Меня давно уже мучает, не дает покоя... сослагательное наклонение. Что было бы, если бы не Господин Великий Случай? Как из хаоса и случайностей получается некая системная упорядоченность? Случайная закономерность или закономерная случайность? А ведь вся наша жизнь, да и практически всего сущего, подчинена этому.
С давних пор, с детства или ранней юности, меня волновал вопрос: ну как это два разных человека, мужчина и женщина, вдруг становятся мужем и женой? Как возникает между ними любовь и взаимосимпатии? Как они находят друг друга? Вдруг, ни с того и ни с сего? Или все же...
Кто-то жил рядом, не обращая особого (или даже никакого) внимания, и вот на тебе: слюбились, стали мужем и женой. А от этой любви родились дети, да не просто абстрактные человечки, а конкретные: скажем, Витя, Вова, Таня, Рая... А если бы не встретились их родители, а нашли бы себе иную пару? Где бы были эти конкретные Витя, Вова, Таня и Рая? Ведь их бы вообще на свете не было, а жили бы совершенно другие люди!
И так ведь – со всем человечеством! Не сойдись на перепутье двое – и уже не было бы от них конкретных потомков. А у их потомков, допустим, того же Вити, не было бы детей Ярославы и Насти, внуков Николки и Алены, а могли бы быть абсолютно другие дети и внуки, как и у Вовы не было бы Алеши и Лены, а от Лены – внуков Маши и Насти, от Алеши – Сонечки и Степашки...
Что и говорить – мир тесен!
И так ли уж все происходит спонтанно или Кто-то все же руководит этой упорядоченностью?
На нашей грешной планете в данное время проживает более семи миллиардов человек, совершенно разных индивидов. А ведь не будь этого самого Господина Великого Случая, все эти семь миллиардов конкретных людей могли бы быть абсолютно иными! И все у них могло бы быть совершенно иным...
И я осознаю, что вполне могло случиться так, что меня вообще бы не существовало. А если бы и существовал, то жизнь моя могла бы уже давно и неоднократно прерваться... Кто-то же меня хранит уже 70 лет! Кто-то ведет по жизни! И сколько еще длиться такому моему случайному (или все же закономерному) бытию?
Парадоксы, парадоксы...
Как там у нашего классика Александра Сергеевича: «И гений, парадоксов друг»?
Вот и попробую я изобразить здесь несколько таких гениальных парадоксальных или закономерных случайностей.
Начну с родителей – мамы Евдокии и отца Степана.
Мама родилась в 1932 году в семье раскулаченных. Еще в 1930-м семью сослали из нынешней Новосибирской области в Нарымский край, под опеку Пудинской спецкомендатуры. Места эти были глухими, практически незаселенными, отрезанными бездорожьем и непроходимыми просторами Васюганских болот. На территории Пудинской спецкомендатуры, размером в четверть всего Кузбасса, как черт репу насеял, было разбросано с десяток стойбищ полуоседлых охотников-аборигенов или беженцев-староверов.
Сюда-то и решила советская власть первоначально сослать на выживание неугодных ей трудяг-крестьян. Помимо Пудинской, в печально известный Нарымский округ входило еще с пяток спецкомендатур.
Лет шесть назад в составе кузбасской делегации писателей и бывших сотрудников милиции мне довелось побывать в Томске на Дне памяти жертв политических репрессий. В центре города есть мемориальный комплекс: ухоженный сквер и музей «Следственная тюрьма НКВД». От тюрьмы впечатление жуткое! В одном из залов этого музея, прямо на полу, изображена карта Пудинской спецкомендатуры. Я сфотографировал ее, а дома подсчитал, сколько на ней было населенных пунктов, образованных «на голой кочке» ссыльными. Оказалось, 63! Теперь из них осталось лишь семь, в том числе Пудино, Калининский, Останино, Лушниково. А тогда Пудинская спецкомендатура насчитывала порядка десяти тысяч сосланных правлишенцев, сначала из ближайших регионов Сибири, а потом уже и со всего СССР. Случай? Еще какой!
Только в одном моем родном Красном Яру (находился в двенадцати километрах от Пудина) в середине 50-х годов было примерно 50 дворов ссыльных. И в них проживали люди аж десяти национальностей: русские, украинцы, белорусы, молдаване, болгары, поляки, евреи, греки, латыши, литовцы.
Как я отметил прежде, мама наша родилась уже в ссылке, в четырех километрах от райцентра (и комендатуры) Пудино. Родилась двойней. Вскоре ее мать (а моя бабушка Степанида) умерла от цинги. И ее отец (а мой дед Абакум) решился отдать одну из малолетних девочек (Дусю) хорошим бездетным знакомым Ивановым – Якову Андреевичу и Анастасии Ивановне, тоже сосланным из их же местности. Так и прижилась наша мама в этой приемной семье в Красном Яре, изредка видясь со старшим братом Сашей и сестрой-близняшкой Валей, жившими в Калининске.
Мой отец (и будущий мамин муж) Степан родился в 1927 году в семье обрусевших болгар далеко от Сибири – в теплой и солнечной Бессарабии, в селе Владичень Измаильской области. Через неширокий лиман, напротив, располагался городок Болград, где в двухэтажном кирпичном доме жил чиновник городской управы Павел Манолов. Тогда эта часть Бессарабии относилась к Румынии. Похоже, Степан никогда и не задумывался над тем, что где-то в холодной Сибири уже создан «рай» для ссыльных – Нарымский. Да и его родители – отставной военный Федор Афанасьевич и учительница гимназии Прасковья Павловна, урожденная Манолова, – даже представить не могли, как круто изменится вскоре их жизнь...
В 1940 году (по пакту Молотова – Риббентропа) Бессарабия вернулась в состав СССР и административно относилась уже к Одесской области Украины. Отца Степана, Федора Афанасьевича, накануне большой войны, 12 июня 1941 года, арестовали, припомнив ему службу у Деникина (а он был потом и в рядах армии Тухачевского, попал в польский плен), регулярные военные сборы офицеров-резервистов у румын и принадлежность к либеральной партии. Короче, весь набор антисоветчика. И тут же скорым судом осудили по статье 58.4. А далее – сталинские лагеря на Северном Урале, в Ивдельлаге – рядом с гиблым мистическим местом, которое позднее получило название перевал Дятлова... И ладно бы он был наказан – будто даже «по заслугам»; а как же: воевал против красных, потом был «мироедом», имея во Владичени на берегу лимана два гектара виноградников и собственный саманный дом. Однако советской власти покарать одного Федора показалось маловато. А жена-то его кто? Интеллигентка, бывшая учительница физики и математики в гимназии? А муж да жена – одна сатана! Значит, и ее – пусть не в лагерь, так на бессрочное поселение в Сибирь! Куда ж еще?
Суд Одесской опертройки состоялся уже 13 июня 1941 года. И Прасковья Павловна вместе с двумя сыновьями – шестнадцатилетним Анатолием и четырнадцатилетним Степаном – с клеймом социально
опасных элементов, лишенные гражданских прав, отправились на спецпоселение, безвыездно в Нарымский край. На сборы, с минимумом одежды и утвари, им отвели всего несколько часов. И никаких апелляций с обжалованиями.
К голодной зиме военного 1941 года оказались они в Красном Яру – заболотной деревушке Пудинской спецкомендатуры Нарымского округа. На зиму приютила их в бане по-черному семья Ивановых с приемной дочерью Дусей. Так и пересеклись пути Евдокии и Степана. Но это было только еще начало... Между ними возрастная разница в пять лет. А поди ж ты – со временем слюбились, дело дошло до свадьбы. И в 19 лет у мамы появился первенец, то есть я. А следом еще трое, едва ли не погодками. Так что в 24 года у мамы было нас уже четверо! Как она потом шутила: родила четверых за одну пятилетку!
И понеслись цепи случайностей, сначала общие для всех четверых, а потом уже у каждого и по отдельности.
Гражданского союза-брака между мамой и отцом (а таковым и было их сожительство, пока не родилась младшая Рая и они не зарегистрировались официально) могло и вообще не быть.
Дело в том, что мама наша еще в подростковом возрасте несколько раз чуть не погибла. Кажется, году в 1947-м их группой из пяти человек обязали сопровождать (гнать) гурт скотины до самого Томска. А это – по бездорожью – километров восемьсот, не меньше. Попутно – еще и пасти этих коров, телят, овец, чтобы был привес на сдаче. Не имея хорошей обуви и одежды, ночуя где придется, мама простудилась и практически обезножела, не могла уже идти самостоятельно. Вот ее и оставили поправить здоровье на попечении добрых людей в одной из попутных деревушек. Оклемалась с Божьей помощью. И, кстати, уже там, в той деревушке, ей предлагали остаться жить и работать, подыскав и жениха.
Однако мамой будто кто руководил. Она решилась пойти вдогонку за своими. Одна, по бездорожью, без спичек и нормальной еды. Ведь могла же и вообще остаться навеки где-нибудь в урмане, заболев повторно...
Был, был и у нее свой ангел-хранитель. Не дал сгинуть. Почти три месяца длилась эта борьба за выживание. Догнала своих уже едва ли не в Томске.
А из Томска ее дядя Кеша (младший брат родного отца), учившийся в то время в партшколе, отправил поездом в Новосибирск, к брату Александру. И могла ведь она и в Новосибирске остаться, получить паспорт, прописаться, устроиться на работу. Выйти замуж за кого угодно...
Могла мама расстаться с жизнью и на обратном пути, когда ранней весной возвращалась домой в Красный Яр, сбилась с пути в заснеженном болоте и осталась на ночь без крова и огня... Очень даже могла. И не было бы тогда никакого семейного союза со Степаном. И все мы четверо просто-напросто и на свет бы не появились. И никто бы о нас не знал, как и мы друг друга...
А случайность ли, что отец наш, пойдя на Пасху с напарником в лес заготавливать дрова, попал под рухнувшую березу? Напарник остался живым, а отца через два дня, на 1 мая 1965 года, не стало...
Я часто думаю о том, что, останься отец в живых, и у всех нас могла сложиться совершенно иная судьба. Ну, к примеру, могла наша семья уже через год-другой уехать в Молдавию (бывшую Бессарабию), куда отец намеревался вернуться. Как это сделал его старший брат Анатолий, переехав с семьей (матерью Прасковьей, женой Натальей и тремя детьми) из ссыльного Пудина еще в 1961 году.
Увы и ах... А может, все и к лучшему...
А мама наша до сих пор жива, отметив в марте 2020 года свое 88-летие. И живет на своей малой родине: помотавшись по Сибири (Куйтун, Томск, Новокузнецк, Красноярск, Кемерово), вернулась в свой первородный Калининский...
Еще парадокс и цепь случайностей. С братом моим младшим Володей.
Будучи моложе меня на полтора года и окончив Пудинскую среднюю школу двумя годами позднее, не без моей рекомендации поступил он на режиссерское отделение того же института, где и я учился, – Кемеровского института культуры. Так что еще на полгода (осенью-зимой 1970/1971) была у нас с ним почти одна и та же путь-дорожка. Правда, учились мы на разных факультетах, но жили в одной комнате студенческого общежития.
А далее – парадоксы судьбы. По крайней мере, для него.
Была в то время в институтах, подобных нашему, на творческих специальностях не очень добрая практика: набирать студентов с запасом. То есть для последующей «выбраковки» не справившихся, по мнению преподавателей, с учебной программой. Вот и попал мой брат к такому руководителю курса по специальности, который не усмотрел в нем задатков будущего режиссера самодеятельного театра. (А вообще к концу учебного года этот «педагог» освободился от половины их группы, оставив на курсе всего 17 человек из 35.) Только один семестр и проучился Володя в этом институте...
Зато был потом и автодорожный техникум, и строительный институт в Томске, и работа на руководящих должностях дорожно-строительных организаций в Иркутской области и Красноярском крае...
А после отчисления из Кемеровского института культуры вернулся Володя домой, к маме. Засел за руль колесного трактора «Беларусь» (благо школа вместе с аттестатом зрелости выдавала и удостоверение «тракториста-машиниста широкого профиля») и проработал в совхозе «Пудинский» до весеннего призыва в армию.
А вот тут-то и поджидал его поразительный, парадоксальный случай!
Призвали Володю на службу в ряды СА из мест ссылки нашего отца, Пудино, да в десантные войска. И куда бы вы думали? В тот самый городок Болград – откуда были высланы наша бабушка Прасковья Павловна с сыновьями Анатолием и Степаном!
И смотрел наш Володя едва ли не из окон казармы и КПП своей части (воздушно-десантного полка Свирской дивизии) на двухэтажный кирпичный дом своего прадеда – Павла Манолова. А через лиман, во Владичени, все еще стоял дом деда Федора, сгинувшего в 1942 году в Ивдельлаге и реабилитированного впоследствии за отсутствием состава преступления.
И жил еще во Владичени младший брат деда Федора – чичо Ваня со своей женой Дорой и сыном Михаилом.
И ходил Володя по тем же самым улочкам Болграда, как некогда хаживали наши прадед, дед с бабушкой, наш отец со своим братом... И любовался в умилении на ту самую церковь, в которой венчались в 1923 году Федор Афанасьевич Арнаутов и Прасковья Павловна Манолова. И бегал в самоволку на богатейший болградский рынок («Привоз», как и в Одессе), покупая там дешевые жерделы, жареные семечки или пропуская втихушку стаканчик самодельного терпкого вина каберне...
А бывая во Владичени у гостеприимного чичо Вани, дегустировал его вино с фамильными секретами, хранящееся в восьми 350-литровых дубовых бочках... Случалось, ездил он в увольнения и к дяде Анатолию, что жил в своем уже доме в городке Вулканешты в восемнадцати километрах от Болграда.
Такие вот изгибы судьбы, совпадения и перекрестья.
И это лишь одно из многочисленных доказательств, что мир тесен.
Теперь о себе любимом...
Опустим цепь случайностей из детства и школьных лет, когда мог (да не случилось) и утонуть неоднократно, и разбиться при падении с кедра, и быть застреленным из отцовского ружья...
Хотя на ружье, пожалуй, коротко остановлюсь.
А было так. Отец очень любил охотиться, благо дичи в то время в наших местах водилось предостаточно. Обычно он охотился с тозовкой – мелкокалиберной винтовкой. А тут откуда-то у него появилось гладкоствольное ружье. Однажды он пришел с охоты и забыл его разрядить. А собираясь в очередной раз поохотиться, занес это ружье в избу почистить ствол. Мне было уже лет шесть, я сидел за столом на лавке, у окошка. И отец решил прицелиться на свет окна, взведя курок ружья. Так случайно я и попал в прицел. Еще секунда – и точно не остался бы в живых. Но, видать, и впрямь есть у меня ангел-хранитель! Он-то и отвел ствол ружья в сторону, на 90 градусов. Раздался оглушающий выстрел – в стену. Посыпалась штукатурка из вывороченной зарядом дыры размером в кулак... Как же перепугались все мы, находящиеся в то время в избе! И сколько было потом брани в адрес отца со стороны мамы и бабушки! Да он и сам, наверное, переживал больше всех.
Еще о ружье. В пору детства было у меня два дружка. У одного из них оказалась тозовка старшего брата-геолога, нелепо погибшего в экспедиции. Пошли эти мои дружки зимой на охоту. И уж не знаю как, но дошло там у них до того, что младший согласился встать под выстрел. Не в него самого, а в шапку, что была на его голове. А у старшего, хозяина винтовки, хватило ума и смелости выстрелить. В шапку-то он попал, да только пуля царапнула и кожу на голове «мишени». Случайность? Повезло обоим, что младший не погиб? Может, и так... Да только стрелявший лет через восемь сам себе приговор привел в исполнение: повесился. А «мишень» живет до сих пор, хотя тоже имел много возможностей покинуть этот мир...
Помню еще и такое, когда мне было всего лет пять-шесть. В самом конце лета или начале осени. Был сильный урожай шишек на кедрах. Вот отец и взял меня с собой за шишками. И недалеко совсем. Переплыли мы на обласке речку Чузик. Метрах в двухстах от берега стояла кедра (это дерево у нас называли исключительно в женском роде), усыпанная крупными, созревшими уже шишками. Я шел за отцом, продираясь по зарослям колючих кустарников и крапивы. Мало того, появилось полчище комаров. Они нещадно кусали меня, и я хныкал. Тогда отец, перед тем как лезть на дерево, посадил меня в мешок, который мы взяли под шишки, наглухо завязал его сверху и поставил под кедру.
Уже потом он рассказывал мне, что сначала сбивал шишки с нижних сучьев, а потом взобрался на самую верхушку, где плоды всегда бывают самыми крупными. Кедр, как известно, дерево хрупкое. Вот и обломилась верхушка под тяжестью отца. И того лишь чудо спасло: мог упасть и разбиться насмерть... И что бы тогда сталось со мною, сидевшим в завязанном мешке?
Или вот еще случай. Тоже с отцом.
Когда мне исполнилось десять лет, родители переехали из Красного Яра поближе к Пудину, в Калининский. А бабушка все не хотела расставаться со своим обжитым местом и домом. И мы, ребятня, обычно все лето проводили у нее. Отец и особенно мама частенько наведывались в Красный Яр. Однажды в конце лета отец посетил Красный Яр по делам работы: он тогда был бригадиром в Калининском отделении совхоза «Пудинский», куда входили и фермы с полями Красного Яра. Да припозднился.
Туда он приехал на своем велосипеде, у которого я, пока отец находился в избе бабушки, умудрился сломать раму. Ехать на нем обратно, естественно, отец не мог. До Калининска от Красного Яра было восемь километров. Пешком идти далековато. Вот он и договорился с трактористами, работавшими в Красном Яру на силосовании, что после смены они возьмут его к себе в кабину и отвезут домой. Кабина в тракторе «Беларусь» маленькая, не рассчитанная на пассажиров. Ну, двое еще куда ни шло, а втроем совсем тесно. Мало того, как на грех, подвернулась трактористам и еще одна попутчица – молодая вдовушка. Вот те и оказали ей предпочтение. Пришлось отцу остаться ночевать в Красном Яру. К тому же начался сильный ливень.
А когда наутро отец все же пешком подался обратно, неподалеку от своей деревни, в омутке речки Первая Николка увидел такое, что волосы поднялись дыбом! Вверх колесами в воде лежал трактор со сплющенной кабиной. И все люди, находившиеся в ней, были раздавлены... Трактор тот, потеряв управление, юзом скатился с расквашенной ливнем глинистой дороги и перевернулся, погребя под собой всех троих...
А теперь, нагнав жути, перейду к более мажорному. Но все к той же нескончаемой цепи случайностей.
В старших классах меня особенно стала занимать история. И к окончанию школы у меня не было сомнений в выборе, кем стать. Конечно же, историком. Точные науки и техника меня совершенно не интересовали. В медицину мне идти было противопоказано, поскольку с детства я всегда боялся крови и одного только вида открытых ран. Стать агрономом или иным работником сельского хозяйства, с ранних лет имея перед глазами пример отца, я не хотел: это что же, всю жизнь «быкам хвосты крутить»? О преподавании литературы, а тем более о литературном труде я и помыслить не мог, считая, что это – удел небожителей.
Итак – история, или загадочная археология.
Поступить я хотел на исторический факультет Новосибирского педагогического института. В Новосибирске жил и работал мамин старший брат, и это тоже повлияло на выбор. А поскольку память у меня в то время была весьма цепкая и школьный предмет история был любимым, о каком-то провале на вступительных экзаменах не могло быть и речи. Тем не менее я не позволял себе расслабиться и, живя в Новосибирске у дяди Саши в однокомнатной коммунальной квартире, готовился к экзаменам весьма серьезно.
Первым был экзамен по истории. Члены приемной комиссии не требовали от абитуриентов знаний, выходящих за пределы школьной программы. И это первое испытание я прошел с успехом и оценкой «отлично». Сочинение тоже написал неплохо, получив четверку. А вот устный экзамен по литературе и русскому языку меня подвел. Точнее, подвела моя самоуверенность и расхлябанность. Вопрос по литературе меня нисколько не смутил, я знал, что могу на него ответить. А вот русский язык... Даже сейчас, спустя пятьдесят лет, помню то четверостишие, в котором нужно было расставить знаки препинания, найти главное предложение и второстепенные.
Вот это незабвенное четверостишие поэта Алексея Суркова:
Сегодня старый маленький вокзал, Откуда путь лежит к финляндским скалам, Мне молчаливо повесть рассказал О том, кто речь держал перед вокзалом.
Стишок-то по нынешним моим литературно-писательским меркам совсем никудышный – и по содержанию, а особенно по идеологии. Но тогда – как же! Ведь в нем был намек на гениального кормчего, самого Ленина!
И вот этот самый «вокзал», точнее, его определение и оказались для меня роковыми. Я попал в ловушку. Знаки препинания расставил верно. Правильно назвал и основное предложение, и одно из придаточных. А вот про второе («откуда путь лежит к финляндским скалам») сказал, что это – придаточное предложение обстоятельства места. А оказалось – придаточное определительное, поскольку отвечает на вопрос «какой?». И из-за этого мне поставили всего три балла!