и она признала решение исполкома законным и обоснованным. Мы выслушали сообщение Андрея Кузьмича, который пояснил, что они руководствовались Законом о печати. Итак, нарушений никаких не было и я ставлю вопрос на голосование. Кто за то, чтобы отменить законное решение исполкома, прошу поднять руки...
Депутаты левого крыла полностью проголосовали "за", еще три или четыре руки поднялись в центре. Справа, понятное дело, не было ни одной.
И не выдержало, и отчаянно дрогнуло, и панически забилось сердце Эдика. Неужели продули?
………………………..
И Тоньку-писательницу от злости под бок, под бок – та даже отодвинулась. Только Лошадь сидел с непроницаемым наглухо закрытым лицом, как будто происходящее его никоим образом не касалось.
– Посчитайте, пожалуйста.
Тут же вскочил Стрюк и, негромко бубня под нос и передвигая по рядам пальцем, начал вести подсчет. И справа, не доверяя, подпрыгнул Мусин и тоже взялся считать.
– Сорок шесть. Сорок шесть человек, – огласил Стрюк через минуту без особого энтузиазма.
– Понятно: сорок шесть. Теперь – кто за то, чтобы решение исполкома оставить в силе?
Превосходство было видно даже на глаз. Теперь считал Мусин, а Стрюк контролировал. И вот Мусин, торжествуя, с упоением объявил:
– Семьдесят четыре человека!
– Семьдесят три, – поправил Стрюк.
– Семьдесят четыре!
– Семьдесят три! Давайте еще раз пересчитывать!
– Если желаете – хоть десять раз!
– Пусть семьдесят три, – поспешно согласился Мудрый. – Не возражаю. Кто воздержался?
Проголосовали и воздержавшиеся.
Еще пробовал что-то возражать Стрюк, еще выкрикивал с места оглушенный Безушко, еще недоуменно и подавленно переглядывались депутаты левого крыла, но провал был полный и безоговорочный. Правое крыло в открытую ликовало, за ним сияли солнечными улыбками лица исполкомовцев, несколько рук тянулись поздравить Капитолину.
Эдик чересчур нервически покусывал губы, Антонина неопределенно хмыкнула, а Лошадь был по-прежнему непроницаем.
Что испытывали радиослушатели – сказать трудно.
А в кабинете редакции бессильно ругалась Пальма...
– Таким образом, – подытожил Яков Ярославович, ничем он не выдал своего торжества, – таким образом, решение исполкома остается в силе. (Справа, сзади и в центре бешено зааплодировали). Переходим ко второму вопросу: об оказании недоверия председателю горисполкома Илье Андреевичу Лазебному. Только прежде я хочу заметить, что если мы каждый раз в спорных ситуациях будем менять руководителя исполкома, то никаких кандидатур не напасемся. А Илья Андреевич на трудном посту достойно исполняет свои обязанности, и я не вижу никого другого на этом месте. (Сидящий в задних рядах толстомордый Лазебный скромно потупил глаза). Приступаем к голосованию...
Не прошло и это предложение. Причем здесь число голосовавших против даже увеличилось. Несколько рук поднялось и слева. Трещал и разваливался депутатский монолит, созданный хитростью и стараниями Аркадия Ильича. Правое крыло поглядывало на левое с откровенной иронией и насмешкой.
Мало-помалу угасли штормовые волны, опустели пороховницы и теперь можно было вернуться к нормальной работе.
Повестку дня на этот раз приняли без возражений. А дальше...
Дальше наступил обеденный перерыв.
– Мне здесь больше делать нечего, – сказала Антонина Эдику в коридоре, – завтра возьму протокол и напишу.
– А я еще побуду.
– Понравилось?
– А-а, все равно день пропал... Да и забавляет местами.
Они отошли в сторонку, наблюдая, как оголодавшие депутаты прытко выбегают из зала. Даже Банзаев хищно скакал по ступенькам, проявляя незаурядную сноровку, и спина его как бы полуобернулась вперед. На многих физиономиях продувшихся боевых союзничков озадаченный Эдик наблюдал явные признаки беспечности и довольства, точно не их только что раскатали на сессии и перед всем Асинском, точно они были сейчас победители. И левые, и правые оказались поразительно едины в порыве подкрепиться, заморить червячка, сжевать что-нибудь мясное и аппетитное. Можно было расходиться и им, говорить было не о чем и пауза затянулась, перерастая в неловкость.
– Знаешь, – сказала вдруг Антонина, – у меня есть предложение.
Голос ее слегка вибрировал. Эдик насторожился.
– Так вот, у меня есть предложение, – с нажимом повторила она. – Моя подруга уехала в отпуск. А у нее пластинки. Хорошие... Можем послушать, потанцевать...
Эдик дернулся и ошалело уставился в ее лицо. Оно было не то, чтобы даже открытым, а предельно, запредельно распахнутым. На нем, мгновенно сменяя друг друга, мелькали то доверчивость, то смущение, то беспомощность, то упрямство. Вся сумятица доброй бабьей души в этот момент была перед ним обнажена до самых мельчайших подробностей.
Вот это да! Как просто все разрешилось! Просто и до предела банально! Она сама, сама сделала выбор! Изумительно!! Теперь пусть она достает своей подруге брелки! Пусть она побегает по знакомым! И ясно встали перед глазами лихорадочно расстегиваемые крючочки-петельки и юбка, взлетающая через голову. "Мы рождены-ы-ы, чтоб сказку скушать с солью-ю-у..." – словно кто-то пропел над ухом козлинным голосом, и Эдик по-дурацки так ухмыльнулся. Настолько по-дурацки, что впоследствие никак не мог простить себе.
– Отчего же? Какие возражения? Я весь к вашим услугам (о, черт, пошлость какая, но – несет, несет...). Где мы с вами встретимся?...
Антонина молчала. И неопределенно, и вопросительно смотрела на Эдика, ждала еще каких-то слов. И он ляпнул:
–...Ради этого я заброшу все дела...
И тут же надломился и погас взгляд Сударушкиной. И лицо, точно створки окон, захлопнулось моментально и наглухо.
– Не надо. Не надо ничего забрасывать, я передумала. Я пошутила. И вообще: забудь весь этот разговор.
Эдик открыл рот.
– То есть?
– То есть, не было никакого разговора. Я пошутила.
Антонина повернулась и пошла прочь. Вот тебе на! Все смешалось в голове завотделом информаций. Это как это?? Лакомый, аппетитный, давно желанный кусочек помаячил-помаячил и – проехал мимо носа? Промухал, что ли? Ах, промухал! Тьфу, черт!... Ладно, с этим мы еще разберемся.
На переживания времени не оставалось. Безушко и Стрюк уже спускались с лестницы.
Эдик помчался их догонять...
Кормили депутатов во время сессий в ресторане "Уголек". Ресторан был не слишком большой и не слишком уютный. Сверху над ним находились три этажа гостиницы и, может быть, потому, что здесь всегда было достаточно лиц незнакомых и озабоченных, а также смуглых, усатых, небритых и неприветливых, атмосфера ресторана напоминала вокзальную. Правда, когда кормили депутатов, на двери вывешивалась табличка: "Извините, у нас спецобслуживание" и посторонних сюда не пускали.
Однако Эдик себя посторонним нигде не считал и довольно нагло затесался за столик вместе с Безушко, Стрюком и Петрушиным.
С первых же минут звонкий и дружный стук вилок и ложек засвидетельствовал, что по части салата, борща и гуляша разногласий среди правых и левых нет. Что консенсус по этой части достигнут полный и безоговорочный.
Однако если за столиком, где предводительствовал Мусин, раздавались веселые реплики и следом даже раскатистый хохот, да и за другими столиками тоже не скучали, то за единственным – безушковским столом ели молча и сурово, как на поминках. Но каждый был мрачен по-своему. Эдик – потому, что проклятые плантаторы подгребли-таки газету под себя и что дальше будет в редакции – неизвестно. Стрюк приходил в отчаяние оттого, что у депутатов отсутствовала элементарнейшая логика и они, как бы начисто перечеркнув прошлую сессию, с большим удовольствием макнули себя головой в это самое... Петрушин, словно вишня соком, по макушку налитый клокочущим гневом, думал тяжело и однозначно: "Вот суки!" Дума его была большой и предельно конкретной. Она относилась, конечно, к соседнему мусинскому столику, но она относилась также и к Безушко: "Облапошили, как пацана!", и к Стрюку: "Интеллигент вонючий!", и к Эдику: "Дерьмо!" И все же именно он, один из всей четверки, страдал глубоко и по-настоящему. Его раздирала обида – обида борца, который выскочил на ковер сражаться в открытую, а его темными подленькими приемчиками уложили на лопатки. И поруганная душа его плакала от стыда и бессилия.
Старый облезлый Безушко внешне оставался невозмутим. Он размеренно лазил ложкой в борщ, вылавливал прежде всего капусту, которой отдавал предпочтение, затем уже без разбора выхлебывал все подряд.
Это повышенное внимание к еде сильно раздражало Эдика. "Тебе бы только пожрать, – враждебно поглядывал он на склоненную лысую голову. – Прошляпил газету."
А Аркадий Ильич, честно сказать, о газете и не вспомнил. Что газета! Мысли крутились вокруг другого. Не в первый раз сходился он в поединке с Мудрым и вот опять проигрывал. Сколько раз ему казалось, что их громоздкая управленческая система скрипит и шатается. Сколько раз он пытался вцепиться в нее руками и зубами, отвоевать в ней место и тогда потребовать: дай, что не додала! Нет, барахла ему не нужно. Машину взял – это так, случай подвернулся, грех было не взять. И другое бы что – тоже взял, не из жадности, а потому, что всяк гребет под себя. Но говорить всерьез о машине – смешно. Главное – в другом! Вызвать, к примеру, в свой кабинет директора шахтоуправления имени Журжия и отвести на нем, мерзавце, душу, поизгаляться, как тот не слишком давно изгалялся над ним, Безушко, и восстановить таким образом попранную справедливость, и потом всем этим клеркам, от мала до велика, засевшим сейчас в Доме Советов, дать понять, что все теперь пойдет под его диктовку – вот чего ему хотелось. Но подточенный забастовкой и, вроде бы, шатающийся монолит видел в нем чужака и – отторгал. Да полно: в самом ли деле он шатается? С чего это вдруг? Так шататься можно еще и двадцать, и сорок лет! Только флаги над головой вовремя меняй.
Из той сессии, где выбирали преседателя Совета, но выбрали не его, Аркадий Ильич постарался извлечь пользу. Тогда его погубило, как он до сегодняшнего дня абсолютно был уверен, топтание на мелочах. Слишком много говорил о второстепенном, перебрасывался с одного на другое и где – в ничтожных процедурных вопросах! Хотел показать себя знатоком всех тонкостей, а вышло хуже. Не проявил ни воли, ни твердости в главном – в желании стать Председателем. Поэтому в нем и разочаровались. Вся эта чиновничья рать ценит только одно – силу, жесткую силу, а он не учел.
Даже Мудрый – и тот, натолкнувшись на твердое, отступает. Ведь не далее, как на прошлой сессии, он, Безушко, опрокинул все расчеты Председателя, и как тот ни крутил, но садоводы не вошли в число учредителей. Да и взять хотя бы случай в кабинете Мудрого. Тот самый, с прямой трансляцией на город.
Аркадий Ильич покончил с борщом, взялся за второе. Мясо в гуляше было жестким, непрожаренным.
Казалось бы, вот она, золотая жила – только разрабатывай. И сегодня, с самого утра, он, не отвлекаясь, бьет и бьет в одну точку. Так почему же на этот раз его тактика с оглушительным треском провалилась? Ну? Стоп! Стоп-стоп... Она и не могла не провалиться. Слишком большую опасность, исходящую от него, почуяли Мудрый и все они...
– Никак в голове не укладывается, – заговорил Стрюк о том, что мучило, и одновременно вытер салфеткой губы, – ведь многие из тех, кто сегодня против голосовал, на прошлой сессии были за двойное учредительство. Без всяких садоводов. Как можно – вертеться туда-сюда?
И Стрюк развел руками.
Никто не ответил. Только Петрушин посмотрел с изумлением: ну, интеллигент! Да разве вспоминают, кто за что голосовал на прошлой сессии? Прошлая сессия прошла и забылась, сейчас новая идет!
– Надо что-то делать, – не унимался Стрюк, – я полагаю, что в конце сегодняшнего заседания необходимо вновь вернуться к вопросу об учредительстве...
...Взять хотя бы и Стрюка, продолжал размышлять Аркадий Ильич. Союзничек-то дельный, но нет в нем настоящей глубины, так, нахватанность. Да и ребята к нему сильного доверия не питают – чужак, из бывших горкомовцев. А бодливый Петрушин годен разве что во вневедомственную охрану и то без ружья – иначе кого ни попадя перестреляет. Остальные не лучше. И это с ними он собирался завоевывать Власть? Команды нет, опоры надежной нет. С кем тут горы своротишь? Смутные сомнения терзали его душу в последние несколько дней. Отправляя в рот очередной тощенький кусочек мяса, Аркадий Ильич отчетливо понял, что с рабочим комитетом ему пора решительно и без промедлений завязывать.
А как же место под солнцем? Прыгал, прыгал и никуда не допрыгал? Ну нет! Если система крепка, то ее не завоевывать, а вползать в нее надо! Вот что! И пусть Мудрый торжествует победу. Пусть торжествует. Пусть депутаты его крыла подавлены. Пусть. Переживут как-нибудь. Завтра самогоном запьют, а послезавтра забудут. Но самое замечательное, что он победил тоже! Он победил их всех – и правых, и левых. Да! Он показал себя твердым и неуступчивым, его сегодня боятся и с ним считаются. Он показал себя самостоятельной силой. Боже, и столь простые вещи он не понимал еще пять минут назад? Да у него ж все козыри в руках! Ей, системе, нынче слабые не нужны. Ей нужны сильные, ловкие, но – покладистые. Те, которые не расшатывали бы, а укрепляли ее. Вам требуются прорабы? Да ведь он же и есть прораб! Самый прорабистый из всех прорабов!
Что там Стрюк талдычит об учредительстве? Теперь все равно ничего не изменишь, так можно еще разок показать характер. Даже нужно!
– Я тоже так думаю, – веско сказал Аркадий Ильич, обсосав выловленную из стакана абрикосовую косточку. – Свою позицию надо отстаивать принципиально.
Две официантки уносили на подносах горки грязной посуды. Веселый Мусин ковырял в зубах спичкой. Старик Банзаев ослепительной белизныплатком вытирал губы, другой старик, его сосед, суетливо двигая челюстью, дожевывал второе. Колоберданец, Щучкин, Фейфер и Горелов одновременно направлялись к выходу. С легкой, просветленной душой смотрел Аркадий Ильич как они удаляются.
И еще одно отметил Аркадий Ильич – что дельные мысли могут, оказывается, приходить между гуляшом и компотом.
После этого все молча допили компот, расплатились и двинулись опять к Дому Советов.
Эдик вновь в числе последних вошел в зал, занял свое кресло. Но два места справа от него продолжали пустовать. С Антониной ясно – она ушла. А где Лошадь? Неужто и ему здесь опротивело? Заведующий отделом завертел головой и брезгливо сморщился: среди плотной кучки работников исполкома он сразу же увидел знакомый профиль.
Обед повлиял на депутатов самым положительным образом. Дальнейшая работа покатилась бойко.
Только-только нацелились народные избранники послушать, как выполняется решение о концепции социального развития Асинска, как председатель вдруг огорчил: не все документы подготовлены в полном объеме и лучше уж перенести рассмотрение на следующую сессию.
– Правильно! Правильно! – закричали и слева, и справа.
Хоть и сытые депутаты, а все равно устали. Слишком вымотала борьба вокруг учредительства. И слишком вымотала духота в зале. А тут и Илья Андреевич (к радостному удовольствию всех) признался, что не подыскал еще кандидатур на должности заведующих отделами торговли и по делам молодежи.
Заговорили о создании общественной приемной горисполкома по жалобам горожан. Опять левое и правое крыло зашумели друг на друга, оба наевшихся деда заегозились, изготовились в позицию. Но Лазебный заявил, что по его глубокому убеждению эта приемная совершенно не нужна, так как дублирует работу других отделов исполкома. Большинство с облегчением согласилось.
Дальше – больше. Не смогли утвердить и председателя депутатского контроля, потому как не сумел Яков Ярославович найти сюда (пока!) достойного человека.
Эдик начал прозревать. Один вопрос не подготовлен, другой. Выходит, что же – Мудрый и его команда заранее предполагали, что главным сегодня будет спор о газете? Выходит, готовились только к нему? А до остального руки не дошли? Вот, черт! Ну и хитрецы, ну и арти-исты! Теперь все происходящее и злило, и забавляло его одновременно. Ну-ка, ну-ка, что они там еще не подготовили? И Стрюк тоже завертел головой, заулыбался саркастически, реплики ехидные стал подбрасывать. Веселый шумок пробежал слева.
Но уже спохватился Яков Ярославович, почуял неладное. Микрофоны-то включены, весь Асинск слушает. И – карандашиком по столу:
– Товарищи, товарищи, давайте посерьезнее, расслабились слишком...
И по мелочам успели еще кое-что. Признали полномочия нового депутата. Дали "добро" (почти единогласно) на создание подразделения санитарной милиции из трех человек. Приняли решение по обращению врачей.
Так и день понемногу прошел.
В самом конце, уже время к семи подходило, когда с мест стали выкрикивать, что, мол, пора бы и заканчивать, вновь поднял руку Аркадий Ильич Безушко. О нем почти забыли. Он был растоптан, раздавлен, завален обломками. Его уже как бы не было в живых. А вот опять напоминал о себе.
– Вы что-то хотите сказать? – сочувственно спросил председатель. – Пожалуйста, Аркадий Ильич.
Опять последовало невыносимо долгое путешествие к микрофону. Зал по привычке настороженно затаился, понемногу накаляясь и ожидая очередного дьявольского подвоха.
Депутаты, которым до смерти надоело здесь сидеть, в открытую рвались по домам.
– Депутат Безушко, тридцать второй избирательный округ. Как вы помните, я предлагал в первой половине дня еще раз принципиально рассмотреть вопрос об учредительстве газеты. Нам надо окончательно определиться: желаем мы иметь свой советский орган или не желаем. Я предлагаю сейчас обсудить...
И сразу же, перебивая, одновременно с нескольких концов зала завыли, закричали, заулюлюкали:
– Хватит, наобсуждались!
– Нечего воду толочь!
– Проголосовали – что еще надо?!
– Да он издевается над нами!
В этот момент Аркадия Ильича ненавидели не только чужие, но и свои. Он пытался говорить – не давали, пытался объяснить – не слушали. И отошел, отвернулся от микрофона депутат Безушко. Но улыбка блуждала на его старческих губах. Он не мог сдержать мстительного торжества. Хорошо, что ненавидят. Даже очень замечательно. Это сейчас только на пользу!...
Очередная сессия асинского городского Совета успешно закончилась.
Депутаты резво побежали к выходу...