И теперь, разговаривая с ней по мобильному телефону, я её именно так и воспринимал. Как свою приятельницу, не более того.
- Нет, Аня, не получится, – ответил я уже окончательно на её настойчивый, несколько раз произнесённый уже до этого вопрос: «Смогут ли они у меня остановиться?». – Ко мне должны приехать гости, с которыми мы договорились заранее, - соврал я.
- Жаль, - обескураженно и как-то беспомощно, что так было не свойственно ей, - ответила она. – У тебя там, на горе так здорово. Такой вид чудесный. Придётся в гостинице в посёлке устраиваться. Где кругом коровы, коровьи лепёхи с соответствующими запахами, собаки, грязь и люди…
Людей она поставила в конце своего перечня. После коров, собак, «лепёх» и даже грязи. Ибо только человек может так нагадить другому человеку, что никакому животному и не снилось.
- А у меня сегодня день рождения, - не очень весело сказала Анна, когда мы после службы вышли из храма и остановились неподалёку от него, пока её подруги, задержавшись в свечной лавке, покупали там какие-то книги. – И хотя ещё один очередной прожитый год это не повод для веселья, но тебя я видеть рада. Буду считать, что это мне подарок к дню рождения. А то могли бы ведь и не встретиться вовсе.
В тоне её голоса, во взгляде, в каком-то кротком поведении проклюнулось что-то от той, прежней Анны. И я, испугавшись этого наваждения, узнавания её желанной и любимой, чуть грубовато спросил:
- И сколько же тебе стукнуло, если не секрет?
- Посчитай. Ты старше меня на двадцать три года. Когда я родилась – ты уже закончил институт. Впрочем, мне ещё «не стукнуло», как ты выразился, потому что я родилась в двенадцать часов дня.
Мысленно я подсчитал, что ей, значит, сорок лет. А вслух, стараясь быть непринуждённым и весёлым, сказал:
- О, сударыня, - значит вам не менее ста лет! Ибо я уже такой древний.
- Обидеть хочешь? Или так, беззлобно шуткуешь? – совсем не раздражённо, а скорее устало спросила Анна.
- Комплимент хотел сделать, - ответил я. – Поскольку после ста – уже вечность. А для вечности ты весьма неплохо выглядишь.
- Когда-то ты говорил, что я выгляжу очень хорошо и даже сногсшибательно.
- Ну, когда-то… Мало ли что было когда-то….
- А ты не меняешься, - внимательно взглянув на меня, сказала Анна. – Всё такой же.
- Какой?
- Загорелый. Мускулистый. Веселый. Глаза блестят и голубеют.
Не знаю, говорила ли Анна правду. Сама она, надо сказать, за то время, что мы не виделись, изменилась. И, увы, не в лучшую сторону.
В углах рта появились скорбные складки. Бездонный, как казалось прежде, омут зелёных глаз уже не был опасен и не выглядел таким уж бездонным, словно обмелел. И в эти обмелевшие глаза теперь не страшно было заглянуть. И ещё, чувствовалась в ней некая преждевременная усталость, словно мы с ней обменялись возрастом.
- А ты, Аня, что-то неважно выглядишь, - с искренним сочувствием сказал я. – Работы много?
- Много. Причём часто бестолковой, совсем ненужной, – с каким-то безразличием ответила она. – Но, впрочем, наверное, дело не в этом. А в том, что радости жизни не стало. Вот в чём беда. – Послушай! - вдруг оживилась она, - сегодня ведь макушка лета, его середина, некий, так сказать, Рубикон. А «лето – эта маленькая жизнь…», как поётся в песне Олега Митяева. У нас есть вкусная еда, вино. Надеюсь, ты не будешь возражать, если мы отметим мой день рождения у тебя? Не хочется, понимаешь, устраивать праздничный обед в гостинице с видом из окна на неказистые деревенские сараи и общественный туалет. Тем более что ты сказал, что к тебе никто не приехал. Посуду мы потом всю перемоем и всё приберём, не беспокойся. – Поспешно проговорила Анна, по-видимому, уловив в моём лице недовольство.
- А я и не беспокоюсь. Я вообще в последнее время стараюсь ничем особо не озадачиваться, - ответил я. - Но, увы, при всём моём желании собраться у меня не получится. Потому что в час дня мы собираемся у моего соседа Евгения Яковлевича Серебрянникова, отметить 110-летний юбилей Сергея Яковлевича Лемешева. Если ты с ним договоришься о своей компании – присоединяйтесь. Думаю, он возражать не будет.
- А ты не смог бы с ним поговорить?
- Нет. Это ведь не моя территория…
31 июля 2012 года. Вторник. Порт Байкал. 10.50.
- …Ты как будто сердишься на меня за что-то, - задумчиво проговорила Анна, раздражённо махнув рукой своим спутницам, уже вышедшим из храма и какое-то время стоящим в некотором отдалении от нас на зелёной, заросшей душистой аптечной ромашкой дорожке, ведущей в деревню, и всем своим видом словно показывающим, как им надоело её ждать. И взмах её руки в данном случае мог означать только одно: «Идите. Я догоню». – Я вроде бы этого не заслужила, - увидев, как её подруги побрели вниз, вновь обернулась ко мне она.
- Аня, ты очень славная девушка. И поверь, я к тебе совсем неплохо отношусь. Но я больше не люблю тебя, вот в чём дело. Впрочем, как и ты меня, наверное. Следовательно, - я старался говорить искренне, - не стоит больше блуждать в саду былых сновидений, в котором нам обоим было когда-то хорошо. Ведь невозможно дважды войти в одну и ту же реку, как утверждают философы. Всё в прошлом, в мире иллюзий. Причём надеюсь, что утраченных.
- А я сегодня с утра творчеством занималась, - словно не слушая меня и глядя теперь на синюю ширь Байкала, снова невесело проговорила Анна, достав из кармана лёгонькой куртки и передавая мне сложенный вчетверо тетрадный листок бумаги. – Пообещай только, что прочтёшь, что там написано, когда мы уедем!
- Обещаю. И даже, как юный пионэр, торжественно клянусь! – попробовал я хоть немного разрядить обстановку. – Ну, я пошёл. Мне ещё надо до визита к Женьке успеть супчик какой-никакой сварганить.
- Пойдём вместе. Попробую переговорить с твоим соседом.
У крыльца моего дома мы расстались. Анна пошла дальше, а я вошёл в дом.
Готовя на веранде супчик - на завтра и послезавтра и, в общем, на сколько хватит, я увидел в своё «телеокно», как через короткое время возвращаясь от Женьки, Анна перешла с его участка на мой (между нами нет забора), собрала на небольшой полянке крохотный букетик ромашек и, подойдя к веранде, постучала сухой веткой в высокое окно, до которого рукой было не дотянуться.
Я вышел на крыльцо.
- С Евгением Яковлевичем мы обо всём договорились. Так что наша компания присоединяется к вам, - доложила Анна.
- Хорошо. Значит, ещё увидимся, - бодро ответил я.
- Это тебе, - протянула она букетик из нескольких ромашек.
- Почему мне? – удивился я. – День рождения ведь не у меня.
- Да ты посмотри, какие они красивые! - проговорила Анна.
«Вот именно. И не стоило их рвать. Пусть бы себе росли», - подумал я.
– На них, кстати, можно погадать, - продолжила она.
- Положи вон там, - показал я на две доски, служащие мне верстаком. - У меня сейчас руки грязные. Только что картошку мыл, а она вся в присохшей глине, - объяснил я Анне.
Она положила ромашки на край доски и, опустив голову, побрела по тропинке к калитке.
+++
После весёлого более чем трёхчасового застолья у Евгения Анна, её спутницы и «тётенька» Евнения, оказавшаяся очень славной, спокойной женщиной, отправились на паром. Женька изъявил желание их проводить, попросив нас с Сашей дождаться его «для продолжения банкета».
- Тем более, у меня для вас есть сюрприз, - сказал он, заговорщицки улыбнувшись.
После отбытия всей компании мы с Сашей уселись в раскладные кресла на большой открытой веранде (благо, что дождь в очередной раз прекратился) и, лениво переговариваясь, стали любоваться чудесным видом на Байкал, его ближайшими и дальними мысами, сейчас курящимися, будто печи в ненастье в деревне, когда из труб почти всех домов валит белый дым.
- А я сегодня перед обедом по областному радио в рубрике «Минуты поэзии» стихи твои слышал. Хорошие стихи, - неспешно, с паузами проговорил Саша, всё так же неотрывно глядя на Байкал. – И стих об Анне, я сразу понял о ком.
- О ком? – тоже лениво спросил я.
- Ну, ясно дело, о сегодняшней Анне, Снегирёвой. Я же помню, как у вас тут два года назад всё захороводилось. Светились оба, как свежеиспечённые блины. Это потом уже, позже между вами какая-то чёрная кошка, похоже, пробежала.
- Нет, Саша, ты ошибся. Этот стих был написан очень давно. Ещё в прошлом веке, в Германии. И когда я писал его, я думал не об Анне Снегирёвой, а об Анне Невзоровой, моей давнишней доброй приятельнице, работающей тогда на областном радио. С которой у меня никогда и ничего в амурном плане не было. Да ты и сам её знаешь. Ты ведь у неё в программе на радио тоже записывался, как мне помнится.
- Да, - ответил Саша, - было дело. И, немного помолчав, добавил. – А наизусть это стихотворение не помнишь? Прочти, если сможешь.
- Попробую, - не стал я возражать. Тем более что многие свои стихи я действительно знаю наизусть:
Дни поздней осени туманны…
(И смуглы аж до черноты).
И у моей подруги Анны
Сквозят осенние черты.
И в сумерках - из фиолета –
Я с грустию припомню вновь,
Как ярко полыхнуло лето.
Мгновенна как была любовь.
Осенняя моя подруга…
На кухне с Анной пьём чаи.
Она мне – про любовь, про друга…
Я ей – про беды про свои…
И вдруг, галантно распрощавшись,
Я в темь шагну. Исчезнув вновь.
Шепча под нос себе сонеты,
Про нереальную любовь.
Но, сам себе противореча,
Я буду ночью вспоминать:
Как светел локон. Смуглы плечи.
Как широка её кровать!
- Да, - снова проговорил Саша, будто нехотя, когда я, не торопясь, с некоторой даже ленцой и хрипотцой в голосе, прочёл этот стих. - Наверное, неосуществлённая любовь – самая лучшая, - сделал он неожиданный вывод. И мы оба в очередной раз надолго замолчали.
- Впрочем, и про нынешнюю Анну у меня есть стихотворение. Правда, написанное в соавторстве с Александром Сергеевичем Пушкиным.
- Можешь прочесть?
-Могу. Слушай:
«Я Вас любил…»
Любовь ещё быть может?
Не может быть. Надежды больше нет.
«Но пусть она Вас больше не тревожит», -
Как некогда уже сказал поэт.
«Я вас любил безмолвно, безнадежно…»
Как много в этом мире вечных тем.
«Я Вас любил так искренне, так нежно…»
И вот, представьте, не люблю совсем.
- Злоё стихотворение, - помолчав, проговорил Саша. – Пушкин добрее тебя.
Развивать дальше эту тему мне не хотелось, и я ничего не ответил ему. А тут вскоре наше затянувшееся, но не тягостное, впрочем, молчание, когда каждый думает о чём-то своём, может быть, сокровенном, прервал вернувшийся примерно через час после его ухода со всей компанией, разрумяненный от быстрой ходьбы и подъёма на нашу горку Женька. Весело улыбаясь и потирая руки, он предложил:
- Ну что, мужики, на троих?!
Он быстро прошёл в дом, и мы последовали за ним. Во-первых, потому что немного продрогли от почти часового сидения на открытой всем ветрам веранде, а во-вторых, потому что стал снова накрапывать дождь.
Откуда-то из шкафа за печкой Женька извлёк наполовину недопитую бутылку рома.
Мы, не торопясь за разговорами, выпили по несколько рюмок, действительно очень хорошего, привезённого нашим радушным хозяином с Филиппин рома. Почти доели оставшиеся салаты и картошку. Посудачили всласть и об уехавших дамах, каждая из которых была по-своему хоть чем-то, да хороша…
Расстались мы уже под вечер. И когда я вернулся к себе, вспомнил про записку Анны. Достал из кармана рубашки сложенный вчетверо листок бумаги и, сидя у окна на веранде, прочёл:
«Иркутская область. Порт Байкал, жара, июль…
Какой красивый и дивный уголок природы! И здесь из-под пера писателя Владимира Максимова выходят в жизнь его рассказы и стихи! (После прочтения этих строк мне сделалось как-то неловко, будто мне льстили прямо в глаза. Но потом я подумал что, может быть, она тоже успела услышать передачу «Минуты поэзии» и решила, что стих про Анну написан о ней. И это раззадорило её на написание подобной записки.) В них всё: и боль, и радость, и вечная любовь. (Какое заблуждение! Не бывает никакой вечной любви. И никогда не было. И если женщина – или мужчина – говорит вам, что будет любить вас вечно – это означает только то что он – она – будут любить вас пока будут любить.) Любовь к человеку, к травинке, к собаке. (Это явно об украденной нынешней зимой, пока он был на Филиппинах, Женькиной собаке Асе, «хозяйке горы», которая присутствует во многих моих рассказах.) И как у него хватает её на всех?! А очень просто: любить только себя – грех. Свет и доброта нашего поэта – залог настоящего таланта и успеха!
15 июля 2012 года. Воскресенье. Анна С.»
Дочитывал я записку уже с таким чувством, будто она была написана не обо мне, а о ком-то постороннем, незнакомом и в общем-то не очень симпатичном, стереотипном человеке.
«Ну, что ж. Излишне восторженно, на мой взгляд. Во многом, пожалуй, неточно. Но, может быть, искренне. Тогда это извиняет автора», - подумал я, положив записку на стопку бумаг, предназначенных для будущих, ещё не начатых литературных произведений. Тем более что нынешнее повествование, подходящее уже к логическому завершению, я надеялся закончить к концу недели. Чтобы с понедельника приняться за новую вещь, надеясь написать за дачный сезон хотя бы ещё два рассказа.
Один, с условным названием: «Экзамен по научному коммунизму» я здесь уже написал. А этот - «Живая душа» с самого начала пробуксовывал и двинулся только с третьего раза. Измотав меня. И я отчего-то вспомнил, как сын, когда я уже приехал сюда, дождавшись в городе их возвращения с острова Ольхон на Байкале, куда они отправились с друзьями дня через два после Диминой свадьбы, позвонил и сказал, что они со Светой привезут мне Рыжика. Карася Казимирыча, потому что теперь они уже отправляются в Таиланд, в свадебное путешествие, тоже на какой-то остров, но совсем безлюдный и крохотный.
Вспоминая это, я отчего-то вспомнил вдруг и про ромашки Анны. Вышел на улицу и увидел, что они совсем завяли…
Фрагмент, из написанного ранее, который можно было назвать: «Новелла о рундуке».
Я пишу за круглым столом на веранде, а Карасик спит себе безмятежно на мягкой подстилке на рундуке метрах в двух от меня…
На этом рундуке в своё время (это было ещё при Наташе), наверное, лет семь назад, спала хорошая знакомая моих друзей, славист и переводчик из Швейцарии, приехавшая к нам с ними. И сразу же облюбовавшая именно это спальное место.
- Он широкий и твёрдый. Как раз то, что нужно для моей спины, - объяснила она свой выбор.
И когда я по утрам заваривал на веранде кофе, мы обычно вели с Шан, а именно так звали нашу гостью, литературные беседы. Она просыпалась раньше меня. И выходя на веранду, я видел, что занавеска, отделяющая рундук, уже откинута, и Шан, умытая и причёсанная, сидит за столом с книжкой Льва Николаевича Толстого.
Кажется, это были «Севастопольские рассказы».
Шан вообще считала, и это было её твёрдое убеждение, что в России существовали и доныне существуют только два писателя – Лев Толстой и Фёдор Достоевский. Все другие – просто лишние. Ведь всё, что требовалось сказать о жизни, да и о смерти тоже (вспомните «Смерть Ивана Ильича») эти двое уже сказали. А большего ничего для познания мира и себя в нём человеку и не надо.
Может быть, поэтому, отгостив на Байкале неделю (наши общие друзья только привезли Шан к нам, вернувшись в тот же день в Иркутск и пообещав встретить её у причала парома на той стороне, когда она будет уезжать), она перед самым отъездом деликатно, но всё же с плохо скрываемой брезгливостью попросила меня подарить ей какую-нибудь мою книгу.
- Возможно, я что-то смогу перевести. - Словно извиняясь за свою брезгливую гримасу, скрыть которую ей не удалось, примирительно сказала она. - Но не обещаю быстро и наверное, - поспешно добавила Шан, поймав мой ироничный взгляд.
Я подарил ей: «В то лето…». (Подзаголовок был: «Повествования прошлого века», речь в книге шла о веке двадцатом.) И уверен, что книга эта скорее всего даже не доехала до Швейцарии. А если и доехала, то стоит или лежит где-нибудь на полке в кухне, между банками с какой-нибудь диковинной снедью. И не потому, что книга плоха, а потому что это Максимов, а не Толстой или Достоевский.
Хотя книга не просто неплоха, она получилась, на мой взгляд, даже очень хорошей. Может быть, поэтому её тираж в тысячу экземпляров в наше-то не читающее время разошёлся за три месяца! И в ней есть несколько очень достойных, дорогих мне рассказов. Да и повесть «Мы никогда уже не будем молодыми» - тоже хороша.
Впрочем, я на свой счёт особых иллюзий не питаю. И, возможно, именно поэтому, в один из вечеров, когда мы ужинали с Шан на веранде вдвоём, запивая еду (яичницу, поджаренную с сосисками) красным вином, перелитым мной из тетрапака в графин, на её вопрос: «Являюсь ли я известным в России писателем?», я искренне, с долей горькой иронии, впрочем (ибо люди почти перестали, увы, читать книги), ответил, что «Я широко известен в узких кругах своих единичных читателей».
Шан наморщила лоб, поскольку даже для неё, прекрасно владеющей русским языком, этот каламбур был, пожалуй, всё же сложноват. И чтобы объяснить ей сказанное, мне пришлось продолжить:
- Мир, как известно мал, а Россия велика. Поэтому при нынешних небольших тиражах книг и очень немногочисленных читателях о всероссийской известности речи быть не может почти ни у кого из пишущей, не в Москве и Петербурге братии. Именно поэтому я более-менее известен здесь, у нас в Сибири. И, судя по всему, совершенно неизвестен за её пределами.
Но, по-видимому, и это объяснение было для неё не совсем простым. Особенно «Мир мал – Россия велика», потому что она выслушала меня как-то отстранённо, не улыбаясь, сдвинув брови к переносице. И я не уверен, что она до конца поняла меня.
Молча запив мои разглагольствования несколькими хорошими глотками вина, она только и сказала, что:
- Угу… - А, поставив бокал на стол, добавила. – Вино хорошее. Испанское? Чилийское?
- Российское. Краснодарский край…
А года два назад (Наташи уже не было) на этом рундуке снова спала дама, только теперь не из Швейцарии, а из Питера. И снова знакомая наших знакомых. Правда, на сей раз рундук был облюбован ею не из-за проблем с позвоночником, а из-за проблем с избыточным весом. И нежеланием в связи с этим подниматься по лестнице в гостевые комнаты. Хотя во время её приезда одна из них была свободна.
1 августа 2012 года. Среда, Порт Байкал. 9.40.
Наступило моё любимое время. «Месяц Цезарей – август», - как сказал о нём, кажется, Мандельштам.
За окном веранды туман. Из шести моих нижних (поскольку рама веранды разделена ещё и одной горизонтальной перегородкой, посередине) «телевизионных» каналов (на шести верхних, симметричных нижним, всегда только небо и вершины зелёных гор, таких разноцветных осенью) показывает только один. Первый. Виден бок Женькиного дома, отстоящий от моего шагов на пятьдесят, и - сарай, гараж, баня – всё под одной крышей, но с разными высотами.
И сегодня ночью, когда я по малой надобности выходил из дома на крыльцо, было тоже туманно и тепло. Туман полноводной рекой или вылезшим из горшка великана тестом медленно и плавно плыл по дороге и над ней, заполняя всё пространство этого нашего маленького каньона. И с другого берега этой белой реки высвечивали в ночи размытым светом три янтарных квадрата окон ближней ко мне из всех трёх на её усадьбе дачи Галины Алексеевны Николаевой. Да ещё на нашей полянке у дома светил в непричёсанных космах тумана, будто живой светлячок, фонарь на солнечных батареях, привезённый в свое время на дачу Наташей.
И потом, когда я вернулся с крыльца, пожурчав с него не очень упругой струёй, снова в дом и снова уснул, мне приснилась Наташа. И мы что-то делали с ней вместе. Кажется, читали. Как это частенько бывало при нашей неторопливой жизни здесь, на даче.
Если погода позволяла, мы после ужина выходили на открытую веранду перед крыльцом и, сидя на раскладных стульях, читали там. А если дни были уже не такие длинные или моросил дождь, мы читали и обсуждали прочитанное за круглым столом на веранде. Боже, какие это были счастливые, как я сейчас понимаю, минуты…
Однако пора вернуться к нашей гостье из Петербурга.
- Нет, Аня, не получится, – ответил я уже окончательно на её настойчивый, несколько раз произнесённый уже до этого вопрос: «Смогут ли они у меня остановиться?». – Ко мне должны приехать гости, с которыми мы договорились заранее, - соврал я.
- Жаль, - обескураженно и как-то беспомощно, что так было не свойственно ей, - ответила она. – У тебя там, на горе так здорово. Такой вид чудесный. Придётся в гостинице в посёлке устраиваться. Где кругом коровы, коровьи лепёхи с соответствующими запахами, собаки, грязь и люди…
Людей она поставила в конце своего перечня. После коров, собак, «лепёх» и даже грязи. Ибо только человек может так нагадить другому человеку, что никакому животному и не снилось.
- А у меня сегодня день рождения, - не очень весело сказала Анна, когда мы после службы вышли из храма и остановились неподалёку от него, пока её подруги, задержавшись в свечной лавке, покупали там какие-то книги. – И хотя ещё один очередной прожитый год это не повод для веселья, но тебя я видеть рада. Буду считать, что это мне подарок к дню рождения. А то могли бы ведь и не встретиться вовсе.
В тоне её голоса, во взгляде, в каком-то кротком поведении проклюнулось что-то от той, прежней Анны. И я, испугавшись этого наваждения, узнавания её желанной и любимой, чуть грубовато спросил:
- И сколько же тебе стукнуло, если не секрет?
- Посчитай. Ты старше меня на двадцать три года. Когда я родилась – ты уже закончил институт. Впрочем, мне ещё «не стукнуло», как ты выразился, потому что я родилась в двенадцать часов дня.
Мысленно я подсчитал, что ей, значит, сорок лет. А вслух, стараясь быть непринуждённым и весёлым, сказал:
- О, сударыня, - значит вам не менее ста лет! Ибо я уже такой древний.
- Обидеть хочешь? Или так, беззлобно шуткуешь? – совсем не раздражённо, а скорее устало спросила Анна.
- Комплимент хотел сделать, - ответил я. – Поскольку после ста – уже вечность. А для вечности ты весьма неплохо выглядишь.
- Когда-то ты говорил, что я выгляжу очень хорошо и даже сногсшибательно.
- Ну, когда-то… Мало ли что было когда-то….
- А ты не меняешься, - внимательно взглянув на меня, сказала Анна. – Всё такой же.
- Какой?
- Загорелый. Мускулистый. Веселый. Глаза блестят и голубеют.
Не знаю, говорила ли Анна правду. Сама она, надо сказать, за то время, что мы не виделись, изменилась. И, увы, не в лучшую сторону.
В углах рта появились скорбные складки. Бездонный, как казалось прежде, омут зелёных глаз уже не был опасен и не выглядел таким уж бездонным, словно обмелел. И в эти обмелевшие глаза теперь не страшно было заглянуть. И ещё, чувствовалась в ней некая преждевременная усталость, словно мы с ней обменялись возрастом.
- А ты, Аня, что-то неважно выглядишь, - с искренним сочувствием сказал я. – Работы много?
- Много. Причём часто бестолковой, совсем ненужной, – с каким-то безразличием ответила она. – Но, впрочем, наверное, дело не в этом. А в том, что радости жизни не стало. Вот в чём беда. – Послушай! - вдруг оживилась она, - сегодня ведь макушка лета, его середина, некий, так сказать, Рубикон. А «лето – эта маленькая жизнь…», как поётся в песне Олега Митяева. У нас есть вкусная еда, вино. Надеюсь, ты не будешь возражать, если мы отметим мой день рождения у тебя? Не хочется, понимаешь, устраивать праздничный обед в гостинице с видом из окна на неказистые деревенские сараи и общественный туалет. Тем более что ты сказал, что к тебе никто не приехал. Посуду мы потом всю перемоем и всё приберём, не беспокойся. – Поспешно проговорила Анна, по-видимому, уловив в моём лице недовольство.
- А я и не беспокоюсь. Я вообще в последнее время стараюсь ничем особо не озадачиваться, - ответил я. - Но, увы, при всём моём желании собраться у меня не получится. Потому что в час дня мы собираемся у моего соседа Евгения Яковлевича Серебрянникова, отметить 110-летний юбилей Сергея Яковлевича Лемешева. Если ты с ним договоришься о своей компании – присоединяйтесь. Думаю, он возражать не будет.
- А ты не смог бы с ним поговорить?
- Нет. Это ведь не моя территория…
31 июля 2012 года. Вторник. Порт Байкал. 10.50.
- …Ты как будто сердишься на меня за что-то, - задумчиво проговорила Анна, раздражённо махнув рукой своим спутницам, уже вышедшим из храма и какое-то время стоящим в некотором отдалении от нас на зелёной, заросшей душистой аптечной ромашкой дорожке, ведущей в деревню, и всем своим видом словно показывающим, как им надоело её ждать. И взмах её руки в данном случае мог означать только одно: «Идите. Я догоню». – Я вроде бы этого не заслужила, - увидев, как её подруги побрели вниз, вновь обернулась ко мне она.
- Аня, ты очень славная девушка. И поверь, я к тебе совсем неплохо отношусь. Но я больше не люблю тебя, вот в чём дело. Впрочем, как и ты меня, наверное. Следовательно, - я старался говорить искренне, - не стоит больше блуждать в саду былых сновидений, в котором нам обоим было когда-то хорошо. Ведь невозможно дважды войти в одну и ту же реку, как утверждают философы. Всё в прошлом, в мире иллюзий. Причём надеюсь, что утраченных.
- А я сегодня с утра творчеством занималась, - словно не слушая меня и глядя теперь на синюю ширь Байкала, снова невесело проговорила Анна, достав из кармана лёгонькой куртки и передавая мне сложенный вчетверо тетрадный листок бумаги. – Пообещай только, что прочтёшь, что там написано, когда мы уедем!
- Обещаю. И даже, как юный пионэр, торжественно клянусь! – попробовал я хоть немного разрядить обстановку. – Ну, я пошёл. Мне ещё надо до визита к Женьке успеть супчик какой-никакой сварганить.
- Пойдём вместе. Попробую переговорить с твоим соседом.
У крыльца моего дома мы расстались. Анна пошла дальше, а я вошёл в дом.
Готовя на веранде супчик - на завтра и послезавтра и, в общем, на сколько хватит, я увидел в своё «телеокно», как через короткое время возвращаясь от Женьки, Анна перешла с его участка на мой (между нами нет забора), собрала на небольшой полянке крохотный букетик ромашек и, подойдя к веранде, постучала сухой веткой в высокое окно, до которого рукой было не дотянуться.
Я вышел на крыльцо.
- С Евгением Яковлевичем мы обо всём договорились. Так что наша компания присоединяется к вам, - доложила Анна.
- Хорошо. Значит, ещё увидимся, - бодро ответил я.
- Это тебе, - протянула она букетик из нескольких ромашек.
- Почему мне? – удивился я. – День рождения ведь не у меня.
- Да ты посмотри, какие они красивые! - проговорила Анна.
«Вот именно. И не стоило их рвать. Пусть бы себе росли», - подумал я.
– На них, кстати, можно погадать, - продолжила она.
- Положи вон там, - показал я на две доски, служащие мне верстаком. - У меня сейчас руки грязные. Только что картошку мыл, а она вся в присохшей глине, - объяснил я Анне.
Она положила ромашки на край доски и, опустив голову, побрела по тропинке к калитке.
+++
После весёлого более чем трёхчасового застолья у Евгения Анна, её спутницы и «тётенька» Евнения, оказавшаяся очень славной, спокойной женщиной, отправились на паром. Женька изъявил желание их проводить, попросив нас с Сашей дождаться его «для продолжения банкета».
- Тем более, у меня для вас есть сюрприз, - сказал он, заговорщицки улыбнувшись.
После отбытия всей компании мы с Сашей уселись в раскладные кресла на большой открытой веранде (благо, что дождь в очередной раз прекратился) и, лениво переговариваясь, стали любоваться чудесным видом на Байкал, его ближайшими и дальними мысами, сейчас курящимися, будто печи в ненастье в деревне, когда из труб почти всех домов валит белый дым.
- А я сегодня перед обедом по областному радио в рубрике «Минуты поэзии» стихи твои слышал. Хорошие стихи, - неспешно, с паузами проговорил Саша, всё так же неотрывно глядя на Байкал. – И стих об Анне, я сразу понял о ком.
- О ком? – тоже лениво спросил я.
- Ну, ясно дело, о сегодняшней Анне, Снегирёвой. Я же помню, как у вас тут два года назад всё захороводилось. Светились оба, как свежеиспечённые блины. Это потом уже, позже между вами какая-то чёрная кошка, похоже, пробежала.
- Нет, Саша, ты ошибся. Этот стих был написан очень давно. Ещё в прошлом веке, в Германии. И когда я писал его, я думал не об Анне Снегирёвой, а об Анне Невзоровой, моей давнишней доброй приятельнице, работающей тогда на областном радио. С которой у меня никогда и ничего в амурном плане не было. Да ты и сам её знаешь. Ты ведь у неё в программе на радио тоже записывался, как мне помнится.
- Да, - ответил Саша, - было дело. И, немного помолчав, добавил. – А наизусть это стихотворение не помнишь? Прочти, если сможешь.
- Попробую, - не стал я возражать. Тем более что многие свои стихи я действительно знаю наизусть:
Дни поздней осени туманны…
(И смуглы аж до черноты).
И у моей подруги Анны
Сквозят осенние черты.
И в сумерках - из фиолета –
Я с грустию припомню вновь,
Как ярко полыхнуло лето.
Мгновенна как была любовь.
Осенняя моя подруга…
На кухне с Анной пьём чаи.
Она мне – про любовь, про друга…
Я ей – про беды про свои…
И вдруг, галантно распрощавшись,
Я в темь шагну. Исчезнув вновь.
Шепча под нос себе сонеты,
Про нереальную любовь.
Но, сам себе противореча,
Я буду ночью вспоминать:
Как светел локон. Смуглы плечи.
Как широка её кровать!
- Да, - снова проговорил Саша, будто нехотя, когда я, не торопясь, с некоторой даже ленцой и хрипотцой в голосе, прочёл этот стих. - Наверное, неосуществлённая любовь – самая лучшая, - сделал он неожиданный вывод. И мы оба в очередной раз надолго замолчали.
- Впрочем, и про нынешнюю Анну у меня есть стихотворение. Правда, написанное в соавторстве с Александром Сергеевичем Пушкиным.
- Можешь прочесть?
-Могу. Слушай:
«Я Вас любил…»
Любовь ещё быть может?
Не может быть. Надежды больше нет.
«Но пусть она Вас больше не тревожит», -
Как некогда уже сказал поэт.
«Я вас любил безмолвно, безнадежно…»
Как много в этом мире вечных тем.
«Я Вас любил так искренне, так нежно…»
И вот, представьте, не люблю совсем.
- Злоё стихотворение, - помолчав, проговорил Саша. – Пушкин добрее тебя.
Развивать дальше эту тему мне не хотелось, и я ничего не ответил ему. А тут вскоре наше затянувшееся, но не тягостное, впрочем, молчание, когда каждый думает о чём-то своём, может быть, сокровенном, прервал вернувшийся примерно через час после его ухода со всей компанией, разрумяненный от быстрой ходьбы и подъёма на нашу горку Женька. Весело улыбаясь и потирая руки, он предложил:
- Ну что, мужики, на троих?!
Он быстро прошёл в дом, и мы последовали за ним. Во-первых, потому что немного продрогли от почти часового сидения на открытой всем ветрам веранде, а во-вторых, потому что стал снова накрапывать дождь.
Откуда-то из шкафа за печкой Женька извлёк наполовину недопитую бутылку рома.
Мы, не торопясь за разговорами, выпили по несколько рюмок, действительно очень хорошего, привезённого нашим радушным хозяином с Филиппин рома. Почти доели оставшиеся салаты и картошку. Посудачили всласть и об уехавших дамах, каждая из которых была по-своему хоть чем-то, да хороша…
Расстались мы уже под вечер. И когда я вернулся к себе, вспомнил про записку Анны. Достал из кармана рубашки сложенный вчетверо листок бумаги и, сидя у окна на веранде, прочёл:
«Иркутская область. Порт Байкал, жара, июль…
Какой красивый и дивный уголок природы! И здесь из-под пера писателя Владимира Максимова выходят в жизнь его рассказы и стихи! (После прочтения этих строк мне сделалось как-то неловко, будто мне льстили прямо в глаза. Но потом я подумал что, может быть, она тоже успела услышать передачу «Минуты поэзии» и решила, что стих про Анну написан о ней. И это раззадорило её на написание подобной записки.) В них всё: и боль, и радость, и вечная любовь. (Какое заблуждение! Не бывает никакой вечной любви. И никогда не было. И если женщина – или мужчина – говорит вам, что будет любить вас вечно – это означает только то что он – она – будут любить вас пока будут любить.) Любовь к человеку, к травинке, к собаке. (Это явно об украденной нынешней зимой, пока он был на Филиппинах, Женькиной собаке Асе, «хозяйке горы», которая присутствует во многих моих рассказах.) И как у него хватает её на всех?! А очень просто: любить только себя – грех. Свет и доброта нашего поэта – залог настоящего таланта и успеха!
15 июля 2012 года. Воскресенье. Анна С.»
Дочитывал я записку уже с таким чувством, будто она была написана не обо мне, а о ком-то постороннем, незнакомом и в общем-то не очень симпатичном, стереотипном человеке.
«Ну, что ж. Излишне восторженно, на мой взгляд. Во многом, пожалуй, неточно. Но, может быть, искренне. Тогда это извиняет автора», - подумал я, положив записку на стопку бумаг, предназначенных для будущих, ещё не начатых литературных произведений. Тем более что нынешнее повествование, подходящее уже к логическому завершению, я надеялся закончить к концу недели. Чтобы с понедельника приняться за новую вещь, надеясь написать за дачный сезон хотя бы ещё два рассказа.
Один, с условным названием: «Экзамен по научному коммунизму» я здесь уже написал. А этот - «Живая душа» с самого начала пробуксовывал и двинулся только с третьего раза. Измотав меня. И я отчего-то вспомнил, как сын, когда я уже приехал сюда, дождавшись в городе их возвращения с острова Ольхон на Байкале, куда они отправились с друзьями дня через два после Диминой свадьбы, позвонил и сказал, что они со Светой привезут мне Рыжика. Карася Казимирыча, потому что теперь они уже отправляются в Таиланд, в свадебное путешествие, тоже на какой-то остров, но совсем безлюдный и крохотный.
Вспоминая это, я отчего-то вспомнил вдруг и про ромашки Анны. Вышел на улицу и увидел, что они совсем завяли…
Фрагмент, из написанного ранее, который можно было назвать: «Новелла о рундуке».
Я пишу за круглым столом на веранде, а Карасик спит себе безмятежно на мягкой подстилке на рундуке метрах в двух от меня…
На этом рундуке в своё время (это было ещё при Наташе), наверное, лет семь назад, спала хорошая знакомая моих друзей, славист и переводчик из Швейцарии, приехавшая к нам с ними. И сразу же облюбовавшая именно это спальное место.
- Он широкий и твёрдый. Как раз то, что нужно для моей спины, - объяснила она свой выбор.
И когда я по утрам заваривал на веранде кофе, мы обычно вели с Шан, а именно так звали нашу гостью, литературные беседы. Она просыпалась раньше меня. И выходя на веранду, я видел, что занавеска, отделяющая рундук, уже откинута, и Шан, умытая и причёсанная, сидит за столом с книжкой Льва Николаевича Толстого.
Кажется, это были «Севастопольские рассказы».
Шан вообще считала, и это было её твёрдое убеждение, что в России существовали и доныне существуют только два писателя – Лев Толстой и Фёдор Достоевский. Все другие – просто лишние. Ведь всё, что требовалось сказать о жизни, да и о смерти тоже (вспомните «Смерть Ивана Ильича») эти двое уже сказали. А большего ничего для познания мира и себя в нём человеку и не надо.
Может быть, поэтому, отгостив на Байкале неделю (наши общие друзья только привезли Шан к нам, вернувшись в тот же день в Иркутск и пообещав встретить её у причала парома на той стороне, когда она будет уезжать), она перед самым отъездом деликатно, но всё же с плохо скрываемой брезгливостью попросила меня подарить ей какую-нибудь мою книгу.
- Возможно, я что-то смогу перевести. - Словно извиняясь за свою брезгливую гримасу, скрыть которую ей не удалось, примирительно сказала она. - Но не обещаю быстро и наверное, - поспешно добавила Шан, поймав мой ироничный взгляд.
Я подарил ей: «В то лето…». (Подзаголовок был: «Повествования прошлого века», речь в книге шла о веке двадцатом.) И уверен, что книга эта скорее всего даже не доехала до Швейцарии. А если и доехала, то стоит или лежит где-нибудь на полке в кухне, между банками с какой-нибудь диковинной снедью. И не потому, что книга плоха, а потому что это Максимов, а не Толстой или Достоевский.
Хотя книга не просто неплоха, она получилась, на мой взгляд, даже очень хорошей. Может быть, поэтому её тираж в тысячу экземпляров в наше-то не читающее время разошёлся за три месяца! И в ней есть несколько очень достойных, дорогих мне рассказов. Да и повесть «Мы никогда уже не будем молодыми» - тоже хороша.
Впрочем, я на свой счёт особых иллюзий не питаю. И, возможно, именно поэтому, в один из вечеров, когда мы ужинали с Шан на веранде вдвоём, запивая еду (яичницу, поджаренную с сосисками) красным вином, перелитым мной из тетрапака в графин, на её вопрос: «Являюсь ли я известным в России писателем?», я искренне, с долей горькой иронии, впрочем (ибо люди почти перестали, увы, читать книги), ответил, что «Я широко известен в узких кругах своих единичных читателей».
Шан наморщила лоб, поскольку даже для неё, прекрасно владеющей русским языком, этот каламбур был, пожалуй, всё же сложноват. И чтобы объяснить ей сказанное, мне пришлось продолжить:
- Мир, как известно мал, а Россия велика. Поэтому при нынешних небольших тиражах книг и очень немногочисленных читателях о всероссийской известности речи быть не может почти ни у кого из пишущей, не в Москве и Петербурге братии. Именно поэтому я более-менее известен здесь, у нас в Сибири. И, судя по всему, совершенно неизвестен за её пределами.
Но, по-видимому, и это объяснение было для неё не совсем простым. Особенно «Мир мал – Россия велика», потому что она выслушала меня как-то отстранённо, не улыбаясь, сдвинув брови к переносице. И я не уверен, что она до конца поняла меня.
Молча запив мои разглагольствования несколькими хорошими глотками вина, она только и сказала, что:
- Угу… - А, поставив бокал на стол, добавила. – Вино хорошее. Испанское? Чилийское?
- Российское. Краснодарский край…
А года два назад (Наташи уже не было) на этом рундуке снова спала дама, только теперь не из Швейцарии, а из Питера. И снова знакомая наших знакомых. Правда, на сей раз рундук был облюбован ею не из-за проблем с позвоночником, а из-за проблем с избыточным весом. И нежеланием в связи с этим подниматься по лестнице в гостевые комнаты. Хотя во время её приезда одна из них была свободна.
1 августа 2012 года. Среда, Порт Байкал. 9.40.
Наступило моё любимое время. «Месяц Цезарей – август», - как сказал о нём, кажется, Мандельштам.
За окном веранды туман. Из шести моих нижних (поскольку рама веранды разделена ещё и одной горизонтальной перегородкой, посередине) «телевизионных» каналов (на шести верхних, симметричных нижним, всегда только небо и вершины зелёных гор, таких разноцветных осенью) показывает только один. Первый. Виден бок Женькиного дома, отстоящий от моего шагов на пятьдесят, и - сарай, гараж, баня – всё под одной крышей, но с разными высотами.
И сегодня ночью, когда я по малой надобности выходил из дома на крыльцо, было тоже туманно и тепло. Туман полноводной рекой или вылезшим из горшка великана тестом медленно и плавно плыл по дороге и над ней, заполняя всё пространство этого нашего маленького каньона. И с другого берега этой белой реки высвечивали в ночи размытым светом три янтарных квадрата окон ближней ко мне из всех трёх на её усадьбе дачи Галины Алексеевны Николаевой. Да ещё на нашей полянке у дома светил в непричёсанных космах тумана, будто живой светлячок, фонарь на солнечных батареях, привезённый в свое время на дачу Наташей.
И потом, когда я вернулся с крыльца, пожурчав с него не очень упругой струёй, снова в дом и снова уснул, мне приснилась Наташа. И мы что-то делали с ней вместе. Кажется, читали. Как это частенько бывало при нашей неторопливой жизни здесь, на даче.
Если погода позволяла, мы после ужина выходили на открытую веранду перед крыльцом и, сидя на раскладных стульях, читали там. А если дни были уже не такие длинные или моросил дождь, мы читали и обсуждали прочитанное за круглым столом на веранде. Боже, какие это были счастливые, как я сейчас понимаю, минуты…
Однако пора вернуться к нашей гостье из Петербурга.