- Иван, пойдем в ресторан. Праздник все-таки.
- Праздник?..
Глаза мужчины просветлели, он недоуменно рассматривал Милентину.
- Какой праздник?
- Ну, так вот, мы же с тобой… - вдруг растерялась Тина.
Лицо Иван исказилось болью и ненавистью.
- Будь ты проклята, - прохрипел он и снова поплелся по улице.
Преодолев оторопь, Тина пошла следом, решив, что все образуется, ведь впереди их ждет первая брачная ночь.
«Утром будешь, как песик, ласковый, а я тебе еще припомню грубость», - мстительно поду-мала она и решила перенести свадьбу на более благоприятное время. «Сделаю праздничный ужин», - решила она и похвалила себя за то, как все быстро провернула, как ловко навешала лапшу на уши этим сибирякам. «Вот дураки, верят всему, сочувствуют каждому», - мысленно смеялась новобрачная, вспоминая все, что наплела в Загсе.
Весь оставшийся день Тина крутилась на кухне, чтобы ужин удался на славу. Мурлыкала портовые песенки и чистила картошку, пританцовывая, крошила овощи – настроение было от-менным. Оказывается, быть женой и хозяйкой – это так здорово. Все подчинено ей, никто ее вы-бросить из дома не может, а вот она запросто. Жаркое скворчало на сковороде, разливая по квар-тире ароматы.
Заглянула в холодильник: оставшиеся с девяти дней водка, вино стояли на месте. Кто-то при-носил коньяк, и вроде бы его на стол не выставляли? Да где же он? Поискала в стенной нише – тоже нет. «Неужели Иван выпил? Вот гад!» Тина ринулась в спальню. Иван безучастно лежал на кровати и смотрел на стену, туда, где раньше висел семейный портрет. Он был трезв.
- Вань, ну и что ты лежишь? Я по кухне мечусь, а ты, как колода. Пойдем, помоги мне на стол накрывать. Скоро ребята придут, мы и поужинаем нашей семьей.
Тишина была ей в ответ. Иван даже не шелохнулся.
- Вань, - присела Милентина на край кровати, - а где коньяк, что с поминок остался?
Она потянулась, жарко прильнула к мужу, глубоко и чувственно задышала…
Рывком вскочив с кровати, Иван вытолкнул ее из спальни и бросив: «Не входи», - хлопнул дверью.
Это было слишком, но Тина не хотела портить праздника, потому отправилась накрывать на стол. Скоро должны прийти дети, теперь это и ее дети, можно будет повеселиться.
Раздвинула стол в гостиной, накрыла белой скатертью. В серванте обнаружился коньяк. Сча-стливая, она бегала с тарелками, рюмками, ложками. Все должно быть по высшему, насколько это возможно, уровню.
Послышался поворот ключа во входной двери – это пришли Маша с Семушкой.
- Детки мои, - запела Тина, выскакивая из гостиной, - раздевайтесь, мойте руки, скоро ужи-нать будем.
- Там Коля с Сережей идут следом, - буркнула Маша, раздевая Семушку.
- Вот и хорошо. Зови отца.
В квартире стояла тишина, даже Семушка ходил, как-то бочком, на цыпочках. Мальчишки ушли к себе и затаились. На столе остывало жаркое. Тина открыла дверь в детскую. Семушка си-дел на коленях у Коли, положив голову ему на плечо. Маша – стояла около окна, а Сережа при-сел на край письменного стола. «Какие у меня красивые дети», - подумала Милентина.
- Ребята, пойдемте кушать, у нас сегодня праздник, - счастливо выдохнула она.
- Праздник? – удивленно протянула Маша.
- Да, мы с вашим папой поженились, и я теперь ваша мама.
- Мама? – у Маши захрипел голос.
Тина многозначительно посмотрела на Колю:
- Я вас любить…
Но договорить не успела. Семушка сорвался с коленей брата и вцепился в мачеху. «Га-адина-а! - кричал, царапался и кусался ребенок, - Это ты убила маму…»
Схватил с кровати игрушечный автомат, ударил с маху по лицу Тине. Из рассеченной губы потекла кровь. Подскочил Коля и грубо вытолкнул Милентину из комнаты.
Русановы не приняли новой хозяйки семьи.
Ужинать пришлось одной.
«Да и пропадите вы пропадом, - распалялась Тина, прикладывая платочек к пораненной губе и подливая себе коньяк, - главное дело – сделано, а ужин завтра на сорочины пойдет. Старухи соберутся, все съедят.
За окном стояла весенняя темень. Женщина потянулась, сидя на мягком стуле с гнутой спин-кой. «Мать с отцом всегда мечтали о таких стульях. Все деньги на них копили. А вот купить не смогли», - усмехнулась Тина, вспомнив, как она обнаружила у матери заначку под постельным бельем.
Весь класс на окончание школы отправился в путешествие на пароходе. А Тине родители де-нег на билет не дали. Мать спрятала глаза. Отец нахмурил брови и сказал, что слишком она вольна и не заслужила такого подарка. «Если Сонечка Ивлева вернется, - добавил он, - тогда и тебе на билет будет».
«Где я ее возьму, - в злобе закричала Тина, - со дна что-ли достану?»
Осеклась, поняв, что проговорилась.
Отец стоял, не шелохнувшись, в его глазах плескалась боль. Осознание всей тяжести про-ступка дочери, парализовал тело. Медленно смахнул со лба выступившие крупные градины пота. «Как ты могла? Она же человек, не кошка», - прошептал и стал оседать на пол.
«Скорая» увезла отца. Мать собралась проводить его до больницы. А Тина обследовала хату. Она знала, что мать собирала деньги не только на обитые красным бархатом стулья. Осмотрела посудный шкаф, там под тарелками мать часто прятала деньги, но нашла только пятнадцать руб-лей. Вспомнила, что в шкафу тоже бывали заначки денег. Выбросила все с полок и под постель-ным бельем обнаружила пятьсот рублей.
«Мне говорили, что денег нет, - злилась Тина, - а тут уже на целый гарнитур…»
- Все они сволочи! – очнувшись от воспоминаний, шепотом произнесла Милентина, вспоми-ная давнюю историю. – Никто меня ни разу не пожалел. Только рожки мне строили и родители, и Русановы.
Отхлебнула из стакана. Терпкая жидкость не успокоила, а только сильнее распалила гнев. За тонкими перегородками слышались голоса поваров и официанток. Так что выходить было еще рано. Машинально посмотрела в зеркало: одна сторона нижней губы слегка опустилась, протара-ненная шрамом.
- Надо будет сделать пластику, убрать рубец, - снова шепотом заговорила она сама с собой. – Гаденыш оставил память. Сам себе судьбу выбрал. Глядишь, сейчас я тебя бы любила…. Змеи-ное гнездо, - вдруг вспыхнула Тина от накативших воспоминаний.
Семейная жизнь для Милентины начиналась в одиночестве. Иван, безучастный ко всему, ли-бо сидел, либо лежал на кровати. Новую жену не замечал вообще.
- Ванечка, - счастливым голосом говорила Тина в предчувствии первой брачной ночи, - что же ты лежишь одетый? Ночь на улице. Дети спать уже легли. Да и нам пора. Дай я тебя раздену.
Она протянула руки, чтобы расстегнуть рубашку. Иван дернулся.
- Вань, я же жена твоя.
Мужчина приподнялся на локте, внимательно посмотрел на ту, которую он сам привез в се-мью.
- Какая жена?
- Законная.
- Уйди, не доводи до греха.
- Никуда я не уйду. Ты мой законный муж, у нас с тобой теперь семья.
Новобрачная скинула с себя халат, бросила на стул и нырнула под одеяло.
- Не капризничай, иди ко мне.
Потянула Ивана за руку.
- Ирки, к счастью, больше нет, и она не будет стоять между на…
Машинально потрогала затылок. Показалось, что прошлая боль тупо стучит и отдается в вис-ках. В тот вечер она не поняла, как оказалась на полу. Встряхнула головой, открыла глаза: ярко сияла лампочка под потолком, одеяло и подушка валялись рядом. Саднило затылок. Хотела бы-стро встать, но снова рухнула. Очнулась под утро. Медленно поднялась. Ивана в комнате не бы-ло.
Надела халат. Вышла в коридор. Тишина. В кухне никого. В гостиной тоже пусто. Маша спа-ла в своей комнате вместе с Семушкой. В детской – Иван, Коля и Сережа.
Иван почувствовал ее присутствие, а может и не спал вовсе, открыл глаза, ненавидяще глянул на нее. «Уйди, - тихо прошептал он, - видеть не могу».
Сорок дней отвели в каком-то бреду и недоговоренности. Уже вечером, когда последние лю-ди ушли, Тина снова попыталась наладить отношения с обретенной семьей. Маша молча мыла посуду, ребята с отцом убирали в комнатах. Когда стемнело, все собрались в гостиной.
«Господи, сколько же времени потеряно, - дернула плечом Милентина, - сколько же сил на них потрачено. Лучшие годы ушли, чтобы с ними справиться».
Раздражение пробежало по всему телу. Остро захотелось курить. Но в коридоре послышались шаги, и хозяйка затаилась, даже дышать старалась пореже.
Вот так же тихо она стояла за дверью после поминок. Было слышно, как Маша составляет по-суду в сервант. Ставит тихо, будто боится напугать тишину в квартире. Тиканье стенных часов заглушает все звуки.
- Папа, - приглушенно заговорил Коля, - почему она говорит, что вы поженились?
- Кто поженился?
- Ты и она.
- Сынок, не до шуток. И так тяжело…
- Значит, она врет?
Затем голос Семушки:
- Я знал, что она врет… Знал, знал… Ее прогнать надо, пусть уходит от нас…
- Куда это вы меня из моего дома гнать собрались? - торжественно вошла Милентина в ком-нату.
По-хозяйски поправила бокалы в шкафу, села рядом с Иваном.
- Что выставились? Да, мы с вашим отцом вчера расписались, и теперь я ваша мать.
На взмахе поймала Иванову руку, с силой сжала за запястье.
- Но, но, не распускай руки, а то быстро на тебя управу найду.
Вынула из кармана свидетельство о браке.
- Здесь указано, что я твоя законная жена.
Повернулась, чтобы насладиться растерянностью Ивана, и тут тихоня Сергей молниеносно выхватил свидетельство из рук. Хотела вскочить, чтобы вернуть документ, доставшийся с таким трудом, но Коля, грубо толкнув в грудь, не дал подняться.
- Похоже, подлинный, - сказал Сергей, рассматривая печать, - не знаем, как тебе это удалось, но не проблема. Папа, не переживай, завтра пойдем в ЗАГС и разведешься. Заодно разберемся, как она его получила. Мы в училище…
- Что, вы в училище? – взбешенно вскочила Милентина.
Она не могла позволить, чтобы какой-то сопливый курсантик разрушил только что обретен-ное счастье.
- Мы в училище, - спокойно продолжил Сергей, - серьезно изучаем гражданское право.
- И что мне до твоего права? У меня – право законной жены.
- Вот завтра и посмотрим, кто законный…
- Да, знаешь ли ты, сопляк,.. – у Милентины перехватило в горле, она сипела и хрипела, как громкоговоритель на вокзале. В голову не приходило ничего, кроме того, что вот сейчас этот со-пляк погубит ее семью.
Спазмы сковали руки, тело начало бить мелкая дрожь. Очень хотелось придушить мерзавца. Вытянув скрюченные руки, Милентина стала надвигаться на паренька.
На ее пути возникло препятствие. Встряхнула головой, соображая: откуда взялись Маша и Коля? Тут перед ними возник еще и Иван. Медленно, подавляя дикую злобу, женщина пришла в себя, села на диван и заплакала.
- Не любите меня? Из дома гоните? Все правильно. Зачем вам беременная мать? А то, что у вас будет братик или сестренка – не волнует. Ладно, будем с ним скитаться где-нибудь, только пусть вам будет хорошо…
Она заливалась слезами, свято веря в то, что говорила.
- Ты чего городишь? – развел руками Иван. – Какие братики, сестренки? Откуда?
- Оттуда… Сам соблазнил, а я тебе и поверила, глупая. Вот теперь бросаешь меня на произ-вол судьбы.
Милентина улыбнулась своей давней выходке. Как всегда, она вышла победителем из битвы. Снова потрогала шрам на губе. «Гаденыш, - вспомнила она про Семушку, - поделом ему. Собст-венно, справиться с ним было плевым делом. Как я его тогда… А?.. Все ведь считали, что пацан свихнулся после похорон. Знали бы они, как я ему порванную фотографию Ирки показывала. Га-деныш, он и есть гаденыш, бросался, как бешенный, на меня, а потом и на отца. А уж свидетели, это свидетели… Так что пристроить мальца в интернат к психам было плевым делом. Машка с Сережей, праведники, сами уехали. Правильно сделали, нечего под ногами болтаться. Только с Коленькой все оказалось сложнее. Дома почти не бывал, жил у каких-то родственников. Прихо-дил навестить отца, брал книги и снова уходил. Ни разу не удалось мне остаться с ним наедине. Уж я бы его обломала... Семейка, мужиков было полно, а ни от одного толку», - передернула плечами Милентина и отхлебнула коньяку.
За все время не пришлось ей стать настоящей женой Ивану. С каждым днем он становился все равнодушнее к жизни. Смиренно соглашался со всем, что она предлагала. Приходил с рабо-ты, ужинал и уходил в опустевшую детскую, ложился на Семушкину кровать, чтобы подняться с нее утром.
Однажды он остановился около Тины и потрогал ее живот. Женщина потянулась к мужу: на-конец-то перебесился – но наткнулась на холодный взгляд Ивана.
- Ну, и где ребенок? – спросил он.
- Какой ребенок, - не поняла Тина, - разве ты забыл, что Семушка в интернате…
- Наш ребенок?
- Совсем свихнулся… - начала было Тина и осеклась, вспомнив про лжебеременность, - так вы же… меня довели. Выкидыш был.
Криво усмехнувшись, Иван ушел в детскую.
На следующий день он пришел пьяным и устроил дебош. Можно было вызвать милицию, но Милентина побоялась: кто его знает, как все может повернуться. Пьянки и дебоши затянулись на годы. Семейная жизнь стала каторгой. Утешение находила во встречах с соседом Венькой из второго подъезда. Он жил одиноко. Говорят, что когда-то был женат, только куда подевалась его супружница, никто толком не знал.
Этот мужичонка как-то однажды заступился за Милентину перед дворовой «прокуратурой», за что был приглашен в гости. Позже Милентина, не таясь, стала бегать к Веньке. Ей хотелось, чтобы Иван приревновал. Но тот только перестал пить и скандалить.
- Ваня, ну чем я тебе не угодила? - решила поговорить с ним Тина.- Я же тебе хорошей женой буду. Вон Венька за мной увивается.
Иван тихо лежал на Семушкиной кровати.
Она присела на край, взяла его за руку. Не отнял. Обрадованно прильнула к мужу.
- Я же люблю тебя, с первой минуточки полюбила…
Толчок был таким неожиданным, что Милентина не удержалась, слетела на пол. Над ней на-висло искаженное гневом и болью лицо мужа.
- Не доводи до греха, - заскрипел он зубами, - ведь убью когда-нибудь. Лучше выходи замуж за Веньку, чего тебе от меня надо?
- Ничего мне от тебя не надо, - зарыдала Тина, сидя на полу, - просто я хотела быть с тобой, быть счастливой.
- Откуда ты взялась на мою шею?
- Сам привез.
- Идиот. Добро надо делать с оглядкой.
- Дело прошлое, Вань, надо же и дальше жить.
- Я на развод подал. Детей у нас нет с тобой, разведут быстро.
У Милентины захватило дыхание. Что ей останется? Комната в коммуналке? Или впрямь придется уходить к Веньке, этому коротконогому, плюгавому кретину. У того, конечно, не рос-кошь, но двухкомнатная, отдельная квартира. А в квартире что? Старая рухлядь времен пятиде-сятых: кровать с железными спинками, шкаф из фанеры да табуретки самодельные. Им всем уж лет по сорок, как только не развалились?
- Ну, уж нет, - сказала она твердо, - развода я тебе не дам. А вот в ЛТП сдам, как алкоголика. А бабки подтвердят, что ты каждый день пьяный ходишь да скандалишь.
Милентина быстро встала с пола и вышла, громко хлопнув дверью. Вроде бы Иван успокоил-ся и разводом больше не грозил, так к тому времени Николай окончил институт и собрался же-ниться. Как-то зашел предупредить, что намерен подать на размен квартиры. Это было уже больше, чем серьезно.
- Зачем разменивать, - смиренно проговорила она, - мы с отцом можем домик купить где-нибудь. Вы ремонтируйте, да живите. А там, может быть, Маша или Сережа приедут. Это же и их квартира.
Закрутилось колесо - не остановишь. Помогая сыну, оживился Иван. Весь ушел в ремонт. Скоблил, шпаклевал, стоял в очередях за обоями…
Укараулила-таки Милентина пасынка. Остались они одни. Сколько раз грезила женщина, как проведет она пальцами по шелковистым волосам, по молодой упругой коже…
Николай, скинув рубашку, обрезал края у обойных полос. Работа кропотливая, потому парень и увлекся. Не слышал он, как подошла сзади мачеха, как смотрела на него, как высоко вздыма-лась грудь ее от похоти и страсти.
- Коленька, мальчик сладенький, - обвила она его шею руками, - зачем тебе дуреха неумелая? Я тебя такому научу…
- Вы с ума сошли? – стряхнул парень с себя женщину. - На себя в зеркало гляньте.
- Не капризничай, иди к мамочке, она тебя любить будет.
- Какая ты мне мамочка?
Николай оттолкнул от себя разгоряченную женщину.
- Брезгуешь? – взвилась Милентина и кинулась на пасынка.
…Вбежавший в квартиру Иван увидел, как по полу катаются два тела, и было не понятно, кто из них, от кого отбивается.
- Ваня, - заголосила Милентина, - твой сын хотел меня изнасиловать и убить. Осторожней, а то он и на тебя кинется.
Среди помятых полос бумаги, на коленях стоял Николай, в его руках были зажаты ножницы.
В висках начала пульсировать боль. Милентина зажала голову руками. Воспоминания ломи-лись сквозь забытые года. «Мерзавцы, хотели наплевать на меня. Выкусили? А семь лет «строго-го» - не хотите ли? Ванька, слюнтяй, сам показания давал. Ничего, через год этот щенок выйдет на свободу, будет шелковым. Уж я сумею его приласкать».
Боль ширилась. Надо было ее чем-нибудь заглушить: «Покурить, что ли?» Пара выкуренных сигарет иногда избавляла Тину от головной боли.
На цыпочках женщина прошмыгнула в приемную, бросила исправленные накладные на кучу бумаг, сняла с вешалки халат, заткнула им щель под дверью. «Объедем соплюх на драной козе», - захохотала хозяйка про себя.
Из пачки, оставленной на столе секретаршей, достала сигарету. «Дешевка», - брезгливо по-думала она о секретарше, крутнула колесико зажигалки. Но огонек не высверкивал. Внутри раз-горался гнев. «Выгоню дуру, даже зажигалки доброй не имеет».
На тумбочке увидела спички. Чиркнула раз, другой. У спички, вспыхнув, отлетела головка, приземлилась в мусорницу. «Надо же, как точно, ну просто снайпер, даже здесь у меня все полу-чается», - нахваливала себя Милентина, наблюдая, как бежит пламя по другой спичке.
Прикурила, прошла в кабинет, плотно прикрыла дверь, щель внизу так же заткнула. Затяну-лась дымом. Забытый вкус дешевых сигарет напомнил юность.
Они с Сонечкой учились курить. Подружка только один раз затянулась, закашлялась и боль-ше ни разу не согласилась на эксперимент. Зато Тина начала курить сразу. Больше недели у нее кружилась голова, ее подташнивало, но она не сдавалась. Ей так хотелось походить на отчаянных девчонок, которые гуляли с матросами, ходили с ними в рестораны. Больше всего Тине нрави-лось то, что у девчонок всегда было много денег.
Очередной стакан коньяка расслабил душу, боль стала уходить, и Милентина задремала.
Тишина и монотонное гудение кондиционеров убаюкивали. Сон стал глубоким, а потому хо-зяйка не услышала, как в приемной стало что-то потрескивать.
…Милентина видела сон. Иван Русанов, ее муж, обнимает и целует другую женщину. Не важно, что Иван уже давно умер, но как он смеет! Она подскочила к целующимся, резко дернула соперницу и в ужасе отпрянула: Ирина Русанова, живая и невредимая, шла на нее. «Ты думала, что нас разлучила, - говорила покойница, - мы теперь будем вечно вместе. А вот тебя-то здесь многие ждут, не дождутся».
В воздухе возникла и открылась дверь, и из нее вышла мать с укоризной в глазах. В том же стареньком платьнишке, в котором Тина ее схоронила. За ней шла подружка Сонечка, дальше толпились люди… Много людей. Они расступились и пропустили сухонького благообразного старика в удивительно белом костюме. В его руке ослепительно блестел поднос.
Тина хорошо его помнила.
В тот день она, тогда еще десятиклассница, поспорила с одноклассницами, что бесплатно по-обедает в ресторане гостиницы «Магнолия».
Все шло просто отлично. После сытного обеда она заказала еще бокал дорогого вина. Но как только официант отошел за заказом, проказница оставила на столике пустую сумочку и сделала вид, что идет в дамскую комнату. Оглянулась... в коридоре никого. Тина проскользнула по кори-дору так тихо, что сама не услышала своих шагов. Вот и выходная дверь, до нее рукой подать, но тут на пути к выигрышу встал тот самый старый официант.
Сухонький благообразный старик в удивительно белом костюме с подносом в руках. На под-носе аккуратно исписанная бумажка-счет.
- Извольте оплатить счетик-с, – сказал официант и манерно поклонился.
За стеклянной дверью ресторана, сплющив носы, торчали одноклассники. Их глаза горели от любопытства, они ехидно перехохатывались, толкались и показывали пальцами на нее, на Тину. Заплатить - значило проиграть.
- Бог заплатит, - прошептала Тина, наклонившись близко к уху старика, и неожиданно с си-лой толкнула его.
Официант потерял равновесие и неловко упал, стукнувшись головой о косяк. Поднос вылетел из рук, громыхнул уже где-то сзади бегущей к выходу девчонки. Успела она лишь заметить, что листочек со счетом порхнул, кувыркнулся в воздухе и приземлился в невесть откуда взявшийся красный ручеек.
Милентина выпрыгнула на улицу и бросилась бежать.
Выигранное мороженое было необыкновенно вкусным.
…Праздник души и победы испортила Светка с первой парты. Она догнала одноклассниц уже на берегу моря. Мороженое есть не стала. Как-то отрешенно почертила ногой по песку и печаль-но сказала, что за официантом приезжала «Скорая помощь», но не взяла его, потому что старик умер.
- Старый дурак, - захохотала Тина, - так ему и надо. Нечего за девушками гоняться.
Кривляясь, она передразнила старика: «Извольте оплатить счетик-с».
Сонечка Ивлева от ее слов как-то вздрогнула, выронила пломбир и быстро ушла.
…Вот и сейчас, отделившись от толпы, официант манерно поклонился, протянул Тине осле-пительно сияющий поднос, на нем лежала бумажка с какими-то словами.
Милентина силилась их прочитать, но не могла. Буквы сливались воедино. Надо надеть оч-ки... На бумажке написано что-то важное... Если это что-то прочесть, то все образуется… Очки затерялись в сумочке...
Официант вновь манерно поклонился и произнес: «Извольте оплатить счетик-с».
Хотелось броситься бежать… Некуда… Вокруг стояли люди. Их масса надвигалась... Пыта-лась закрыться руками… Перехватило дыхание… Сверху раздался громовой голос:
- Назови имя и путь свой…
Хотела сказать, как ее зовут, но не могла вспомнить имя, будто его и не было никогда. Врата стали медленно закрываться, забирая тени прошлого. Стало страшно остаться одной, и Милен-тина побежала к вратам.
… Хозяйка заведения проснулась. Голову разламывало от грохота.
- Приснится же такое, - подумала она.
Облегчения не наступило. Было трудно дышать. Нестерпимо болела голова.
Милентина открыла глаза: кабинет был заполнен дымом. Одна из стен выпучивалась.
- Что они там делают, - с возмущением подумала она, - молоко что-ли упустили? Ну, я им сейчас…
С трудом поднялась с кресла, добралась до двери, но открыть не смогла. Жаром спаяло пла-стиковые и металлические детали.
Из последних сил женщина кинулась к зарешеченному окну. Навстречу со звоном посыпа-лись стекла, и хлынуло пламя, загрохотали громы небесные.
Уже теряя сознание, Милентина увидела, как огонь превращается в четырех ребят, детей Ивана и Ирины, ее, Тининых пасынков.
- Как вы здесь очутились? Я же вас всех пристроила. Коля, - позвала Милентина самого старшего, – тебе еще год сидеть… Маша… Сережа… Семушка…
В мозгу поплыл вокзал южного города… Куст розы с острыми шипами… Официант с сияю-щим подносом… Бумажка… Тина наконец-то прочитала на ней горящую огнем надпись: «Плати по счетам».
Милентинино заведение пылало. Одна неучтенная спичечная головка точным попаданием в мусорную корзину вершила суд. Струя воздуха из кондиционера раздула пламя из потухшей ис-кры. Мятая бумага с удовольствием подхватила рождающуюся гиену огненную, вскинулась фи-тилем и опалила ту самую накладную с подделанной строкой.
Пламя быстро прогрызло внешнюю тонкую дверь и вырвалось внутрь помещения. Девчонки заполошно забегали по залу, кухне, пытаясь, что-нибудь спасти.
В это время к заведению подъехала машина.
Несмотря на жаркую и сухую погоду, остановившийся «жигуленок» пятой модели был уля-пан грязью, будто только что вернулся с ралли «Париж-Дакар». Немытые окна затянуты под об-рез. Ни щелочки.
Бородатые мужики, открыв двери, удивленно таращились на современное кафе с вырываю-щимися клубами черного дыма. Из машины выпрыгнул светловолосый паренек. Он кинулся внутрь здания.
Увидел мечущуюся официантку, сгреб ее поперек и потащил к выходу.
- Кто еще в кафе есть? – спросил он.
- Повара, - испуганно проговорила девушка.
Паренек вытолкнул ее на улицу и, прикрываясь от огня полами спортивной куртки, заскочил на кухню, через мгновение вытолкнул оттуда двух девчонок, уже очумевших от дыма.
- Кто-нибудь еще есть? – прохрипел парень, одежда на нем дымилась.
Милентинины работницы отрицательно потрясли головами.
В это время тоненький, синий ручеек пламени, выскочил на улицу, обрадованно вдохнул свежего воздуха, наполненного кислородом лесов, и стал разрастаться. Он был уже силен и готов спалить вселенную под гордым названием «Руса».
Вслед за «первопроходцем» рвануло на улицу все пожирающее пламя. Пластик горел, напол-няя воздух ядом евроремонта.
Барменша дрожащими руками набирала номер хозяйки, но металлический голос в трубке от-вечал, что аппарат абонента отключен.
Огонь быстро охватил кафе, от высокой температуры с грохотом начало корежить металли-ческие конструкции.
Девчонкам показалось, что в окне промелькнуло чье-то лицо. Кинулись они к полыхающей постройке, но вывалившиеся клубы огня, отбросили их назад.
Светловолосый с явным неудовольствием наблюдал за тем, как огонь пожирает творение рук человеческих. Повернулся к девушкам и сказал:
- Передайте хозяйке: Семушка сожалеет, что не покланялся сам. Очень сожалеет. Видно, у «Русы» помимо Семушки полно долгов. Кланяйтесь от меня.
Нехотя повернулся, сел в машину, на прощанье еще раз окинув взглядом буйство огня.
Гольцовая зона
Во всю ширь взора постелилось ослепительно синее небо. Оно топило в своей необъятности мелкие детали мира и делало его чистым. Ничто не нарушало целостности и величия лазурного купола.
Показалось, что небосклон плещется рядом, буквально на расстоянии вздрогнувшей ресницы, и, если преодолеть тяжесть в руках, то можно зачерпнуть в горсть холодного простора, поднести его к лицу, чтобы смыть скверну бытия, обволакивающую тело тонкой прилипчивой пленкой.
Семен почувствовал, как из него сквозь спину вытекает жизнь, просачивается в острые ка-мешки горной осыпи и убегает вниз мелкой щебенкой. Он пошевелился, глубоко вздохнул, спуг-нув приблизившееся небо. Преодолевая боль и усталость, перевернулся на бок.
Прямо перед лицом увидел серый, невзрачный камень, покрытый мириадом трещин. Это был даже не камень, а горсть дресвы, чудом державшаяся вместе и готовая в любую секунду рассы-паться по крутому склону. Сколько их таких обломков теснились под распростертым человеком. Достаточно дунуть, плюнуть, и от камня не останется даже воспоминания.
- Никто тебя, паря, в этой жизни не любит, - то ли пробормотал Семен, то ли подумал, - никто не знает, где ты сейчас валяешься. Зачем ты есть?
Он снова пошевелился. Ободранной в кровь рукой толкнул камень. На диво тот не рассыпал-ся, только пара кусочков, отвалившись от бока, встали торчком, выставив вверх тонкие жала.
Потрогал осколок, верхушка была острой, как игла.
- Сопротивляешься? - улыбнулся парень спекшимися губами. – А я вот, похоже, пришел к своей осыпи. Нет больше у меня колючек, и сил тоже нет. Ты еще сколько-нибудь протерпишь ветер и мороз, а потом тоже рассыплешься, и будем мы с тобой лежать рядышком такие разные и такие никому не нужные.
Семен закрыл глаза. Он помнил, как отец рассказывал, что перед кончиной человеку стано-вится тепло и уютно, словно у мамки на руках. Еще немного надо потерпеть, и придет безразли-чие, покой…
Тело уже не бьет лихорадка. Ноги почти не чувствуются. Живыми остаются только глаза да сердце. Глаза ощущают, как сердце толкает кровь, пытаясь согреть коченеющее тело.
Двухдневные поиски пути в гольцах высосали из него силу и молодость, осталось только от-чаяние. Ночной холод завершил начатое собратьями по «стае», которые теперь, словно волки, стерегли его внизу. В гольцовую зону они не стали подниматься. «Сам сдохнет в гольцах», - бро-сил Кривой.
Вначале Семен шел легко и даже весело. Склон горы не был крутым, кое-где встречались чахлые кустики травы. Лакированные туфли проскальзывали на влажных от ночи траве и кам-нях, но это не тревожило. В свои восемнадцать лет он и не в таких переделках побывал.
Давно уже скрылись из глаз братки, а Семен все шел вверх. Полы вишневого пиджака наду-вались от легкого ветра. Утреннее солнце хорошо пригревало, а потому очень хотелось сбросить этот пиджак к едреней Фене и идти налегке. Благоразумие взяло верх над желаниями: ребята рассказывали, что в горах очень холодно, а на перевалах вообще лежит снег. Выбрасывать пид-жак поостерегся. Где-то здесь есть перевал, а за ним другой мир, другая жизнь.
Начался спуск в небольшую долину. Семен не рассчитывал на то, что путь удлинится и при-дется преодолеть большее расстояние, чем предполагал.
Внизу паслась отара овец. На небольшом расстоянии от животных, опершись о высокую пал-ку, стоял в задумчивости чабан. Первыми засуетились, почуяв чужака, собаки. Они заворчали, оглядываясь на хозяина. Но тот стоял безучастно.
- Простите, - окликнул его Семен, - как мне на ту сторону хребта пройти?
Чабан скользнул взглядом по нему, задержался на туфлях, только затем посмотрел в глаза. От этого у парня пробежали мурашки по коже: да, экипирован он далеко не для прогулок по горам. Честно сказать, в такой местности он вообще впервые. То, что у него на родине называлось го-рами, было просто мелкими холмами.
Здесь же стояли былинные исполины, окаменевшие и впавшие в бессмертие. Они не смогли носить свое могучее тело по Земле, а потому прикорнули кто где мог. Так и сидят они до сей по-ры в забытьи и дремоте. Шлемы на головах давно покрылись снеговыми шапками, а окаменев-шие латы отшелушивались мелкими камешками, валунами, покрылись травой и деревьями. Вот и люди уже пасут своих овец, топчут их тела в угоду делам. Кто вспомнит про богатырей, оборо-нявших землю от завоевателей?
Стряхнув с себя нахлынувшие мысли, Семен «вернулся» на грешную землю.
- Разве нет дороги на ту сторону? – снова спросил Семен.
- Дороги нет, есть перевал.
Чабан ткнул палкой в поднебесную высь.
- Смотри на вершину с большой головой, у нее есть перевал. Не ошибись. У той тоже есть перевал, но он плохой. Мало кто его прошел.
Чабан снял с головы вязаную шапку, протянул парню:
- Возьми, в гольцах холодно.
Семену показалось, что гора с «большой головой» совсем рядом, самое большое час ходу. Увидел и ложбину перевала.
- Спасибо, отец, - бросил он и заспешил по склону.
То, что горные дороги даже не деревенские с их колдобинами и ухабами – это Семен уже по-нял. Понял и то, что его старенькие кроссовки были бы сейчас куда как кстати. «Выпендриться захотелось», - думал про себя парень, скользя и падая в очередной раз.
Было давно уже за полдень, а вершина была все так же близка и так же недостижима. Склон пересекла тропинка, а может и не тропинка, но вроде бы по ней кто-то ходил и утоптал камни. «Все тропы ведут к цели», - подумал он и свернул. Шел, не поднимая головы, чтобы не упасть, не потерять из виду тропу.
Потянуло холодом, это солнце стало клониться к закату.
Вдруг тропинка уперлась в отвесную скалу. Семен оглянулся: кругом стояли каменные сте-ны… Там, где должна быть вершина с «большой головой», нависал крутой склон.
Быстро повернул обратно, чтобы хотя бы до сумерек успеть выскочить из каменного мешка. Тропинки он больше не нашел…
Серо-коричневый камень обнимал пространство со всех сторон. Длинные «пальцы» вечерних теней прочерчивали пространство гольца. Они словно указывали путь. Семен кинулся за ними, но едва успел затормозить... под обрывом расстилалось темнеющее небо. Белое облако лениво плыло где-то внизу, застя землю. В бессилии Семен сел на камни. Куда идти? Где этот перевал?
Гольцовая зона насмехалась над человеком, хищно оскалившись торчащими камнями. «Вы-ходы горных пород», вспомнилось из школьного курса.
- Где же здесь выход?
Холод пробирал до костей, недавно горячие камни стали неприветливыми, ледяными.
- Надо идти, иначе конец, - сказал сам себе Семен.
За два дня холода и жажды передумал обо всем: то ругал себя за глупость, жажду урвать «ку-сочек на халяву», то жалел свою неприкаянную жизнь - но никогда его мысль не касалась за-претной темы. Еще ребенком дал Семен себе слово, что забудет о тех, кто его бросил, оставил на произвол судьбы. И слово держал, как отрезал. Правда во сне иногда к нему приходила мама, гладила по голове и уходила… Семен не помнил черт ее лица, только тепло рук и тихий голос.
Вот и сейчас, когда ему уже было все равно, вдруг привиделась мама. И не размытый сном образ, а ясно высветилось лицо, будто на фотографии.
Собрал все жизненные крохи и держал родной образ, боялся его отпустить. Это было послед-нее, что связывало его с жестоким миром.
- Праздник?..
Глаза мужчины просветлели, он недоуменно рассматривал Милентину.
- Какой праздник?
- Ну, так вот, мы же с тобой… - вдруг растерялась Тина.
Лицо Иван исказилось болью и ненавистью.
- Будь ты проклята, - прохрипел он и снова поплелся по улице.
Преодолев оторопь, Тина пошла следом, решив, что все образуется, ведь впереди их ждет первая брачная ночь.
«Утром будешь, как песик, ласковый, а я тебе еще припомню грубость», - мстительно поду-мала она и решила перенести свадьбу на более благоприятное время. «Сделаю праздничный ужин», - решила она и похвалила себя за то, как все быстро провернула, как ловко навешала лапшу на уши этим сибирякам. «Вот дураки, верят всему, сочувствуют каждому», - мысленно смеялась новобрачная, вспоминая все, что наплела в Загсе.
Весь оставшийся день Тина крутилась на кухне, чтобы ужин удался на славу. Мурлыкала портовые песенки и чистила картошку, пританцовывая, крошила овощи – настроение было от-менным. Оказывается, быть женой и хозяйкой – это так здорово. Все подчинено ей, никто ее вы-бросить из дома не может, а вот она запросто. Жаркое скворчало на сковороде, разливая по квар-тире ароматы.
Заглянула в холодильник: оставшиеся с девяти дней водка, вино стояли на месте. Кто-то при-носил коньяк, и вроде бы его на стол не выставляли? Да где же он? Поискала в стенной нише – тоже нет. «Неужели Иван выпил? Вот гад!» Тина ринулась в спальню. Иван безучастно лежал на кровати и смотрел на стену, туда, где раньше висел семейный портрет. Он был трезв.
- Вань, ну и что ты лежишь? Я по кухне мечусь, а ты, как колода. Пойдем, помоги мне на стол накрывать. Скоро ребята придут, мы и поужинаем нашей семьей.
Тишина была ей в ответ. Иван даже не шелохнулся.
- Вань, - присела Милентина на край кровати, - а где коньяк, что с поминок остался?
Она потянулась, жарко прильнула к мужу, глубоко и чувственно задышала…
Рывком вскочив с кровати, Иван вытолкнул ее из спальни и бросив: «Не входи», - хлопнул дверью.
Это было слишком, но Тина не хотела портить праздника, потому отправилась накрывать на стол. Скоро должны прийти дети, теперь это и ее дети, можно будет повеселиться.
Раздвинула стол в гостиной, накрыла белой скатертью. В серванте обнаружился коньяк. Сча-стливая, она бегала с тарелками, рюмками, ложками. Все должно быть по высшему, насколько это возможно, уровню.
Послышался поворот ключа во входной двери – это пришли Маша с Семушкой.
- Детки мои, - запела Тина, выскакивая из гостиной, - раздевайтесь, мойте руки, скоро ужи-нать будем.
- Там Коля с Сережей идут следом, - буркнула Маша, раздевая Семушку.
- Вот и хорошо. Зови отца.
В квартире стояла тишина, даже Семушка ходил, как-то бочком, на цыпочках. Мальчишки ушли к себе и затаились. На столе остывало жаркое. Тина открыла дверь в детскую. Семушка си-дел на коленях у Коли, положив голову ему на плечо. Маша – стояла около окна, а Сережа при-сел на край письменного стола. «Какие у меня красивые дети», - подумала Милентина.
- Ребята, пойдемте кушать, у нас сегодня праздник, - счастливо выдохнула она.
- Праздник? – удивленно протянула Маша.
- Да, мы с вашим папой поженились, и я теперь ваша мама.
- Мама? – у Маши захрипел голос.
Тина многозначительно посмотрела на Колю:
- Я вас любить…
Но договорить не успела. Семушка сорвался с коленей брата и вцепился в мачеху. «Га-адина-а! - кричал, царапался и кусался ребенок, - Это ты убила маму…»
Схватил с кровати игрушечный автомат, ударил с маху по лицу Тине. Из рассеченной губы потекла кровь. Подскочил Коля и грубо вытолкнул Милентину из комнаты.
Русановы не приняли новой хозяйки семьи.
Ужинать пришлось одной.
«Да и пропадите вы пропадом, - распалялась Тина, прикладывая платочек к пораненной губе и подливая себе коньяк, - главное дело – сделано, а ужин завтра на сорочины пойдет. Старухи соберутся, все съедят.
За окном стояла весенняя темень. Женщина потянулась, сидя на мягком стуле с гнутой спин-кой. «Мать с отцом всегда мечтали о таких стульях. Все деньги на них копили. А вот купить не смогли», - усмехнулась Тина, вспомнив, как она обнаружила у матери заначку под постельным бельем.
Весь класс на окончание школы отправился в путешествие на пароходе. А Тине родители де-нег на билет не дали. Мать спрятала глаза. Отец нахмурил брови и сказал, что слишком она вольна и не заслужила такого подарка. «Если Сонечка Ивлева вернется, - добавил он, - тогда и тебе на билет будет».
«Где я ее возьму, - в злобе закричала Тина, - со дна что-ли достану?»
Осеклась, поняв, что проговорилась.
Отец стоял, не шелохнувшись, в его глазах плескалась боль. Осознание всей тяжести про-ступка дочери, парализовал тело. Медленно смахнул со лба выступившие крупные градины пота. «Как ты могла? Она же человек, не кошка», - прошептал и стал оседать на пол.
«Скорая» увезла отца. Мать собралась проводить его до больницы. А Тина обследовала хату. Она знала, что мать собирала деньги не только на обитые красным бархатом стулья. Осмотрела посудный шкаф, там под тарелками мать часто прятала деньги, но нашла только пятнадцать руб-лей. Вспомнила, что в шкафу тоже бывали заначки денег. Выбросила все с полок и под постель-ным бельем обнаружила пятьсот рублей.
«Мне говорили, что денег нет, - злилась Тина, - а тут уже на целый гарнитур…»
- Все они сволочи! – очнувшись от воспоминаний, шепотом произнесла Милентина, вспоми-ная давнюю историю. – Никто меня ни разу не пожалел. Только рожки мне строили и родители, и Русановы.
Отхлебнула из стакана. Терпкая жидкость не успокоила, а только сильнее распалила гнев. За тонкими перегородками слышались голоса поваров и официанток. Так что выходить было еще рано. Машинально посмотрела в зеркало: одна сторона нижней губы слегка опустилась, протара-ненная шрамом.
- Надо будет сделать пластику, убрать рубец, - снова шепотом заговорила она сама с собой. – Гаденыш оставил память. Сам себе судьбу выбрал. Глядишь, сейчас я тебя бы любила…. Змеи-ное гнездо, - вдруг вспыхнула Тина от накативших воспоминаний.
Семейная жизнь для Милентины начиналась в одиночестве. Иван, безучастный ко всему, ли-бо сидел, либо лежал на кровати. Новую жену не замечал вообще.
- Ванечка, - счастливым голосом говорила Тина в предчувствии первой брачной ночи, - что же ты лежишь одетый? Ночь на улице. Дети спать уже легли. Да и нам пора. Дай я тебя раздену.
Она протянула руки, чтобы расстегнуть рубашку. Иван дернулся.
- Вань, я же жена твоя.
Мужчина приподнялся на локте, внимательно посмотрел на ту, которую он сам привез в се-мью.
- Какая жена?
- Законная.
- Уйди, не доводи до греха.
- Никуда я не уйду. Ты мой законный муж, у нас с тобой теперь семья.
Новобрачная скинула с себя халат, бросила на стул и нырнула под одеяло.
- Не капризничай, иди ко мне.
Потянула Ивана за руку.
- Ирки, к счастью, больше нет, и она не будет стоять между на…
Машинально потрогала затылок. Показалось, что прошлая боль тупо стучит и отдается в вис-ках. В тот вечер она не поняла, как оказалась на полу. Встряхнула головой, открыла глаза: ярко сияла лампочка под потолком, одеяло и подушка валялись рядом. Саднило затылок. Хотела бы-стро встать, но снова рухнула. Очнулась под утро. Медленно поднялась. Ивана в комнате не бы-ло.
Надела халат. Вышла в коридор. Тишина. В кухне никого. В гостиной тоже пусто. Маша спа-ла в своей комнате вместе с Семушкой. В детской – Иван, Коля и Сережа.
Иван почувствовал ее присутствие, а может и не спал вовсе, открыл глаза, ненавидяще глянул на нее. «Уйди, - тихо прошептал он, - видеть не могу».
Сорок дней отвели в каком-то бреду и недоговоренности. Уже вечером, когда последние лю-ди ушли, Тина снова попыталась наладить отношения с обретенной семьей. Маша молча мыла посуду, ребята с отцом убирали в комнатах. Когда стемнело, все собрались в гостиной.
«Господи, сколько же времени потеряно, - дернула плечом Милентина, - сколько же сил на них потрачено. Лучшие годы ушли, чтобы с ними справиться».
Раздражение пробежало по всему телу. Остро захотелось курить. Но в коридоре послышались шаги, и хозяйка затаилась, даже дышать старалась пореже.
Вот так же тихо она стояла за дверью после поминок. Было слышно, как Маша составляет по-суду в сервант. Ставит тихо, будто боится напугать тишину в квартире. Тиканье стенных часов заглушает все звуки.
- Папа, - приглушенно заговорил Коля, - почему она говорит, что вы поженились?
- Кто поженился?
- Ты и она.
- Сынок, не до шуток. И так тяжело…
- Значит, она врет?
Затем голос Семушки:
- Я знал, что она врет… Знал, знал… Ее прогнать надо, пусть уходит от нас…
- Куда это вы меня из моего дома гнать собрались? - торжественно вошла Милентина в ком-нату.
По-хозяйски поправила бокалы в шкафу, села рядом с Иваном.
- Что выставились? Да, мы с вашим отцом вчера расписались, и теперь я ваша мать.
На взмахе поймала Иванову руку, с силой сжала за запястье.
- Но, но, не распускай руки, а то быстро на тебя управу найду.
Вынула из кармана свидетельство о браке.
- Здесь указано, что я твоя законная жена.
Повернулась, чтобы насладиться растерянностью Ивана, и тут тихоня Сергей молниеносно выхватил свидетельство из рук. Хотела вскочить, чтобы вернуть документ, доставшийся с таким трудом, но Коля, грубо толкнув в грудь, не дал подняться.
- Похоже, подлинный, - сказал Сергей, рассматривая печать, - не знаем, как тебе это удалось, но не проблема. Папа, не переживай, завтра пойдем в ЗАГС и разведешься. Заодно разберемся, как она его получила. Мы в училище…
- Что, вы в училище? – взбешенно вскочила Милентина.
Она не могла позволить, чтобы какой-то сопливый курсантик разрушил только что обретен-ное счастье.
- Мы в училище, - спокойно продолжил Сергей, - серьезно изучаем гражданское право.
- И что мне до твоего права? У меня – право законной жены.
- Вот завтра и посмотрим, кто законный…
- Да, знаешь ли ты, сопляк,.. – у Милентины перехватило в горле, она сипела и хрипела, как громкоговоритель на вокзале. В голову не приходило ничего, кроме того, что вот сейчас этот со-пляк погубит ее семью.
Спазмы сковали руки, тело начало бить мелкая дрожь. Очень хотелось придушить мерзавца. Вытянув скрюченные руки, Милентина стала надвигаться на паренька.
На ее пути возникло препятствие. Встряхнула головой, соображая: откуда взялись Маша и Коля? Тут перед ними возник еще и Иван. Медленно, подавляя дикую злобу, женщина пришла в себя, села на диван и заплакала.
- Не любите меня? Из дома гоните? Все правильно. Зачем вам беременная мать? А то, что у вас будет братик или сестренка – не волнует. Ладно, будем с ним скитаться где-нибудь, только пусть вам будет хорошо…
Она заливалась слезами, свято веря в то, что говорила.
- Ты чего городишь? – развел руками Иван. – Какие братики, сестренки? Откуда?
- Оттуда… Сам соблазнил, а я тебе и поверила, глупая. Вот теперь бросаешь меня на произ-вол судьбы.
Милентина улыбнулась своей давней выходке. Как всегда, она вышла победителем из битвы. Снова потрогала шрам на губе. «Гаденыш, - вспомнила она про Семушку, - поделом ему. Собст-венно, справиться с ним было плевым делом. Как я его тогда… А?.. Все ведь считали, что пацан свихнулся после похорон. Знали бы они, как я ему порванную фотографию Ирки показывала. Га-деныш, он и есть гаденыш, бросался, как бешенный, на меня, а потом и на отца. А уж свидетели, это свидетели… Так что пристроить мальца в интернат к психам было плевым делом. Машка с Сережей, праведники, сами уехали. Правильно сделали, нечего под ногами болтаться. Только с Коленькой все оказалось сложнее. Дома почти не бывал, жил у каких-то родственников. Прихо-дил навестить отца, брал книги и снова уходил. Ни разу не удалось мне остаться с ним наедине. Уж я бы его обломала... Семейка, мужиков было полно, а ни от одного толку», - передернула плечами Милентина и отхлебнула коньяку.
За все время не пришлось ей стать настоящей женой Ивану. С каждым днем он становился все равнодушнее к жизни. Смиренно соглашался со всем, что она предлагала. Приходил с рабо-ты, ужинал и уходил в опустевшую детскую, ложился на Семушкину кровать, чтобы подняться с нее утром.
Однажды он остановился около Тины и потрогал ее живот. Женщина потянулась к мужу: на-конец-то перебесился – но наткнулась на холодный взгляд Ивана.
- Ну, и где ребенок? – спросил он.
- Какой ребенок, - не поняла Тина, - разве ты забыл, что Семушка в интернате…
- Наш ребенок?
- Совсем свихнулся… - начала было Тина и осеклась, вспомнив про лжебеременность, - так вы же… меня довели. Выкидыш был.
Криво усмехнувшись, Иван ушел в детскую.
На следующий день он пришел пьяным и устроил дебош. Можно было вызвать милицию, но Милентина побоялась: кто его знает, как все может повернуться. Пьянки и дебоши затянулись на годы. Семейная жизнь стала каторгой. Утешение находила во встречах с соседом Венькой из второго подъезда. Он жил одиноко. Говорят, что когда-то был женат, только куда подевалась его супружница, никто толком не знал.
Этот мужичонка как-то однажды заступился за Милентину перед дворовой «прокуратурой», за что был приглашен в гости. Позже Милентина, не таясь, стала бегать к Веньке. Ей хотелось, чтобы Иван приревновал. Но тот только перестал пить и скандалить.
- Ваня, ну чем я тебе не угодила? - решила поговорить с ним Тина.- Я же тебе хорошей женой буду. Вон Венька за мной увивается.
Иван тихо лежал на Семушкиной кровати.
Она присела на край, взяла его за руку. Не отнял. Обрадованно прильнула к мужу.
- Я же люблю тебя, с первой минуточки полюбила…
Толчок был таким неожиданным, что Милентина не удержалась, слетела на пол. Над ней на-висло искаженное гневом и болью лицо мужа.
- Не доводи до греха, - заскрипел он зубами, - ведь убью когда-нибудь. Лучше выходи замуж за Веньку, чего тебе от меня надо?
- Ничего мне от тебя не надо, - зарыдала Тина, сидя на полу, - просто я хотела быть с тобой, быть счастливой.
- Откуда ты взялась на мою шею?
- Сам привез.
- Идиот. Добро надо делать с оглядкой.
- Дело прошлое, Вань, надо же и дальше жить.
- Я на развод подал. Детей у нас нет с тобой, разведут быстро.
У Милентины захватило дыхание. Что ей останется? Комната в коммуналке? Или впрямь придется уходить к Веньке, этому коротконогому, плюгавому кретину. У того, конечно, не рос-кошь, но двухкомнатная, отдельная квартира. А в квартире что? Старая рухлядь времен пятиде-сятых: кровать с железными спинками, шкаф из фанеры да табуретки самодельные. Им всем уж лет по сорок, как только не развалились?
- Ну, уж нет, - сказала она твердо, - развода я тебе не дам. А вот в ЛТП сдам, как алкоголика. А бабки подтвердят, что ты каждый день пьяный ходишь да скандалишь.
Милентина быстро встала с пола и вышла, громко хлопнув дверью. Вроде бы Иван успокоил-ся и разводом больше не грозил, так к тому времени Николай окончил институт и собрался же-ниться. Как-то зашел предупредить, что намерен подать на размен квартиры. Это было уже больше, чем серьезно.
- Зачем разменивать, - смиренно проговорила она, - мы с отцом можем домик купить где-нибудь. Вы ремонтируйте, да живите. А там, может быть, Маша или Сережа приедут. Это же и их квартира.
Закрутилось колесо - не остановишь. Помогая сыну, оживился Иван. Весь ушел в ремонт. Скоблил, шпаклевал, стоял в очередях за обоями…
Укараулила-таки Милентина пасынка. Остались они одни. Сколько раз грезила женщина, как проведет она пальцами по шелковистым волосам, по молодой упругой коже…
Николай, скинув рубашку, обрезал края у обойных полос. Работа кропотливая, потому парень и увлекся. Не слышал он, как подошла сзади мачеха, как смотрела на него, как высоко вздыма-лась грудь ее от похоти и страсти.
- Коленька, мальчик сладенький, - обвила она его шею руками, - зачем тебе дуреха неумелая? Я тебя такому научу…
- Вы с ума сошли? – стряхнул парень с себя женщину. - На себя в зеркало гляньте.
- Не капризничай, иди к мамочке, она тебя любить будет.
- Какая ты мне мамочка?
Николай оттолкнул от себя разгоряченную женщину.
- Брезгуешь? – взвилась Милентина и кинулась на пасынка.
…Вбежавший в квартиру Иван увидел, как по полу катаются два тела, и было не понятно, кто из них, от кого отбивается.
- Ваня, - заголосила Милентина, - твой сын хотел меня изнасиловать и убить. Осторожней, а то он и на тебя кинется.
Среди помятых полос бумаги, на коленях стоял Николай, в его руках были зажаты ножницы.
В висках начала пульсировать боль. Милентина зажала голову руками. Воспоминания ломи-лись сквозь забытые года. «Мерзавцы, хотели наплевать на меня. Выкусили? А семь лет «строго-го» - не хотите ли? Ванька, слюнтяй, сам показания давал. Ничего, через год этот щенок выйдет на свободу, будет шелковым. Уж я сумею его приласкать».
Боль ширилась. Надо было ее чем-нибудь заглушить: «Покурить, что ли?» Пара выкуренных сигарет иногда избавляла Тину от головной боли.
На цыпочках женщина прошмыгнула в приемную, бросила исправленные накладные на кучу бумаг, сняла с вешалки халат, заткнула им щель под дверью. «Объедем соплюх на драной козе», - захохотала хозяйка про себя.
Из пачки, оставленной на столе секретаршей, достала сигарету. «Дешевка», - брезгливо по-думала она о секретарше, крутнула колесико зажигалки. Но огонек не высверкивал. Внутри раз-горался гнев. «Выгоню дуру, даже зажигалки доброй не имеет».
На тумбочке увидела спички. Чиркнула раз, другой. У спички, вспыхнув, отлетела головка, приземлилась в мусорницу. «Надо же, как точно, ну просто снайпер, даже здесь у меня все полу-чается», - нахваливала себя Милентина, наблюдая, как бежит пламя по другой спичке.
Прикурила, прошла в кабинет, плотно прикрыла дверь, щель внизу так же заткнула. Затяну-лась дымом. Забытый вкус дешевых сигарет напомнил юность.
Они с Сонечкой учились курить. Подружка только один раз затянулась, закашлялась и боль-ше ни разу не согласилась на эксперимент. Зато Тина начала курить сразу. Больше недели у нее кружилась голова, ее подташнивало, но она не сдавалась. Ей так хотелось походить на отчаянных девчонок, которые гуляли с матросами, ходили с ними в рестораны. Больше всего Тине нрави-лось то, что у девчонок всегда было много денег.
Очередной стакан коньяка расслабил душу, боль стала уходить, и Милентина задремала.
Тишина и монотонное гудение кондиционеров убаюкивали. Сон стал глубоким, а потому хо-зяйка не услышала, как в приемной стало что-то потрескивать.
…Милентина видела сон. Иван Русанов, ее муж, обнимает и целует другую женщину. Не важно, что Иван уже давно умер, но как он смеет! Она подскочила к целующимся, резко дернула соперницу и в ужасе отпрянула: Ирина Русанова, живая и невредимая, шла на нее. «Ты думала, что нас разлучила, - говорила покойница, - мы теперь будем вечно вместе. А вот тебя-то здесь многие ждут, не дождутся».
В воздухе возникла и открылась дверь, и из нее вышла мать с укоризной в глазах. В том же стареньком платьнишке, в котором Тина ее схоронила. За ней шла подружка Сонечка, дальше толпились люди… Много людей. Они расступились и пропустили сухонького благообразного старика в удивительно белом костюме. В его руке ослепительно блестел поднос.
Тина хорошо его помнила.
В тот день она, тогда еще десятиклассница, поспорила с одноклассницами, что бесплатно по-обедает в ресторане гостиницы «Магнолия».
Все шло просто отлично. После сытного обеда она заказала еще бокал дорогого вина. Но как только официант отошел за заказом, проказница оставила на столике пустую сумочку и сделала вид, что идет в дамскую комнату. Оглянулась... в коридоре никого. Тина проскользнула по кори-дору так тихо, что сама не услышала своих шагов. Вот и выходная дверь, до нее рукой подать, но тут на пути к выигрышу встал тот самый старый официант.
Сухонький благообразный старик в удивительно белом костюме с подносом в руках. На под-носе аккуратно исписанная бумажка-счет.
- Извольте оплатить счетик-с, – сказал официант и манерно поклонился.
За стеклянной дверью ресторана, сплющив носы, торчали одноклассники. Их глаза горели от любопытства, они ехидно перехохатывались, толкались и показывали пальцами на нее, на Тину. Заплатить - значило проиграть.
- Бог заплатит, - прошептала Тина, наклонившись близко к уху старика, и неожиданно с си-лой толкнула его.
Официант потерял равновесие и неловко упал, стукнувшись головой о косяк. Поднос вылетел из рук, громыхнул уже где-то сзади бегущей к выходу девчонки. Успела она лишь заметить, что листочек со счетом порхнул, кувыркнулся в воздухе и приземлился в невесть откуда взявшийся красный ручеек.
Милентина выпрыгнула на улицу и бросилась бежать.
Выигранное мороженое было необыкновенно вкусным.
…Праздник души и победы испортила Светка с первой парты. Она догнала одноклассниц уже на берегу моря. Мороженое есть не стала. Как-то отрешенно почертила ногой по песку и печаль-но сказала, что за официантом приезжала «Скорая помощь», но не взяла его, потому что старик умер.
- Старый дурак, - захохотала Тина, - так ему и надо. Нечего за девушками гоняться.
Кривляясь, она передразнила старика: «Извольте оплатить счетик-с».
Сонечка Ивлева от ее слов как-то вздрогнула, выронила пломбир и быстро ушла.
…Вот и сейчас, отделившись от толпы, официант манерно поклонился, протянул Тине осле-пительно сияющий поднос, на нем лежала бумажка с какими-то словами.
Милентина силилась их прочитать, но не могла. Буквы сливались воедино. Надо надеть оч-ки... На бумажке написано что-то важное... Если это что-то прочесть, то все образуется… Очки затерялись в сумочке...
Официант вновь манерно поклонился и произнес: «Извольте оплатить счетик-с».
Хотелось броситься бежать… Некуда… Вокруг стояли люди. Их масса надвигалась... Пыта-лась закрыться руками… Перехватило дыхание… Сверху раздался громовой голос:
- Назови имя и путь свой…
Хотела сказать, как ее зовут, но не могла вспомнить имя, будто его и не было никогда. Врата стали медленно закрываться, забирая тени прошлого. Стало страшно остаться одной, и Милен-тина побежала к вратам.
… Хозяйка заведения проснулась. Голову разламывало от грохота.
- Приснится же такое, - подумала она.
Облегчения не наступило. Было трудно дышать. Нестерпимо болела голова.
Милентина открыла глаза: кабинет был заполнен дымом. Одна из стен выпучивалась.
- Что они там делают, - с возмущением подумала она, - молоко что-ли упустили? Ну, я им сейчас…
С трудом поднялась с кресла, добралась до двери, но открыть не смогла. Жаром спаяло пла-стиковые и металлические детали.
Из последних сил женщина кинулась к зарешеченному окну. Навстречу со звоном посыпа-лись стекла, и хлынуло пламя, загрохотали громы небесные.
Уже теряя сознание, Милентина увидела, как огонь превращается в четырех ребят, детей Ивана и Ирины, ее, Тининых пасынков.
- Как вы здесь очутились? Я же вас всех пристроила. Коля, - позвала Милентина самого старшего, – тебе еще год сидеть… Маша… Сережа… Семушка…
В мозгу поплыл вокзал южного города… Куст розы с острыми шипами… Официант с сияю-щим подносом… Бумажка… Тина наконец-то прочитала на ней горящую огнем надпись: «Плати по счетам».
Милентинино заведение пылало. Одна неучтенная спичечная головка точным попаданием в мусорную корзину вершила суд. Струя воздуха из кондиционера раздула пламя из потухшей ис-кры. Мятая бумага с удовольствием подхватила рождающуюся гиену огненную, вскинулась фи-тилем и опалила ту самую накладную с подделанной строкой.
Пламя быстро прогрызло внешнюю тонкую дверь и вырвалось внутрь помещения. Девчонки заполошно забегали по залу, кухне, пытаясь, что-нибудь спасти.
В это время к заведению подъехала машина.
Несмотря на жаркую и сухую погоду, остановившийся «жигуленок» пятой модели был уля-пан грязью, будто только что вернулся с ралли «Париж-Дакар». Немытые окна затянуты под об-рез. Ни щелочки.
Бородатые мужики, открыв двери, удивленно таращились на современное кафе с вырываю-щимися клубами черного дыма. Из машины выпрыгнул светловолосый паренек. Он кинулся внутрь здания.
Увидел мечущуюся официантку, сгреб ее поперек и потащил к выходу.
- Кто еще в кафе есть? – спросил он.
- Повара, - испуганно проговорила девушка.
Паренек вытолкнул ее на улицу и, прикрываясь от огня полами спортивной куртки, заскочил на кухню, через мгновение вытолкнул оттуда двух девчонок, уже очумевших от дыма.
- Кто-нибудь еще есть? – прохрипел парень, одежда на нем дымилась.
Милентинины работницы отрицательно потрясли головами.
В это время тоненький, синий ручеек пламени, выскочил на улицу, обрадованно вдохнул свежего воздуха, наполненного кислородом лесов, и стал разрастаться. Он был уже силен и готов спалить вселенную под гордым названием «Руса».
Вслед за «первопроходцем» рвануло на улицу все пожирающее пламя. Пластик горел, напол-няя воздух ядом евроремонта.
Барменша дрожащими руками набирала номер хозяйки, но металлический голос в трубке от-вечал, что аппарат абонента отключен.
Огонь быстро охватил кафе, от высокой температуры с грохотом начало корежить металли-ческие конструкции.
Девчонкам показалось, что в окне промелькнуло чье-то лицо. Кинулись они к полыхающей постройке, но вывалившиеся клубы огня, отбросили их назад.
Светловолосый с явным неудовольствием наблюдал за тем, как огонь пожирает творение рук человеческих. Повернулся к девушкам и сказал:
- Передайте хозяйке: Семушка сожалеет, что не покланялся сам. Очень сожалеет. Видно, у «Русы» помимо Семушки полно долгов. Кланяйтесь от меня.
Нехотя повернулся, сел в машину, на прощанье еще раз окинув взглядом буйство огня.
Гольцовая зона
Во всю ширь взора постелилось ослепительно синее небо. Оно топило в своей необъятности мелкие детали мира и делало его чистым. Ничто не нарушало целостности и величия лазурного купола.
Показалось, что небосклон плещется рядом, буквально на расстоянии вздрогнувшей ресницы, и, если преодолеть тяжесть в руках, то можно зачерпнуть в горсть холодного простора, поднести его к лицу, чтобы смыть скверну бытия, обволакивающую тело тонкой прилипчивой пленкой.
Семен почувствовал, как из него сквозь спину вытекает жизнь, просачивается в острые ка-мешки горной осыпи и убегает вниз мелкой щебенкой. Он пошевелился, глубоко вздохнул, спуг-нув приблизившееся небо. Преодолевая боль и усталость, перевернулся на бок.
Прямо перед лицом увидел серый, невзрачный камень, покрытый мириадом трещин. Это был даже не камень, а горсть дресвы, чудом державшаяся вместе и готовая в любую секунду рассы-паться по крутому склону. Сколько их таких обломков теснились под распростертым человеком. Достаточно дунуть, плюнуть, и от камня не останется даже воспоминания.
- Никто тебя, паря, в этой жизни не любит, - то ли пробормотал Семен, то ли подумал, - никто не знает, где ты сейчас валяешься. Зачем ты есть?
Он снова пошевелился. Ободранной в кровь рукой толкнул камень. На диво тот не рассыпал-ся, только пара кусочков, отвалившись от бока, встали торчком, выставив вверх тонкие жала.
Потрогал осколок, верхушка была острой, как игла.
- Сопротивляешься? - улыбнулся парень спекшимися губами. – А я вот, похоже, пришел к своей осыпи. Нет больше у меня колючек, и сил тоже нет. Ты еще сколько-нибудь протерпишь ветер и мороз, а потом тоже рассыплешься, и будем мы с тобой лежать рядышком такие разные и такие никому не нужные.
Семен закрыл глаза. Он помнил, как отец рассказывал, что перед кончиной человеку стано-вится тепло и уютно, словно у мамки на руках. Еще немного надо потерпеть, и придет безразли-чие, покой…
Тело уже не бьет лихорадка. Ноги почти не чувствуются. Живыми остаются только глаза да сердце. Глаза ощущают, как сердце толкает кровь, пытаясь согреть коченеющее тело.
Двухдневные поиски пути в гольцах высосали из него силу и молодость, осталось только от-чаяние. Ночной холод завершил начатое собратьями по «стае», которые теперь, словно волки, стерегли его внизу. В гольцовую зону они не стали подниматься. «Сам сдохнет в гольцах», - бро-сил Кривой.
Вначале Семен шел легко и даже весело. Склон горы не был крутым, кое-где встречались чахлые кустики травы. Лакированные туфли проскальзывали на влажных от ночи траве и кам-нях, но это не тревожило. В свои восемнадцать лет он и не в таких переделках побывал.
Давно уже скрылись из глаз братки, а Семен все шел вверх. Полы вишневого пиджака наду-вались от легкого ветра. Утреннее солнце хорошо пригревало, а потому очень хотелось сбросить этот пиджак к едреней Фене и идти налегке. Благоразумие взяло верх над желаниями: ребята рассказывали, что в горах очень холодно, а на перевалах вообще лежит снег. Выбрасывать пид-жак поостерегся. Где-то здесь есть перевал, а за ним другой мир, другая жизнь.
Начался спуск в небольшую долину. Семен не рассчитывал на то, что путь удлинится и при-дется преодолеть большее расстояние, чем предполагал.
Внизу паслась отара овец. На небольшом расстоянии от животных, опершись о высокую пал-ку, стоял в задумчивости чабан. Первыми засуетились, почуяв чужака, собаки. Они заворчали, оглядываясь на хозяина. Но тот стоял безучастно.
- Простите, - окликнул его Семен, - как мне на ту сторону хребта пройти?
Чабан скользнул взглядом по нему, задержался на туфлях, только затем посмотрел в глаза. От этого у парня пробежали мурашки по коже: да, экипирован он далеко не для прогулок по горам. Честно сказать, в такой местности он вообще впервые. То, что у него на родине называлось го-рами, было просто мелкими холмами.
Здесь же стояли былинные исполины, окаменевшие и впавшие в бессмертие. Они не смогли носить свое могучее тело по Земле, а потому прикорнули кто где мог. Так и сидят они до сей по-ры в забытьи и дремоте. Шлемы на головах давно покрылись снеговыми шапками, а окаменев-шие латы отшелушивались мелкими камешками, валунами, покрылись травой и деревьями. Вот и люди уже пасут своих овец, топчут их тела в угоду делам. Кто вспомнит про богатырей, оборо-нявших землю от завоевателей?
Стряхнув с себя нахлынувшие мысли, Семен «вернулся» на грешную землю.
- Разве нет дороги на ту сторону? – снова спросил Семен.
- Дороги нет, есть перевал.
Чабан ткнул палкой в поднебесную высь.
- Смотри на вершину с большой головой, у нее есть перевал. Не ошибись. У той тоже есть перевал, но он плохой. Мало кто его прошел.
Чабан снял с головы вязаную шапку, протянул парню:
- Возьми, в гольцах холодно.
Семену показалось, что гора с «большой головой» совсем рядом, самое большое час ходу. Увидел и ложбину перевала.
- Спасибо, отец, - бросил он и заспешил по склону.
То, что горные дороги даже не деревенские с их колдобинами и ухабами – это Семен уже по-нял. Понял и то, что его старенькие кроссовки были бы сейчас куда как кстати. «Выпендриться захотелось», - думал про себя парень, скользя и падая в очередной раз.
Было давно уже за полдень, а вершина была все так же близка и так же недостижима. Склон пересекла тропинка, а может и не тропинка, но вроде бы по ней кто-то ходил и утоптал камни. «Все тропы ведут к цели», - подумал он и свернул. Шел, не поднимая головы, чтобы не упасть, не потерять из виду тропу.
Потянуло холодом, это солнце стало клониться к закату.
Вдруг тропинка уперлась в отвесную скалу. Семен оглянулся: кругом стояли каменные сте-ны… Там, где должна быть вершина с «большой головой», нависал крутой склон.
Быстро повернул обратно, чтобы хотя бы до сумерек успеть выскочить из каменного мешка. Тропинки он больше не нашел…
Серо-коричневый камень обнимал пространство со всех сторон. Длинные «пальцы» вечерних теней прочерчивали пространство гольца. Они словно указывали путь. Семен кинулся за ними, но едва успел затормозить... под обрывом расстилалось темнеющее небо. Белое облако лениво плыло где-то внизу, застя землю. В бессилии Семен сел на камни. Куда идти? Где этот перевал?
Гольцовая зона насмехалась над человеком, хищно оскалившись торчащими камнями. «Вы-ходы горных пород», вспомнилось из школьного курса.
- Где же здесь выход?
Холод пробирал до костей, недавно горячие камни стали неприветливыми, ледяными.
- Надо идти, иначе конец, - сказал сам себе Семен.
За два дня холода и жажды передумал обо всем: то ругал себя за глупость, жажду урвать «ку-сочек на халяву», то жалел свою неприкаянную жизнь - но никогда его мысль не касалась за-претной темы. Еще ребенком дал Семен себе слово, что забудет о тех, кто его бросил, оставил на произвол судьбы. И слово держал, как отрезал. Правда во сне иногда к нему приходила мама, гладила по голове и уходила… Семен не помнил черт ее лица, только тепло рук и тихий голос.
Вот и сейчас, когда ему уже было все равно, вдруг привиделась мама. И не размытый сном образ, а ясно высветилось лицо, будто на фотографии.
Собрал все жизненные крохи и держал родной образ, боялся его отпустить. Это было послед-нее, что связывало его с жестоким миром.