Дуськино счастье Высокий и худой Андрей Андреевич встретил объятиями на вокзале низенького и худого Евгения Евгеньевича. Они числились друзьями, но давненько не виделись, и вот. Низенький и худой Евгений Евгеньевич приехал в город Х, где жил высокий и худой Андрей Андреевич, по делам крупного банка, в котором служил последние двадцать лет топовым менеджером. Андрей Андреевич, выведав планы друга детства, пригласил последнего к себе на службу, что проходила в бухгалтерии местного царства Мельпомены уже почти четверть века. То есть пригласил его вечером на спектакль. Низенький и худой Евгений Евгеньевич театр не баловал из-за дефицита личного времени после работы: как бы до постели добраться. А потому ступил на порог дома с колоннами с некоторой робостью и каким-то душевным волнением. В голове постоянно крутилась мысль, что, может, и не ходить на этот спектакль от греха подальше. Ну его к черту, а то мало ли что, всякие там актриски ветреные... – Я тебе все чин-чином устроил, – радостно упредил худого Евгения Евгеньевича худой Андрей Андреевич, встретив друга на крыльце театра. – Сидеть тебе в ложе, аккурат у сцены, как самому почетному гостю. Оттуда и любого актера без бинокля очень даже видно, и звук ушей достигает незамедлительно, без всяких там потерь по дороге. Вот на балконе, к примеру, и видно не так, и что там говорят на сцене, бес разберет. Одно мучение. А у тебя: сиди – не хочу. – А сколько сидеть-то? – напрягся худой Евгений Евгеньевич. – Да недолго сегодня, часа два с четвертью, – успокоил друга худой Андрей Андреевич. – А бывает, и по четыре люди отсиживают. Но не все, а те, кто фанатеет от какого актеришки или заснул случайно. – Ладно уж, выдержу, наверное, – тяжело вздохнул худой Евгений Евгеньевич и направился к гардеробу. – Театр-то тут начинается вроде? – Точно, у вешалки, – улыбнулся в ответ худой Андрей Андреевич. И добавил: – Если что, и поспать можешь, в ложе не видно. Только не храпи, актерам такое не нравится, ругаются сразу, бывает, и матом. – Постараюсь. А что за спектакль хоть? – «Касатка» по Толстому. – Про акулу, что ли? – удивился худой Евгений Евгеньевич. – Да нет, про любовь, – открыл двери в ложу худой Андрей Андреевич. Через пять минут в зале погас свет, поднялся занавес, и началось. Под легкую нежную музыку из стога сена, стоявшего на сцене, вылезла дородная девица в холщовой домотканой рубахе до пят и с удовольствием потянулась, громко при этом зевнув. Была она босая, среднего роста, вся какая-то пышная, мягонькая, аппетитная, с растрепанными русыми волосами и огромной волнительной грудью, что колыхалась всею океанической мощью под ее незамысловатой одеждой. Низенький и худой Евгений Евгеньевич открыл в изумлении рот и моментально пропал в водовороте вскрывшихся чувств к восхитительной прелестнице, игравшей роль крестьянской девки Дуськи. Все было в Евдокии хорошо: и бархатистый голосок, и колокольчиковый смех, и розовые пяточки, и младенческие ямочки на щечках, и короткие пухлые пальчики без всякого там модного маникюра. Каждое ее появление в действии заставляло топового банкира судорожно сглатывать слюну и беспрерывно ерзать в кресле. В антракте высокий и худой Андрей Андреевич остановил за руку мечущегося по фойе взволнованного худого Евгения Евгеньевича. – Туалет ищешь? – Дуську хочу! – ошарашил служителя Мельпомены любимчик Гермеса и, ухватившись за свитер, стал его трясти. – Она божественна, она волшебна, она невероятна, она идеальна, как доллар! – Да кто – она? – недоуменно воззрился на друга худой Андрей Андреевич. – Нефертити! – ожег того взглядом топовый банкир. – Какая еще Нефертити? – подозрительно прищурил глаза театральный бухгалтер. – Которая девку Дуську играет, – облизнул высохшие губы худой Евгений Евгеньевич. – А-а, – расслабился худой Андрей Андреевич и принялся отцеплять пальцы худого Евгения Евгеньевича от своего свитера. – Дуняшку, что ли? – Ага. Подведи меня к ней. Сможешь? – Чего ж не смочь, очень даже просто смогу, только после спектакля. – А сейчас? – Не, сейчас нельзя, ты весь настрой ей собьешь, вон как горишь, будто Аполлон. А Дуняше еще второе отделение отыграть надо. – Ну, тогда хоть бинокль дай, – несколько погрустнел худой Евгений Евгеньевич. – Зачем он тебе? – удивился худой Андрей Андреевич. – Там же близко все. – Хочу Дульсинею во всех подробностях лицезреть! – Вот, бери, – протянул через минуту банкиру театральный бинокль бухгалтер. – Только смотри, не утони окончательно. Дуняша-то у нас и впрямь о-го-го! Всего при ней сполна и даже больше. Совладаешь ли, не по весу ведь? – Ох, как сполна, ох, как! – сглотнул слюну худой Евгений Евгеньевич и убежал на свое место. Во втором отделении дворовая девка Дуська два раза степенно выносила самовар на сцену со словами: «Чаю откушать не изволите, господа?», один раз дала ущипнуть себя за задницу какому-то деревенскому прохиндею (и при этом игриво взвизгнула) и один раз гордо пронесла корыто с помоями мимо барыни. И при каждом ее появлении из банкирской ложи раздавались громкие аплодисменты, а за ними следовали восторженные возгласы «Браво!» и «Бис!» Низенький и худой банкир Евгений Евгеньевич Дуняше очень понравился, и уже через месяц она выносила его на руках из ЗАГСа. – Ошибался я, – улыбался на свадьбе высокий и худой главный бухгалтер нового городского банка Андрей Андреевич. – Очень даже по весу оказалось Дуськино счастье. Эйнштейн Иосиф Сигизмундович Сиропчик актером в губернском театре числился замечательным, играл там с молодых времен и почти всегда с неизменным успехом. Аншлаги, букеты с признательными записочками, следы губных помад на щеках – все это каждодневно пребывало в жизни заслуженного лицедея. Исключения выпадали только на сроки болезней, отпусков и ремонта сцены. Ролей всяческих за свою долгую творческую жизнь Иосиф Сигизмундович опробовал немерено – от героев-любовников до царей и богов Олимпа. Да как отыграл, шельмец! Поклонники дарили ему коньяк и водку, виски и портвейн. Поклонницы – что в партере, что на галерке – рыдали от восторга, всякий раз порываясь в конце представления забраться на подмостки и облобызать своего кумира или заключить его в объятия. Да и актриски особо не отставали. Как входили в раж, играя жен и любовниц героя в различных мелодрамах, так и после их окончания продолжали взасос целовать Сиропчика, закатывать ему скандалы, бить пощечины и пытаться уехать к нему домой. Может, такую аферу кому-то и удалось бы в конечном итоге провернуть, если бы не Капа ‒ законная супруга Иосифа Сигизмундовича. Капитолина слыла женщиной строгой, постоянной и решительной. К тому же и веса была солидного, не в пример всем этим комедианткам. Могла и прибить ненароком. Иосю Капа прибрала к рукам еще до его поступления в театр, забрав пьяненьким исхудавшим студентиком из привокзального кафе, где работала на тот момент поварихой, к себе домой. Иосифу у Капы понравилось настолько, что через неделю он сделал ей предложение. С того момента все бытовые заботы покинули Сиропчика раз и навсегда. Правда, вместе с ними исчезла и возможность крутить романы на стороне. Но с этой утратой Иосиф Сигизмундович быстро свыкся, предварительно получив от Капитолины несколько ударов скалкой по голове и заработав от нее же перелом носа и пару десятков фингалов. Капитолина театр не любила, считала его рассадником разврата и являлась туда только по вечерам, чтобы отвезти своего благоверного в семейное гнездо, вырвав его из хищных когтей обожательниц. ‒ Ося! ‒ грубо отталкивала она плечом очередную зазевавшуюся поклонницу ‒ Опять? ‒ Что ты, Капушка, ‒ пьяненько улыбался супруге Иосиф, ‒ и даже в мыслях ни-ни. ‒ Знаю я, какое ни-ни, тебя и на минуту оставить без присмотра нельзя! ‒ выдергивала Капитолина из рук триумфатора цветы и всучала ему взамен пару пакетов, наполненных продуктами, которые успевала купить в супермаркете напротив. ‒ Ты за своей Капой, как за китайской стеной, никакие цунами не страшны, ‒ завидовали Сиропчику его сослуживцы-бобыли. И все бы хорошо, да только вот... Практически от всех дурных привычек отучила своего Осю Капа, но не от спиртного. Тут Сиропчик проявил упорное сопротивление. ‒ Что ты меня последней радости жизни пытаешься лишить! ‒ огрызался каждый раз Иосиф Сигизмундович на попреки жены, что вечно у него по вечерам зенки залиты. ‒ И так полностью под тобой хожу, оставь хоть тут кусочек свободы. Я, к тому же, дома вообще ни грамульки в рот не беру без твоего разрешения. Только и отдыхаю, что на работе, где рюмочку-другую по ходу спектакля в себя опрокидываю. Вот и отстань хоть там. Капитолина и отстала, махнув рукой на последнюю мужнину блажь. Но вот в театре от такой блажи Сиропчика за многие годы откровенно устали. Иосиф Сигизмундович очень даже спокойно мог и на зрителей накинуться в середине последнего акта, находясь под парами водочки или портвейна: ‒ Чего приперлись? Сидите тут, глазеете. На Сиропчика посмотреть? Нравится вам Сиропчик? Ну, смотрите! Где вы еще такого гения увидите?! После подобных отступлений от репертуара администрация впадала в истерику, грозилась лишить Иосифа Сигизмундовича тринадцатой зарплаты, всех премий и бонусов, отстранить от спектаклей и вообще уволить по статье за профнепригодность. Сиропчик винился, на неделю прекращал прикладываться к стакану, но потом все повторялось. Приходилось терпеть и дальше его выходки, понимая, что альтернативы герою-любовнику и царю-батюшке в труппе просто нет. Однако, как только у бога Олимпа наступил пенсионный срок, директор театра Парнас Рожденович Бубашвили тут же пригласил его в свой кабинет и сходу объявил: ‒ Всо, Есиф Сыгызмундыч, твой служба артыста в нашым тэатрэ закончылся, хоть ты и гэний, канэчна. Но, зная тваи заслуги и любов народа, мы тэбя нэ виганяем. Мы тэбя просим пэрэйти в суфлоры. Ты вэсь рэпэртуар как сваи пят пальцев знаэшь, будиш падсказыват из бутки. Нэ спорь, ми тэбэ чэст аказываем. Главным суфлором дэлаем. Согласэн? ‒ Согласен, ‒ дал добро Сиропчик, представив себя, все время проводящим дома, полностью во власти Капитолины. ‒ Вот и замэчатэлно, ‒ обрадовался Парнас Рожденович. ‒ Праводым тэбя на пэнсию, как бога! Паздравым со всэм уважэнием. А чэрэз нэдэлю занымай бутку, она твая. Ужэ сэчас можэш сматрэт новая мэсто. Иосиф Сигизмундович не стал оттягивать процесс освоения нового места работы. Отнес в суфлерскую кабину из своей гримерки любимый стул, подобрал удобную подушку и даже умудрился прикрепить к стене навесной столик под графин с водой. В общем, создал себе максимально приемлемые условия для долгого малоподвижного нахождения в стесненном пространстве. Поначалу за Иосифом Сигизмудовичем оставили почти такую же зарплату, что он получал в актерах, но с условием ежедневной озвучки текстов. ‒ Будешь начитывать все мои сложные пьесы, ‒ наставлял его главреж Сакалаускас. ‒ Но ничего, Есеф, ты ‒ человек опытный, почти весь репертуар наизусть знаешь, справишься. ‒ Мишка, все будет нормалек с моей стороны, ‒ чокнулся с Миндаугасом фужерами Сиропчик. ‒ Главное, чтобы актеришки повторяли правильно, а так, ноу проблем. ‒ Особое внимание нашей приме Афродите Снежной. ‒ Фроське, что ли? ‒ Ну да, Афродите. Ты же понимаешь, за ней стоит Парнас Рожденович, поэтому сбоев быть не должно, от этого и наш гонорар зависит, и наше место. Память у нее короткая, роли не запоминает, что будешь ей в уши вдувать, то и в зал улетит. ‒ Да знаю я эту Снежную, как облупленную, не раз вместе на сцену выходили. Мозгов никаких совершенно. Я этой дуре и во время спектакля постоянно ее текст наговаривал. Бездарная пустышка. ‒ Т-с-с! ‒ опасливо покосился на дверь Сакалаускас. ‒ Может, мозгов у Афродиты и нет, зато Парнас Рожденович есть, и формы какие! Пальчики оближешь. На нее мужики из прокуратуры и следственного комитета ходят. Сам губернатор букет присылает, так что... ‒ Это конечно, формы у нее волнительные, почти как у моей Капы, тут не поспоришь. Ей бы на рынке торговать, цены б бабе не было. ‒ На рынок ее нельзя, ‒ улыбнулся главреж. ‒ Складывает плохо, проторгуется. ‒ Судя по ору из бухгалтерии после выдачи зарплаты, со счетом у нее все в порядке, ‒ еще раз чокнулся с Сакалаускасом Иосиф Сигизмундович. ‒ Да ладно тебе, Есеф, пусть играет, жалко, что ли. Твое дело теперь ‒ подсказать вовремя, а не рядом с ней на сцене прыгать, ‒ закусил коньячок ломтиком лимона Сакалаускас. Через пару месяцев Афродита Снежная ластилась к директору Бубашвили: ‒ Ой, Парнасик, какой ты шутник, оказывается. Сиропчика в конуру, как дворнягу какую загнал. Там ему самое место оказалось. Еще б на цепь посадил, вообще прикольно было б на него смотреть. Ав-ав. ‒ Гы-гы-гы! ‒ заржал Парнас Рожденович. ‒ И мыску пэрэд мордай паставит. Гы-гы-гы. ‒ И косточку туда положить. ‒ Гы-гы-гы. ‒ Люблю тебя, Парнасик, ‒ чмокнула в залысину директора Афродита. ‒ И я тэбя, Арфочка, ‒ расплылся довольной улыбкой Бубашвили. ‒ Знаешь, Парнасик, мне теперь в сто раз лучше играется, когда Сиропчик в будке сидит. Я и слова не зубрю, и перегар его не нюхаю. ‒ А я тэбэ, Арфочка, всэгда гаварыл, что Есиф ‒ гэний. Он что на сцэнэ, что пад сцэнай адынакава харош. ‒ Хи-хи-хи, шутничок ты мой. ‒ Шютка-шюткой, но тэбэ же лэгчэ стало, да? ‒ Легче, золотце мое, намного легче. Спустя еще месяц прима-актриса жаловалась директору: ‒ Парнасик, Сиропчик пьет, паразит. Я к концу спектакля сегодня уже задыхаться стала от его перегара. Сначала на партнера подумала, что он на грудь принял для смелости. Боится меня обнимать на сцене. Но нет, не воняло от Безрукавкина. Подошла к будке специально, а оттуда разит, как из помойки, и глаза у Сиропчика красные. ‒ Харашо, пупсык, я с ным пагавару завтра, сдэлаю внушэний. ‒ Сыгызмундыч, нэ пэй, да? ‒ выговаривал Бубашвили стоящему перед ним суфлеру, утопая в директорском кресле. ‒ От тэбя пэрэгар на вэс тэатр, слюшяй. Афрадыта задыхается уже савсэм, скора отравится, ты этого хочеш? ‒ Я не пью, Афродита наговаривает. ‒ Э, Есиф, знаю тэбя, ‒ развел руками Парнас Рожденович. ‒ Прэмию нэ дам, оклад заныжу, еслэ паймаю. Следующим вечером почти сразу после второго антракта из суфлерской будки раздался такой мощный храп, что актриса Снежная аж вскрикнула от испуга, а публика разразилась безудержным хохотом и устроила бурные овации. ‒ Сыропчык, ты алкач, да? ‒ в ярости вышагивал вдоль своего стола Парнас Рожденович, злобно посматривая в сторону виновато сидящего на стуле Иосифа Сигизмундовича. ‒ Ты нэ можеш бэз водки, да? Ты спэктаклю чут нэ сорвал вчэра, храпэл на вэс зал! Чэго малчыш? На пэнсию савсэм захатэл? Гавары. ‒ Я не пил, ‒ пробубнил в ответ Сиропчик. ‒ Устал просто, постановка очень длинная, вот и уснул. С кем не бывает. ‒ Какой ‒ устал проста? ‒ поразился Бубашвили. ‒ Какой ‒ уснул? Какой эщо ‒ с кэм нэ бывает? Са мной нэ бывает. Нэ пил он! Я сам лычно графын твой нухал и стакан тожэ. Водку пил! ‒ Враги, ‒ еще тише проговорил Сиропчик, ‒ завистники. Они подлили. ‒ Какой ‒ враги? ‒ опешил Парнас Рожденович. ‒ Какой ‒ завыстныки? Ты эщо скажи, что это Афрадита тэбэ водку налила. ‒ Не знаю, не видел, может, и она. Та еще штучка, ‒ прошептал суфлер, упорно глядя под ноги. ‒ Ты что, савсэм идыет? ‒ заорал Бубашвили на бедного Сиропчика. ‒ Ты эщо скажи, что это я тэбе чачу налывал. Вот что, Есиф, эщо раз уснеш на работа, потом будэш дома досыпат вмэстэ с Капай навсэгда. Понэл мэня, да? ‒ Понял. ‒ Ну и атлычна. А пака за табой началнык пажарной слюжбы Падкарытав прысмотрыт. Будэт пэрэд работай графын твой нухат и карманы сматрэт. Месяц Сиропчик держался, ходил трезвым и хмурым. То ли жесткий контроль Подкорытова повлиял на суфлера, то ли перспектива остаток жизни провести исключительно в обществе Капы, но от Иосифа Сигизмундовича теперь совершенно не пахло алкоголем. ‒ Маладэц, Есиф, заслужыл прэмыю, ‒ вручил персонально Сиропчику бонусный конверт Бубашвили. Но уже через день раскрасневшаяся Афродита влетела в директорский кабинет и с ходу заорала: ‒ Парнасик, выгони немедленно эту дрянь из театра! Или он ‒ или я! ‒ Что опят случился, дарагая? ‒ Эта скотина снова напилась и... ‒ разрыдалась актриса, уронив голову на стол. ‒ Опят захрапэл? ‒ нахмурился Парнас Рожденович. ‒ Хуже. ‒ Что эщо ‒ хужэ? ‒ Дурой меня обозвал безмозглой. ‒ И ты павэрила, голуб мая крылатая? ‒ О чем ты говоришь, Парнас? ‒ слезы тут же исчезли на лице Снежной, превратив ее в холодную королеву. ‒ При чем тут ‒ поверила? Он меня при всех актерах оскорбил, весь зал слышал, хохотал, хлопал, «браво» кричал. Выгони его! ‒ Успакойся, мой лубов, сэйчас выганю. Разъяренный Парнас Рожденович бросился в суфлерскую. Виновника скандала на месте не оказалось, и директор накинулся на Подкорытова: ‒ Гдэ этот свыня? ‒ Домой убежал, как только закрыли занавес. ‒ Пяный? Как мог напытса! Ты куда сматрэл? Карманы провэрал? Графын нухал? ‒ И проверял, и нюхал, не было спиртного. ‒ В пэрэрыв в буфэт хадыл? ‒ Никуда не ходил, в будке сидел. ‒ Тагда как? ‒ Не знаю, ‒ пожал плечами Подкорытов. ‒ Завтра все абыщи, провэр каждый щолка. Глаза с нэго нэ пускай. Вернувшись в кабинет, Бубашвили нашел там успокоившуюся Афродиту. ‒ Выгнал? ‒ Нэт. Нэ был его, дамой удрал. ‒ Завтра выгонишь? ‒ Сразу нэ магу, Арфочка, нада паймат, как на работэ пьет, ‒ виновато поцеловал ручку своей пассии Парнас Рожденович. ‒ Эсли бы на рынке работал у мэня, кагда я там дыректар биль, в одын сыкунд уволил би. И штраф эщо дал, и в морду. А тут нэ магу, интэлэгэнсыя, чорт ее. Две недели кряду Сиропчик являлся в театр трезвым, а покидал его, что называется, на бровях, но обнаружить тару, из которой он пил, так и не удавалось. Его обыскивали, не пускали в буфет, отслеживали каждую его встречу с работниками театра, ‒ все впустую. Результата по выявлению алкоголя не было, а перегар был. ‒ Назначаю прэмию, кто Сыропчыка с бутилкай паймаэт. Тры аклада и бонус, ‒ пообещал Бубашвили. Восьмого марта играли «Чайку». В финальной части Снежная в роли Нины Заречной эмоционально признавалась Константину Треплеву со слов Сиропчика, доносившихся из суфлерской: ‒ Я мелочная, ничтожная актриска, играю совершенно бессмысленно. Я не знаю, что делать с руками, они у меня, словно грабли, сами по себе. Так и не научилась стоять на сцене, владеть голосом, память никакая, все по подсказке.