Ребенка нет нужды «воспитывать». В нашем обществе под этим словом всегда понимают либо нравоучительные беседы, либо некие мероприятия, это все пришло к нам из советской эпохи, когда даже лагеря называли исправительно-воспитательными учреждениями. Подобный примитивный подход давно пора пересмотреть. Ребенка (при всем уважении к слову) воспитывает не столько слово, сколько образ жизни людей его ближнего окружения. Как только слова входят в противоречие с делами, то есть возникает ситуация лжи, ребенок убеждается, к своему ужасу, что его любимые люди – ханжи и лицемеры, а значит, либо он начинает отстаивать пред ними свою правду, либо его лицо постепенно превращается в личину. Второе страшнее. Выводы из этих рассуждений просты: родители, дети которых замечены в проявлениях агрессии, использовании ужасных ругательств, курении, пьянстве, невежестве не просто «недосмотрели», они сами неправильно живут, и, если они желают спасти своих детей, им нужно в корне поменять собственный образ жизни в соответствии с общеизвестными моральными нормами, которые, как справедливо заметил А.А. Зиновьев, «тривиальны по смыслу, но безумно трудны по исполнению» . Таким образом, мало сказать правильное слово – нужно, чтобы оно всегда соответствовало делу. Ещё Рене Декарт утверждал, что «истина – это соответствие мысли предмету». Слово в нашем понимании – это мысль, выраженная в материальной форме, то есть речь, предмет – это вся наша действительность, с присущими ей противоречиями. Дети наши, не по своей вине нахватавшиеся блатного жаргона, по-своему и предельно лаконично могут выразить эту мысль Декарта: «следи за базаром». Сегодня, кроме всего прочего, мы пожинаем плоды атеизма. Человеку, который никогда не открывал Библию, сложно объяснить, что такое милосердие и почему не следует оскорблять ближнего. Атеисту (и ребенку, и взрослому) неведомо, что за все сотворенные им безобразия (грехи) в конечном итоге придется отвечать – и отвечать при жизни. Пьющий с малолетства сопьется и погибнет молодым; распускающий кулаки со временем сядет в тюрьму и сгинет от туберкулеза; говорящий плохо о чужих детях останется без детей или внуков; завидующий чужому богатству потеряет последнее, что имел. Эти ситуации не выдуманы, а взяты из жизни. Можно признавать или отвергать наличие неких сверхъестественных сил, следящих за всеобщей справедливостью, но трудно опровергнуть мысль: «наказание человека в нем самом». Возражения на этот тезис: «множество подлых людей, которые умерли богатыми и счастливыми» несерьезны, так как их жизнь, лишенная моральных принципов, может, и закончится удачно, но непременно ударит по их детям и внукам. Человечество уже две тысячи лет знает, что злоба, ненависть, зависть, гордыня – все это смертные грехи, потому что, в первую очередь, эти черты в человеке стремительно разрушают его самого как духовно, так и физически, то есть агрессивный человек – прежде всего самоубийца. Многие из нас в своём духовном одичании дошли до того, что не только гордятся своими пороками как некими достижениями, но и при виде чужой беды, катастрофы, преступления, вместо того, чтобы помочь, стремятся снять все это на видео с помощью мобильного телефона и показать в сети другим нравственным калекам, которые весь этот кошмар смотрят и делают «оценки». Вот уж действительно дьявольская смесь безнравственности и высоких технологий. Из сказанного выше можно сделать следующие выводы. Под воздействием серьезных социальных сдвигов, таких как революции, войны, массовые репрессии, в русском разговорном языке появились тенденции, ведущие к упрощению системы, а значит, к примитивизации. Разумеется, это не могло не сказаться на состоянии сознания носителей языка. В последние годы тенденции усилились. Рост агрессии в результате дифференциации уровня доходов, пропаганды насилия в СМИ, отсутствия религиозных сдержек, алкоголизации ведет к популяризации ненормативной и жаргонной лексики, которая в свою очередь снижает сознание человека до первобытного уровня. Речь и сознание ребенка формируется в его ближнем окружении: если среди взрослых в этом окружении царит безнравственность, пьянство, лицемерие и равнодушие, мы не вправе требовать от него чего-то иного, пока не изменимся сами. В начале 90-х годов вместе с советской властью рухнула грандиозная коммунистическая пропагандистская система и из языка начали уходить советизмы. Средства массовой информации перестали подвергаться цензуре. С одной стороны, это великое завоевание нового демократического режима, но, как выяснилось впоследствии, у этой медали был и другой оборот. Если до 1991 года в эфир выходил диктор центрального или регионального телевидения, то он строго придерживался норм орфоэпии, отслеживались даже ударения. После 1991 года наряду с речью молодых талантливых журналистов, которые говорили, обходясь без «бумажки» (что поначалу просто потрясало зрителей), в эфире все чаще стали звучать фразы, находящиеся за пределами норм литературного языка. Наибольшее количество подобных словопостроений приходилось на рекламу. Причем создается впечатление, что нормы языка нарушаются сознательно, из соображений что «нам дозволено всё». Если взрослые люди рекламу избегают, то дети впитывают ее, как губка, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Приведем примеры. В русском языке не могут появиться фразы «самый шоколадный», «самый фруктовый», «самый сырный», так как относительные прилагательные не могут иметь превосходную степень. Если мы дойдем до логического конца в этом вопросе, то придется позволить существование таких словосочетаний: «этот покойник мертвее, чем тот», «эта женщина более беременна, нежели эта», «данное полено осиновее, чем другое». Абсурдные фразы о самом шоколадном шоколаде застревают в детских головах навсегда. Возникает ошибочный алгоритм: слова, похожие на «фруктовый», «шоколадный» могут сочетаться со словами «очень», «самый», «более». Никто ведь всерьез, кроме специалистов, в реальной жизни не помнит о частях речи и правилах, люди в массе своей говорят, как все, поэтому те, кто вещает на многомиллионную аудиторию, несут ответственность за одичание зрителя. В школе это называется просто: «единый речевой режим». Почему бы телевидению его не придерживаться? Свобода (в том числе и свобода слова) никогда не предполагает вседозволенности: когда отдельный человек или общество в целом начинает вести себя так, как ему вздумается, автоматически очень скоро начинается рабство. И чем выше был размах вакханалии, тем глубже степень порабощения. Речь, построенная вкривь и вкось в устах людей, перед которыми стоят телекамеры, превращает их в рабов невежественной толпы. Публичный человек должен быть выше толпы и пытаться тянуть ее вверх, а не лететь вместе с нею в бездну. Реклама – вещь, безусловно, необходимая, с этим фактом спорить незачем. Сила рекламы – в ежечасном повторении одних и тех же фраз и видеоряда. Рекламные слоганы, хотим мы этого или нет, прочно запоминаются. Собственно говоря, и школа занимается тем же, не зря говорят «повторенье – мать ученья». Если изо дня в день ребёнку говорить одно и то же, он все же запомнит. Другое дело, что времени на это повторение нет. Школьная программа устроена так, что по темам приходится нестись галопом. Мы «проходим» одно за другим и, как правило, проходим мимо. При советской власти не было рекламы товаров, но существовала отлично отлаженная система политической рекламы. Все, что связано с революцией, биографией Ленина, гражданской войной, победой над фашизмом, достижениями социализма, повторялось бесконечное количество раз по телевидению, радио, в газетах, журналах, в текстах упражнений по русскому и иностранному языкам, в учебниках гуманитарного цикла, книгах, спектаклях, на классных часах. Цель этого всего была чисто пропагандистская, но результат выходил за эти рамки: дети и взрослые гораздо лучше знали историю, особенно XX века, литературу (определенной тематики), географию. Однажды на уроке в шестом классе при изучении темы «Невская битва 1240 года» я попутно спросил учащихся: «Какой город сейчас стоит на Неве?» – и поставил всех в тупик. Представьте себе, они это еще не проходили. В головах 12-13-летних подростков отсутствует целый пласт информации. Они не знают о существовании второго по величине города России, Санкт-Петербурга, бывшей столицы, детища Петра, культурного центра, порта, «колыбели революции» наконец. В 70- годы любой 5-летний ребенок легко бы ответил на такой вопрос. Краеугольные камни этноса (народа): язык, религия, стереотип поведения, историческая память. В том списке не упомянута культура. И это не случайно. Культура – явление надстроечное, полностью зависящее от фундамента, при вытаскивании хотя бы одного камня здание культуры рухнет. Яркое определение культуры дал Ф.Ницше: «Культура – тонкая яблочная кожура над раскаленным хаосом». Удивительно, но и в яблоке кора – самое главное, там все витамины; срезав кожуру с яблока, можно выбросить и все остальное. Так поступил наш одураченный революционерами народ почти сто лет назад: взял и срезал с себя кожуру дворянской культуры – и наступил хаос, потом «народная власть» отхватила еще пол-яблока. Вопрос: как страна выжила? Когда срезали, торопились, не заметили, оставили часть кожуры – вот и выжила. Уродливое яблоко получилось, покрытое шрамами, выбоинами, местами подгнившее, но живое. Угораздило же Ницше нам напророчить. Кстати, дворянство – это и есть олицетворение исторической памяти. Продолжим разговор в этой плоскости: русский язык, один из краеугольных камней, и современная массовая культура, которую точнее было бы назвать псевдокультурой. Приблизительно 8-10 тысяч лет назад возникла особая разновидность речи – ритмически организованная речь или стихи. Первыми поэтами, скорее всего, были служители религиозных культов, и это вполне естественно, потому что ритмически организованная речь обладает большим воздействием на слушателя. Чисто физиологически каждый человек живет благодаря ритмическому биению его сердца. Природа, окружающая нас, устроена ритмически: смена времен года, смена дня и ночи. Поэтому ритм занимает в нашей жизни важное место. Ритмическая речь лучше запоминается. По сути, тексты священных книг всех мировых религий написаны стихом. Стихи начали сопровождать музыкой, и возник такой культурный феномен, как песня. В новое и новейшее время песня вырвалась из-под сводов храмов на свободу, появилась опера, оперетта, городской романс, песня приобрела светский характер. В двадцатом и двадцать первом веках песня продолжает оказывать огромное влияние на эмоции и сознание человека, особенно молодого. Песня – явление двуплановое. Во-первых, это языковое явление, во вторых, музыкальное. Нас интересует первое: какие языковые средства послужили для ее создания. Даже поверхностный анализ современных популярных песен дает ошеломляющий результат. Тексты подавляющего большинства современных популярных песен можно назвать стихотворением с большой долей условности. Вот часть популярной песни «Ты далеко», которую поют Таисия Повалий и Николай Басков: Я прошёл все дороги Я тебя искал так долго Ты холода и тревоги Вдруг развеяла и я цветы Только мне их подари… Радует, что после этого, с позволения сказать, текста в интернете следует комментарий: «Полный бред! Жаль, что мало таких гениальных певцов. Бредятина какая-то. Какие грибы себе втирал автор?» Согласимся с комментарием, но отметим, что, какие бы грибы ни втирал себе автор вместе с исполнителями, песня звучит по радио и ТВ – значит, она была куплена слушателем. А если так, каков же уровень покупателя? Еще один исполнитель – Ёлка в песне «Прованс» поёт следующее: Уютное кафе на улицах с плетёной мебелью, Где красное вино из местных погребов больших Шато. Ты можешь говорить, что это только глупые мечты, Но в планах у меня всё, видимо, немного круче, ведь.
Припев: Завтра в семь двадцать две, я буду в Борисполе Сидеть в самолёте и думать о пилоте, чтобы Он хорошо взлетел и крайне удачно сел Где-нибудь в Париже, а там ещё немного и Прованс.
Бордовый горизонт, бордовое Бордо в бокале, Поверить не могу, что это всё уже так близко, ведь. Слово «Прованс» у любого мало-мальски грамотного человека ассоциируется, прежде всего, с известной всему миру блистательной поэзией трубадуров. Вот начало песни одного из них, Арнаута Даниэля: Хочу, чтоб радость вам несла Мелодия, что мне мила. Слова я долго отбирал Для мыслей и для чувств своих; Их шлифовал, полировал, Любовь позолотила их. И песню я для той пою, Что воскрешает жизнь мою. Да, странное ощущение. Даниэль шлифовал слова своих стихотворений с 1180 по 1195 год, это XII век, то есть почти тысячу лет назад. Современный же молодой обыватель доволен песнями Ёлки и знает слово «Прованс», потому что есть такой майонез. Это уже не просто регресс, это пропасть. Подведем итоги: данные песни нельзя рассматривать вне мелодий, так как слова совершенно абсурдны и не имеют ничего общего с поэзией. В них можно вообще обойтись без слов, как в песне «Фаина» группы «На-На», где два слога повторяются несколько сотен раз. Следовательно, слушателей не заботит содержание, а интересует лишь форма, то есть ритмичная электронная музыка, которая действует на психику примерно так же, как алкоголь, а значит – разрушительно (если, конечно, превышена дозировка). Ведь в малых дозах и тяжелый рок может поднять мышечный тонус – а значит, принести пользу. С другой стороны, так как подобные песни слушают, ими восхищаются, на них тратят деньги, значит, эти песни постепенно входят во внутренний мир, менталитет юных слушателей. Налицо снижение эстетического порога, вкуса, упрощение системы. К счастью, не всех это устраивает. Примерно 10 лет назад часть нашей молодежи довольно интересно прореагировала на засилье в песенном творчестве «песен без смысла» – стала слушать шансон. Несмотря на ярко выраженную уголовную подоплеку, в этих песнях был и смысл, и вполне приличный текст. Получается, что для российского менталитета «песня без слов» мало приемлема. Бешеная популярность Григория Лепса в молодежной среде в последние годы объясняется тем, что он сумел с такой самоотдачей и точным пониманием сути спеть песни Высоцкого в сопровождении электронной музыки, дал вторую жизнь стихам выдающегося поэта. С эстрады зазвучали настоящие стихи, и люди это оценили. Сила слова истинного поэта невероятна – когда Лепс поет песни других авторов, он становится обычным певцом, уходит энергия выверенного точного слова. Такая ситуация наблюдается со многими певцами. Маша Распутина, исполняя песни на слова Леонида Дербенева, талантливого поэта, достигла небывалой популярности, выплескивая на зрителя энергию и свою, и его слова. Умер Дербенев, равнозначной замены не нашлось, и певица, в сущности, сошла со сцены. Очевидно, она не желает петь «слабые» тексты – и ее можно понять. Довольно часто в песнях, написанных за последние 20 лет, проявляется открытая агрессия: «Я убью тебя, лодочник» (Профессор Лебединский), «Я тебя ненавижу» (Земфира), встречаются и откровенные сексуальные притязания «Сим-Сим, откройся, Сим-Сим, отдайся» (А. Укупник). Взрослые, услышав подобное, пожмут плечами и забудут. Другое дело – дети. Они не понимают, что это гипербола, что на самом деле никто никого не убьет, ведь их мышление конкретно. Рост агрессии и сексуальная распущенность у современного подростка отчасти обусловлены тем, что он слышит вокруг себя. Дело в том, что слух – важнейший канал информации для нашего мозга, и этот канал практически невозможно перекрыть. Если в вашем телевизоре погас экран, но остался звук, вы все равно поймете о чем фильм, но если нет звука, то смотреть на немые картинки нет никакого смысла. Позволю себе не согласиться с бытующей ныне в педагогике точкой зрения, согласно которой без наглядности, то есть картинки, учебный материал не может быть эффективно усвоен. Отчасти это так и есть, но без слова учителя вообще ничего не произойдет, единственный эффект от презентаций, показанных детям в молчании – это большие счета за напрасно сожженное электричество. Ученик ходит в школу не затем, чтобы смотреть картинки и делать тесты, он идет слушать учителя, он за Словом к нам приходит. А за словом скрыта внутренняя энергия говорящего, энергия его мысли. По мнению нашего выдающегося соотечественника академика Вернадского, «человеческий разум не является формой энергии, а производит действия, как будто ей отвечающие». Действительно, одно и то же стихотворение, например, один человек прочитает так, что никто и глаз не поднимет, а другой в те же самые слова вложит такое, что слушатели оцепенеют. Именно этим – отсутствием или наличием энергии мысли в словах - объясняется тот факт, что дети не желают слушать слабые ответы друг друга, начинают шуметь на лекции какого-нибудь пожарника или полицейского. Дети очень хорошо понимают, кто тратит свою энергию на них, а кто бережёт себя, кто Учитель, а кто – случайный в этом деле человек. Только взрослые способны (да и то не все) часами слушать никому не нужный вздор. Дети – никогда. Как только учитель замолкает и нажимает на кнопку проектора, все они мгновенно начинают заниматься своими делами, некоторые из вежливости смотрят на экран и думают о своем. Что ж, они понимают: учитель устал, его энергия иссякла. В последние 10 лет Слово было репрессировано в силу введения тестовой формы обучения и широкой компьютеризации, Слово загнано в подполье. Немногие учителя осмеливаются ныне отбросить всю эту вредную для дела новомодную чепуху и продолжают говорить, навлекая на себя обвинения в том, что не идут в ногу со временем, что им пора на отдых и так далее. Однажды на курсах один важный пожилой лектор, рассказывая о компетентностном (о, этот педагогический новояз: это слово почти невозможно выговорить, потому что оно противоречит основному принципу русской графики: после буквы, обозначающей согласный звук, обязательно должна идти гласная, а здесь «..нтн..») подходе, сказал следующее: «После проведения опроса на традиционном уроке дети облегченно вздыхают: все, мол, страхи позади, теперь учитель начнет болтать, а мы – бездельничать». Лектор ошибся: учитель не болтает – он работает, потому что его непосредственная работа – общение с детьми. Это очень тяжелая работа – говорить так, чтобы тебя слушали, и не каждому это дано, и слушать – это тоже тяжелая работа, дети не могут выполнять ее долго. Гораздо легче – «не болтать», то есть давать бесконечные самостоятельные работы, показывать скачанные из интернета картинки, заставлять делать тесты и прочее, и прочее. Учитель замолчал – его работа, собственно, кончилась, можно отдыхать. Результат 10-летнего гонения на слово налицо: дети замолчали тоже. Когда пришла мысль провести исследование языка современных детей, планировался сбор материала, стенограмм ответов детей. Но, внутренне похолодев, я понял, что стенографировать нечего, обратился к сестре, работающей в соседней школе – результат тот же. Ответов нет. Чтобы довести работу до конца, придется собирать по крупицам, анализировать слова детей, сказанные на переменах друг другу, или в неформальной обстановке – учителю. И это не гипербола, это реальное положение дел (боюсь, что повсюду). Тестовая система, введенная в России, сыграла большую роль в формировании школьного невежества, близкого к абсолютному. О том, что данная система способствовала изгнанию Слова из учебных кабинетов уже говорилось, но это ещё не все. Во-первых, чтобы сделать тест, нужно прочитать вопрос, варианты ответов, понять прочитанное и сделать выбор. Вот тут и начинается самое интересное. Дети, пришедшие в 5 класс, как правило, читают так плохо, что вся их энергия уходит на процесс чтения, о понимании речь не идет. И не учителя начальной школы виноваты в этом. Просто, чтобы читать хорошо, надо читать много. Дети же не читают совсем. Родители не могут их заставить читать, да и нельзя это сделать, потому что сами родители ничего не читают. Читать сейчас не принято. Человек, который не читает ничего, кроме учебников, имеет ничтожный словарный запас. Но и учебники читают единицы, а потом говорят: «Мы читали, но ничего не поняли». Вместо чтения современный школьник занимается компьютерными играми, смотрит фотографии в социальных сетях и там же сплетничает, набирая фразы, состоящие из жаргонизмов, ругательств, предлогов, союзов и обычных слов, написанных вне законов орфографии, а также праздно гуляет по вечерам с друзьями, посещает дискотеки, слушая там песни, о которых сказано выше, слушает те же песни с помощью наушников. Все это называется словечком «отрывается со вкусом». От чего отрывается, посмотрим. Подобное времяпрепровождение превращает школьника в носителя языка, который в читаемом им тексте узнает служебные части речи, междометия, все остальное ему незнакомо. Человек только потому способен читать быстро, что знакомые ему слова дешифруются быстро, на лету. Я не оговорился: любое чтение – это дешифровка, любой текст – это некая зашифрованная информация. Умение читать предполагает запоминание определенного процента прочитанного – чем больше слов узнано с лета, тем выше процент. Умение механически прочитывать текст, не понимая его, называется функциональной безграмотностью. Довольно значительный процент детей функционально безграмотны, следовательно, прочитать и понять тестовое задание они не могут. Раньше, когда учитель «болтал», у ученика была возможность пополнить свой словарный запас из его речи, и он понемногу начинал читать и понимать лучше. Ведь, по сути, вся наша жизнь – это бесконечное пополнение словарного запаса. К старшим классам ученик достигал определенного уровня. Сегодня учитель не «болтает», и словарный запас учащихся остается на уровне начальной школы. Что такое компьютер? Это большое здание, одно крыло которого занято библиотекой, а в других помещениях стоят игральные автоматы, где-то показывают кино (в том числе непристойное), гремит музыка самого разного качества, есть место, где люди просто сидят и сплетничают, много всяких соблазнов, но в библиотеке пусто, весь народ в других местах. Учитель - библиотекарь книжки перекладывает и скучает. Все новомодные течения в педагогике низводят учителя до роли простого библиотекаря, и это уже привело к катастрофическим последствиям; когда же уйдут на пенсию последние учителя, которые много читали и поэтому умели много и по существу говорить, и их сменит младая поросль, не открывавшая иных книжек, помимо сберегательной, вот тогда, собственно, тему образования можно будет смело закрывать, это уже будет нечто другое. Во-вторых, представим себе, что школьник тестовое задание прочитал и понял, теперь он должен выбрать один ответ из четырех. В реальной действительности человек никогда не имеет возможности иметь под рукой правильный ответ. Из проблем (а их в жизни много) нужно искать выход, не имея подсказок. Другими словами, человек, чтобы выжить, обязан ежедневно выбирать единственный вариант из нескольких миллионов, опираясь на свои реальные знания и на гибкость своего мышления. Наши дети говорят: «Мы не будем делать это задание, потому что в нем нет вариантов ответа». Кого же мы готовим? Беспомощного индивида, который будет тупо ждать, когда ему кто-нибудь что-нибудь подскажет. И чаще всего неправильно. Мы отучаем человека думать. В-третьих, экзаменующийся молчит. Ему не нужно ничего никому доказывать, обосновывать, аргументировать, ему не надо проявлять свою индивидуальность. Только речь способна дать человеку исчерпывающую характеристику, все остальное можно подделать. Отказавшись от обычных «речевых» экзаменов, вузы получат в студенты кого угодно. Результаты уже есть: в телесюжете показывали выпускниц экономического факультета, которые не знали, что такое прибыль. Выводы. Из всех способов проверки знаний учащихся, известных в мировой практике, в России был выбран самый неудачный – тестовый. Под этот способ подогнана система, из-под которой вынут краеугольный камень – язык. Если в ближайшее время Слово не будет реабилитировано, одичание населения примет необратимый характер. Самое интересное, что сочинение, которое вроде бы собираются вернуть, положения не спасет: особенность письменной речи - возможность списывания. Только устную речь нельзя ни списать, ни подделать, ни купить за деньги, ибо мысль не продается и не покупается, как и вдохновенье, продать и купить можно только рукопись (Пушкин).