* * *
Но и Рыжик, бывало, выручал хозяина. На четвертом году их дружбы, поздней осенью, Спаситель, придя рано на конный двор и оседлав жеребца, потом насыпал два ведра овса в мешок и закрепил его за седлом на спине коня. «Значит, путь будет неблизким», – догадался Рыжик (хозяин всегда так делал в подобных случаях). Да и поведение Доброго подтверждало эту догадку: провожать друзей он вышел за ворота и долго махал рукой им вслед.
Выехали за село и догнали большой гурт откормленных бычков, который медленно продвигался по полевой дороге в сторону Шахтерска. Рыжик уже не раз сопровождал этих несчастных: в городе их загоняли за большие железные ворота, и оттуда они уже не возвращались.
Сопровождать их приходилось трое суток в одну сторону, так как по дороге быков подкармливали и давали им передохнуть часа два-три. В итоге до города добрались благополучно. Вновь открылись железные ворота, поглотив в несколько минут огромное стадо мычащих прощально быков. Рыжик со Спасителем направились назад, в Орловку. Налегке преодолеть это расстояние можно было за шесть-семь часов, не напрягаясь и не расходуя лишних сил.
Выехали на окраину города, и вдруг повалил первый настоящий зимний снег. Он падал большими хлопьями настолько густо, что в двух шагах ничего не стало видно. С рыси пришлось перейти на шаг. Хозяин, подергивая повод, пытался дать определенное направление, но уверенности в его движениях не чувствовалось. И Рыжик начал догадываться, что направление тот выбрал неверное. Сам он точно определил под ногами склон того лога, где когда-то был пленен смуглыми каркающими людьми. И сейчас им со Спасителем нужно было резко повернуть направо. Но как сообщить об этом хозяину? И тогда Рыжик несколько раз резко дернул повод на себя. И Спаситель понял, чего требовал от него умный конь. Он просто отпустил повод.
Уже стемнело. Снег стал падать вроде реже, но совсем не прекращался. Однако, несмотря ни на что, Рыжик твердо знал, куда им нужно было двигаться. Маршрут этот он запомнил на всю оставшуюся жизнь. Вот та поляна, где Соловуха проломила преграду и освободила его от неминуемой гибели. Вот дорожка, огибающая село Суженское. Оставалось всего часа два ходу. Скоро под ногами оказались родные орловские поля, и Рыжик перешел на рысь.
За все время пути хозяин ни разу не дернул жеребца за повод, полностью доверяя ему. Лишь похлопывал по бокам да говорил что-то ободряюще-хвалебное. Вдруг на пути уставших путников возникли ворота. Они добрались до своего конного двора! Оба облегченно вздохнули.
Показался обрадованный Добрый, взял под уздцы Рыжика, помог слезть Николаю.
– Я вас ждал к вечеру, а сейчас уже четыре утра. Подумал, что вы заплутали, хотел ехать навстречу, да куда там – ни черта не видно!
– Да если бы не Рыжик, ты бы, дядя Аким, и к завтрашнему обеду нас не дождался! Этот жеребец порою бывает намного умнее человека.
– Это точно, – подтвердил Аким.
Рыжик, словно понимая, за что его хвалят, довольно махал головой, поедая овес из кормушки.
* * *
Вспомнился Рыжику и другой случай – неприятный. И особенно горький потому, что связан он был с расставанием со Спасителем.
Стояла уже глубокая осень. Наступило обычное утро, но Спаситель почему-то на конном дворе не появился. Привыкший к каждодневному распорядку, Рыжик прохаживался вдоль забора по загону, поглядывая на раскисшую дорогу. Выцветшее солнце проползло уже половину своего положенного дневного пути, когда он заметил приближающегося хозяина. Но что-то новое, непривычное и странное в его походке озадачило жеребца. Хозяин шел, громко чавкая сапогами, не разбирая дороги, размахивая руками и шатаясь из стороны в сторону.
Вышедший навстречу ему Добрый замер, открыв рот. Затем, встрепенувшись, начал размахивать руками и громко что-то выкрикивать. Рыжик хорошо научился разбираться в интонациях человеческой речи и понял, что конюх возмущен и крайне недоволен появлением Спасителя. Но тот, оттолкнув Доброго, зашел в «конюховку» и вскоре вышел с уздечкой в руках. Приблизившись к Рыжику, он с ходу накинул уздечку жеребцу на голову и загнал удила в рот.
И тут Рыжика обуял ужас: от хозяина исходил удушливый, невыносимый «химический» запах! Горькая обида наполнила сердце жеребца. Произошло что-то невообразимое – подлое предательство! Столько лет он радовался, что хозяин не такой, как другие, и вот – на тебе!
Пока Рыжик растерянно размышлял, как ему поступить, хозяин без седла забрался на его спину и двинул ногами в бока, погоняя вперед. Жеребец сделал несколько шагов к воротам, однако наперерез ему забежал Добрый и, широко распахнув руки, преградил дорогу. Но тот, что был наверху, больно хлестнул Рыжика поводом и пнул в бока ногами, и жеребцу ничего другого не оставалось, как обогнуть конюха и выскочить за ворота. Разбрызгивая грязь, он припустил по дороге, ведущей к молочной ферме. А тому неузнаваемому наезднику, видимо, было все равно, куда бежит Рыжик, он только толкал в бока коня ногами да постегивал поводом.
Обида в душе жеребца разрасталась все больше, требуя наказать предателя. Впереди на дороге разлилась огромная лужа, и Рыжик понял, что делать. Он резко увеличил скорость и, залетев на середину лужи, выкинув вперед ноги, встал как вкопанный. Хозяин скатился сверху кубарем и растянулся во весь рост в грязной воде. Побарахтавшись, он медленно поднялся, выловил соскочившую шапку и, опустив голову, не глядя на жеребца, пешком двинулся в сторону деревни. Рыжик, развернувшись, тоже не спеша побрел к конному двору.
Откуда коню было знать причину срыва хозяина? Дело в том, что Николаю Бажкову предложили престижное место работы в области, но районное руководство наотрез отказалось согласовывать этот перевод, выдав ветврачу отрицательную характеристику, не соответствующую действительности. А тот все равно решил уехать, даже если такой демарш будет стоить ему партийного билета. В те времена это был невероятно большой риск: не только карьера, но и благополучие семьи оказывались под угрозой. Вот все свои горькие чувства Николай и залил горькой...
Следующим утром Рыжик еще спал, когда дверь станка открылась и появился Спаситель. Он робко протянул руку к губам жеребца: на ладони лежал большой кусок сахара. Рыжик сначала недоверчиво отдернул голову, но, почувствовав, как хозяин гладит его по спине и холке, услышав ласковые слова, которыми тот всячески пытается загладить свою вину, взял лакомство. И потом, похрустев сахаром и проглотив его, примирительно всхрапнув пару раз, положил голову на плечо хозяина.
Пришли конюхи Добрый и Равнодушный, они долго о чем-то толковали со Спасителем, уговаривали его, кого-то ругали. Хозяин извиняющимся тоном обращался к Доброму, тот в конце концов махнул рукой и улыбнулся, что бывало с ним крайне редко. Затем конюхи вышли из станка, прикрыв за собой дверь. Хозяин обнял Рыжика за голову, что-то долго говорил ему на ухо, вытащил еще кусок сахара. Но жеребец выронил его под ноги, почувствовав какую-то надвигающуюся тоску, непоправимую беду.
– Ну все, Рыжик, прости за то, что я вчера натворил, – чуть слышно шептал Спаситель. – Не думал, что ты увидишь меня таким дураком. Спасибо тебе за все, что мы с тобой пережили вместе за пять лет, и прощай. Может быть, еще и увидимся!
Он чмокнул жеребца в нос и быстро вышел.
Вечером, засыпав в кормушку Рыжика овса, Аким положил руку на голову жеребца и горестно произнес:
– Ну вот и все, остались мы с тобой сиротами. Тебе он был спасителем и другом, а мне вроде как родной племянник. Уехал Николай сегодня из деревни.
22
Несколько дней Рыжик с нетерпением ждал, что вот сейчас откроется дверь станка и на пороге появится Спаситель. Но он не появлялся. Дверь открывалась, жеребец радостно оборачивался, а на пороге стоял либо Аким, либо Серега. (К тому времени, за несколько лет совместного «проживания», Серега и Рыжик подружились тоже, тем более что конюх во время дежурства перестал употреблять «химию».) Они задавали жеребцу корм, поили его, чистили, пытаясь разговорами и лаской утешить Рыжика. Но все их усилия были напрасны.
Рыжику не давала покоя одна мысль: «Неужели хозяин обиделся за ту выходку с лужей?» Но они же вроде помирились на следующий день. А кроме того, не он же первый начал раздор, хозяин тоже его обидел...
Рыжик стал плохо есть, похудел и никого, кроме Акима с Серегой, к себе не подпускал. И работу теперь выполнял лишь изредка и мелкую – по обслуживанию конного двора. А что особенно странно, стал он необычайно пуглив, вздрагивал на всякий громкий стук или скрип; во время выезда с конного двора, стоило пролететь через дорогу какой-нибудь бумажке, он взвивался на дыбы и потом мчался сломя голову, не разбирая дороги.
А на кобылиц он уже не обращал никакого внимания, даже серая в яблоках Зорька не прельщала его больше своей красотой.
Так прошла зима, наступила весна. Одним ясным солнечным днем Аким и Серега решили напилить в ближайшей ложбинке осинника: навес над загоном совсем обветшал и давно уже требовал ремонта. Запрягли Рыжика в дрожки, положили в них веревку, пилу, топоры и двинулись к намеченному месту – всего метрах в пятистах от конного двора. Управились быстро: навалили осинника, обрубили сучья; оставалось только стянуть волоком готовые бревна в одну кучу.
Аким привязал к хомуту веревку. Для того чтобы спуститься в ложбину, нужно было обогнуть три березы, стоящие на пути. Обогнули, и теперь веревка, зацепившаяся за березы, свободным концом своим поползла жеребцу навстречу.
Рыжик сделал несколько шагов. Вдруг перед ним зашуршали прошлогодние листья, он вздрогнул и широко раскрытыми глазами уставился в ту сторону. В траве что-то шевелилось и двигалось, извиваясь, прямо к нему. И в этот миг Рыжик увидел веревку. «Змея!» – сразу понял он. Хотел взвиться на дыбы, но в груди вдруг что-то оборвалось, острая боль отдалась звоном в голове, и тело его медленно осело на траву.
– Рыжик! Что с тобой?! – бросился к нему Аким, схватился за уздечку.
Попытался поднять голову жеребца, но та снова безжизненно опустилась на землю.
– Все, конец. Умер, – проговорил Серега. – Куда его теперь?
Но Аким не ответил. Отвернувшись, он прижался головой к березе, и плечи его вздрагивали.
Через некоторое время мужики вернулись на конный двор, взяли с собой Зорьку, прихватили лопаты. Долго рыли здесь же, в лесочке, у этих злополучных берез, большую яму. Затем аккуратно перевернули в нее Рыжика, засыпали землей, обложили могилу дерном. Аким нашел маленькую рябину, выкопал ее и посадил на образовавшийся холмик.
Зорька, наблюдая за действиями конюхов, недоуменно хлопала глазами, словно хотела спросить: «Зачем это все?»
Аким больше не проронил ни слова. Мужики молча запрягли Зорьку в дрожки, погрузили осинник, привезли на конный двор, разгрузили. После этого Аким вдруг развернулся и, закрыв за собой ворота, побрел в сторону деревни, тяжело переставляя ступни. На другой день он на работу не вышел. Заболел. У него отнялись ноги.
23
Прошло три года. Осенней порой, когда природа, расплескав яркие краски и наполняя душу приятно щемящей тоской, ласкает последним солнечным теплом, от орловского конного двора в сторону леса медленно двигался старик. Большая узловатая кисть руки, сжимающая палку, на которую он опирался, напоминала о былой мощи этого человека. Однако время беспощадно... Забрав всю его стать и силу, оставило только исхудавшую согбенную фигуру с низко опущенными плечами, длинные седые лохмы на трясущейся голове да такую же седую бороду. Старик часто останавливался, шумно втягивал носом чистый воздух, всматривался в сторону ближайшего леска и, убедившись в правильности выбранного маршрута, двигался дальше.
Вот он вошел в лесок, пробежал глазами по окружающим деревьям. Сделал еще несколько шагов и остановился у росших на краю ложбины трех мощных берез. Взгляд его отыскал рябиновый куст, выросший уже в два человеческих роста, и еле заметный холмик, покрытый жухлой травой и желто-красными опавшими листьями. Постояв немного и отдышавшись, он опустился перед холмиком на колени.
– Ну, вот и я – Аким, – произнес старик. – Прости, Рыжик, не приходил я к тебе, не мог, болел. Ноги отказались носить. Если бы не наш друг Николай Бажков, я бы и сегодня к тебе не пришел. Он теперь в области большой человек, приехал в прошлом годе на машине и забрал меня в областную больницу. Я не хотел: ни к чему уже, жизнь прожита. Но он чуть не силком усадил меня в машину. Привез и врачам наказал, чтоб меня лечили, как начальника какого-то. И сам часто приходил ко мне. Нет для меня теперь человека роднее его. Вот вроде ходить начал. Хотя что толку: сердчишко никудышнее, колотится, как заячий хвост, задыхаюсь – воздуху не хватает.
Аким глубоко вздохнул, наклонился вперед и погладил дрожащей рукой могильный холмик.
– О тебе он тоже спрашивал, горевал сильно, что тебя не стало. Мы тебя часто вместе вспоминали. Жизнь нас связала и развела...
Старик смахнул набежавшую слезу широкой ладонью, потом что-то вспомнил и продолжил:
– Да, Михаил Алексеевич, бригадир бывший, вернулся в деревню. На пенсию вышел, но дома сидеть не стал. Конюхом вместо нас с Серегой работает: всю жизнь коней любил. А Серега-то помер в прошлом годе, на старости лет решил с пьянкой завязать, и, видно, зря. Сердце привыкло самогон по жилам гонять, а тут раз – и нет этой гадости, оно и остановилось.
Аким неумело перекрестился, посмотрел вокруг. Взгляд его уперся в разросшуюся рябину.
– Рябинка-то как вытянулась. Сколь лет-то прошло, как мы с Серегой и Зорькой ее посадили? – Подумал немного и перескочил на другое: – Да, Зорьку-то нашу недавно свезли. Куда? Сам знаешь куда. Занемогла, болезная, вот ее и того... А Битюка и Каштана еще в прошлом годе отправили туда же. Сейчас на конном дворе лошаденки так себе, дрянненькие. Никому они не нужны. Все трактора да машины, весь белый свет закоптили.
Он снова глубоко вздохнул, помолчал немного, взялся рукой за тощую грудь, словно пытаясь утихомирить вновь разыгравшееся сердце.
– Ну, кажется, ничего не забыл...
«А Соловуха как же?» – послышалось ему.
Медленно поворачивая голову, Аким огляделся: «Кто же это спросил? Неужели Рыжик?»
– Соловуха... – тихо начал он.
И вдруг ему показалось, что вокруг разыгралась метель, на расстоянии вытянутой руки ничего не было видно. Аким испуганно вглядывался в снежную муть, и в это время из пурги показалась конская голова.
– Соловуха! – обрадовался он. – Соло...
Замолкнув на полуслове, Аким медленно завалился навзничь, глядя широко открытыми очами в осеннее небо.
Вскоре желто-красные листья, облетающие с деревьев в последнем танце, плотно прикрыли эти глаза.
* * *
Хоронили Акима всей деревней.
Оказалось, он был не прав, когда думал, что не любит людей, а они в ответ платят ему тем же. Сам того не подозревая, всего лишь добросовестно исполняя свою работу, он любовь свою передавал людям через лошадей, которые благодаря его стараниям всегда были сыты и ухожены. А эти лошади исправно помогали односельчанам трудиться в совместном хозяйстве и содержать свое личное подворье, что позволяло людям жить, растить детей...
На прибитой к кресту дощечке местный художник Мишка Котов вывел красивыми буквами:
«ЗДЕСЬ ПОКОИТСЯ АКИМ ФРОЛЫЧ БЫЧКОВ – ХОРОШИЙ ЧЕЛОВЕК».
Какой-то сельский шутник позже приписал карандашом:
«ПРИЕМНЫЙ СЫН СОЛОВУХИ».
Но и Рыжик, бывало, выручал хозяина. На четвертом году их дружбы, поздней осенью, Спаситель, придя рано на конный двор и оседлав жеребца, потом насыпал два ведра овса в мешок и закрепил его за седлом на спине коня. «Значит, путь будет неблизким», – догадался Рыжик (хозяин всегда так делал в подобных случаях). Да и поведение Доброго подтверждало эту догадку: провожать друзей он вышел за ворота и долго махал рукой им вслед.
Выехали за село и догнали большой гурт откормленных бычков, который медленно продвигался по полевой дороге в сторону Шахтерска. Рыжик уже не раз сопровождал этих несчастных: в городе их загоняли за большие железные ворота, и оттуда они уже не возвращались.
Сопровождать их приходилось трое суток в одну сторону, так как по дороге быков подкармливали и давали им передохнуть часа два-три. В итоге до города добрались благополучно. Вновь открылись железные ворота, поглотив в несколько минут огромное стадо мычащих прощально быков. Рыжик со Спасителем направились назад, в Орловку. Налегке преодолеть это расстояние можно было за шесть-семь часов, не напрягаясь и не расходуя лишних сил.
Выехали на окраину города, и вдруг повалил первый настоящий зимний снег. Он падал большими хлопьями настолько густо, что в двух шагах ничего не стало видно. С рыси пришлось перейти на шаг. Хозяин, подергивая повод, пытался дать определенное направление, но уверенности в его движениях не чувствовалось. И Рыжик начал догадываться, что направление тот выбрал неверное. Сам он точно определил под ногами склон того лога, где когда-то был пленен смуглыми каркающими людьми. И сейчас им со Спасителем нужно было резко повернуть направо. Но как сообщить об этом хозяину? И тогда Рыжик несколько раз резко дернул повод на себя. И Спаситель понял, чего требовал от него умный конь. Он просто отпустил повод.
Уже стемнело. Снег стал падать вроде реже, но совсем не прекращался. Однако, несмотря ни на что, Рыжик твердо знал, куда им нужно было двигаться. Маршрут этот он запомнил на всю оставшуюся жизнь. Вот та поляна, где Соловуха проломила преграду и освободила его от неминуемой гибели. Вот дорожка, огибающая село Суженское. Оставалось всего часа два ходу. Скоро под ногами оказались родные орловские поля, и Рыжик перешел на рысь.
За все время пути хозяин ни разу не дернул жеребца за повод, полностью доверяя ему. Лишь похлопывал по бокам да говорил что-то ободряюще-хвалебное. Вдруг на пути уставших путников возникли ворота. Они добрались до своего конного двора! Оба облегченно вздохнули.
Показался обрадованный Добрый, взял под уздцы Рыжика, помог слезть Николаю.
– Я вас ждал к вечеру, а сейчас уже четыре утра. Подумал, что вы заплутали, хотел ехать навстречу, да куда там – ни черта не видно!
– Да если бы не Рыжик, ты бы, дядя Аким, и к завтрашнему обеду нас не дождался! Этот жеребец порою бывает намного умнее человека.
– Это точно, – подтвердил Аким.
Рыжик, словно понимая, за что его хвалят, довольно махал головой, поедая овес из кормушки.
* * *
Вспомнился Рыжику и другой случай – неприятный. И особенно горький потому, что связан он был с расставанием со Спасителем.
Стояла уже глубокая осень. Наступило обычное утро, но Спаситель почему-то на конном дворе не появился. Привыкший к каждодневному распорядку, Рыжик прохаживался вдоль забора по загону, поглядывая на раскисшую дорогу. Выцветшее солнце проползло уже половину своего положенного дневного пути, когда он заметил приближающегося хозяина. Но что-то новое, непривычное и странное в его походке озадачило жеребца. Хозяин шел, громко чавкая сапогами, не разбирая дороги, размахивая руками и шатаясь из стороны в сторону.
Вышедший навстречу ему Добрый замер, открыв рот. Затем, встрепенувшись, начал размахивать руками и громко что-то выкрикивать. Рыжик хорошо научился разбираться в интонациях человеческой речи и понял, что конюх возмущен и крайне недоволен появлением Спасителя. Но тот, оттолкнув Доброго, зашел в «конюховку» и вскоре вышел с уздечкой в руках. Приблизившись к Рыжику, он с ходу накинул уздечку жеребцу на голову и загнал удила в рот.
И тут Рыжика обуял ужас: от хозяина исходил удушливый, невыносимый «химический» запах! Горькая обида наполнила сердце жеребца. Произошло что-то невообразимое – подлое предательство! Столько лет он радовался, что хозяин не такой, как другие, и вот – на тебе!
Пока Рыжик растерянно размышлял, как ему поступить, хозяин без седла забрался на его спину и двинул ногами в бока, погоняя вперед. Жеребец сделал несколько шагов к воротам, однако наперерез ему забежал Добрый и, широко распахнув руки, преградил дорогу. Но тот, что был наверху, больно хлестнул Рыжика поводом и пнул в бока ногами, и жеребцу ничего другого не оставалось, как обогнуть конюха и выскочить за ворота. Разбрызгивая грязь, он припустил по дороге, ведущей к молочной ферме. А тому неузнаваемому наезднику, видимо, было все равно, куда бежит Рыжик, он только толкал в бока коня ногами да постегивал поводом.
Обида в душе жеребца разрасталась все больше, требуя наказать предателя. Впереди на дороге разлилась огромная лужа, и Рыжик понял, что делать. Он резко увеличил скорость и, залетев на середину лужи, выкинув вперед ноги, встал как вкопанный. Хозяин скатился сверху кубарем и растянулся во весь рост в грязной воде. Побарахтавшись, он медленно поднялся, выловил соскочившую шапку и, опустив голову, не глядя на жеребца, пешком двинулся в сторону деревни. Рыжик, развернувшись, тоже не спеша побрел к конному двору.
Откуда коню было знать причину срыва хозяина? Дело в том, что Николаю Бажкову предложили престижное место работы в области, но районное руководство наотрез отказалось согласовывать этот перевод, выдав ветврачу отрицательную характеристику, не соответствующую действительности. А тот все равно решил уехать, даже если такой демарш будет стоить ему партийного билета. В те времена это был невероятно большой риск: не только карьера, но и благополучие семьи оказывались под угрозой. Вот все свои горькие чувства Николай и залил горькой...
Следующим утром Рыжик еще спал, когда дверь станка открылась и появился Спаситель. Он робко протянул руку к губам жеребца: на ладони лежал большой кусок сахара. Рыжик сначала недоверчиво отдернул голову, но, почувствовав, как хозяин гладит его по спине и холке, услышав ласковые слова, которыми тот всячески пытается загладить свою вину, взял лакомство. И потом, похрустев сахаром и проглотив его, примирительно всхрапнув пару раз, положил голову на плечо хозяина.
Пришли конюхи Добрый и Равнодушный, они долго о чем-то толковали со Спасителем, уговаривали его, кого-то ругали. Хозяин извиняющимся тоном обращался к Доброму, тот в конце концов махнул рукой и улыбнулся, что бывало с ним крайне редко. Затем конюхи вышли из станка, прикрыв за собой дверь. Хозяин обнял Рыжика за голову, что-то долго говорил ему на ухо, вытащил еще кусок сахара. Но жеребец выронил его под ноги, почувствовав какую-то надвигающуюся тоску, непоправимую беду.
– Ну все, Рыжик, прости за то, что я вчера натворил, – чуть слышно шептал Спаситель. – Не думал, что ты увидишь меня таким дураком. Спасибо тебе за все, что мы с тобой пережили вместе за пять лет, и прощай. Может быть, еще и увидимся!
Он чмокнул жеребца в нос и быстро вышел.
Вечером, засыпав в кормушку Рыжика овса, Аким положил руку на голову жеребца и горестно произнес:
– Ну вот и все, остались мы с тобой сиротами. Тебе он был спасителем и другом, а мне вроде как родной племянник. Уехал Николай сегодня из деревни.
22
Несколько дней Рыжик с нетерпением ждал, что вот сейчас откроется дверь станка и на пороге появится Спаситель. Но он не появлялся. Дверь открывалась, жеребец радостно оборачивался, а на пороге стоял либо Аким, либо Серега. (К тому времени, за несколько лет совместного «проживания», Серега и Рыжик подружились тоже, тем более что конюх во время дежурства перестал употреблять «химию».) Они задавали жеребцу корм, поили его, чистили, пытаясь разговорами и лаской утешить Рыжика. Но все их усилия были напрасны.
Рыжику не давала покоя одна мысль: «Неужели хозяин обиделся за ту выходку с лужей?» Но они же вроде помирились на следующий день. А кроме того, не он же первый начал раздор, хозяин тоже его обидел...
Рыжик стал плохо есть, похудел и никого, кроме Акима с Серегой, к себе не подпускал. И работу теперь выполнял лишь изредка и мелкую – по обслуживанию конного двора. А что особенно странно, стал он необычайно пуглив, вздрагивал на всякий громкий стук или скрип; во время выезда с конного двора, стоило пролететь через дорогу какой-нибудь бумажке, он взвивался на дыбы и потом мчался сломя голову, не разбирая дороги.
А на кобылиц он уже не обращал никакого внимания, даже серая в яблоках Зорька не прельщала его больше своей красотой.
Так прошла зима, наступила весна. Одним ясным солнечным днем Аким и Серега решили напилить в ближайшей ложбинке осинника: навес над загоном совсем обветшал и давно уже требовал ремонта. Запрягли Рыжика в дрожки, положили в них веревку, пилу, топоры и двинулись к намеченному месту – всего метрах в пятистах от конного двора. Управились быстро: навалили осинника, обрубили сучья; оставалось только стянуть волоком готовые бревна в одну кучу.
Аким привязал к хомуту веревку. Для того чтобы спуститься в ложбину, нужно было обогнуть три березы, стоящие на пути. Обогнули, и теперь веревка, зацепившаяся за березы, свободным концом своим поползла жеребцу навстречу.
Рыжик сделал несколько шагов. Вдруг перед ним зашуршали прошлогодние листья, он вздрогнул и широко раскрытыми глазами уставился в ту сторону. В траве что-то шевелилось и двигалось, извиваясь, прямо к нему. И в этот миг Рыжик увидел веревку. «Змея!» – сразу понял он. Хотел взвиться на дыбы, но в груди вдруг что-то оборвалось, острая боль отдалась звоном в голове, и тело его медленно осело на траву.
– Рыжик! Что с тобой?! – бросился к нему Аким, схватился за уздечку.
Попытался поднять голову жеребца, но та снова безжизненно опустилась на землю.
– Все, конец. Умер, – проговорил Серега. – Куда его теперь?
Но Аким не ответил. Отвернувшись, он прижался головой к березе, и плечи его вздрагивали.
Через некоторое время мужики вернулись на конный двор, взяли с собой Зорьку, прихватили лопаты. Долго рыли здесь же, в лесочке, у этих злополучных берез, большую яму. Затем аккуратно перевернули в нее Рыжика, засыпали землей, обложили могилу дерном. Аким нашел маленькую рябину, выкопал ее и посадил на образовавшийся холмик.
Зорька, наблюдая за действиями конюхов, недоуменно хлопала глазами, словно хотела спросить: «Зачем это все?»
Аким больше не проронил ни слова. Мужики молча запрягли Зорьку в дрожки, погрузили осинник, привезли на конный двор, разгрузили. После этого Аким вдруг развернулся и, закрыв за собой ворота, побрел в сторону деревни, тяжело переставляя ступни. На другой день он на работу не вышел. Заболел. У него отнялись ноги.
23
Прошло три года. Осенней порой, когда природа, расплескав яркие краски и наполняя душу приятно щемящей тоской, ласкает последним солнечным теплом, от орловского конного двора в сторону леса медленно двигался старик. Большая узловатая кисть руки, сжимающая палку, на которую он опирался, напоминала о былой мощи этого человека. Однако время беспощадно... Забрав всю его стать и силу, оставило только исхудавшую согбенную фигуру с низко опущенными плечами, длинные седые лохмы на трясущейся голове да такую же седую бороду. Старик часто останавливался, шумно втягивал носом чистый воздух, всматривался в сторону ближайшего леска и, убедившись в правильности выбранного маршрута, двигался дальше.
Вот он вошел в лесок, пробежал глазами по окружающим деревьям. Сделал еще несколько шагов и остановился у росших на краю ложбины трех мощных берез. Взгляд его отыскал рябиновый куст, выросший уже в два человеческих роста, и еле заметный холмик, покрытый жухлой травой и желто-красными опавшими листьями. Постояв немного и отдышавшись, он опустился перед холмиком на колени.
– Ну, вот и я – Аким, – произнес старик. – Прости, Рыжик, не приходил я к тебе, не мог, болел. Ноги отказались носить. Если бы не наш друг Николай Бажков, я бы и сегодня к тебе не пришел. Он теперь в области большой человек, приехал в прошлом годе на машине и забрал меня в областную больницу. Я не хотел: ни к чему уже, жизнь прожита. Но он чуть не силком усадил меня в машину. Привез и врачам наказал, чтоб меня лечили, как начальника какого-то. И сам часто приходил ко мне. Нет для меня теперь человека роднее его. Вот вроде ходить начал. Хотя что толку: сердчишко никудышнее, колотится, как заячий хвост, задыхаюсь – воздуху не хватает.
Аким глубоко вздохнул, наклонился вперед и погладил дрожащей рукой могильный холмик.
– О тебе он тоже спрашивал, горевал сильно, что тебя не стало. Мы тебя часто вместе вспоминали. Жизнь нас связала и развела...
Старик смахнул набежавшую слезу широкой ладонью, потом что-то вспомнил и продолжил:
– Да, Михаил Алексеевич, бригадир бывший, вернулся в деревню. На пенсию вышел, но дома сидеть не стал. Конюхом вместо нас с Серегой работает: всю жизнь коней любил. А Серега-то помер в прошлом годе, на старости лет решил с пьянкой завязать, и, видно, зря. Сердце привыкло самогон по жилам гонять, а тут раз – и нет этой гадости, оно и остановилось.
Аким неумело перекрестился, посмотрел вокруг. Взгляд его уперся в разросшуюся рябину.
– Рябинка-то как вытянулась. Сколь лет-то прошло, как мы с Серегой и Зорькой ее посадили? – Подумал немного и перескочил на другое: – Да, Зорьку-то нашу недавно свезли. Куда? Сам знаешь куда. Занемогла, болезная, вот ее и того... А Битюка и Каштана еще в прошлом годе отправили туда же. Сейчас на конном дворе лошаденки так себе, дрянненькие. Никому они не нужны. Все трактора да машины, весь белый свет закоптили.
Он снова глубоко вздохнул, помолчал немного, взялся рукой за тощую грудь, словно пытаясь утихомирить вновь разыгравшееся сердце.
– Ну, кажется, ничего не забыл...
«А Соловуха как же?» – послышалось ему.
Медленно поворачивая голову, Аким огляделся: «Кто же это спросил? Неужели Рыжик?»
– Соловуха... – тихо начал он.
И вдруг ему показалось, что вокруг разыгралась метель, на расстоянии вытянутой руки ничего не было видно. Аким испуганно вглядывался в снежную муть, и в это время из пурги показалась конская голова.
– Соловуха! – обрадовался он. – Соло...
Замолкнув на полуслове, Аким медленно завалился навзничь, глядя широко открытыми очами в осеннее небо.
Вскоре желто-красные листья, облетающие с деревьев в последнем танце, плотно прикрыли эти глаза.
* * *
Хоронили Акима всей деревней.
Оказалось, он был не прав, когда думал, что не любит людей, а они в ответ платят ему тем же. Сам того не подозревая, всего лишь добросовестно исполняя свою работу, он любовь свою передавал людям через лошадей, которые благодаря его стараниям всегда были сыты и ухожены. А эти лошади исправно помогали односельчанам трудиться в совместном хозяйстве и содержать свое личное подворье, что позволяло людям жить, растить детей...
На прибитой к кресту дощечке местный художник Мишка Котов вывел красивыми буквами:
«ЗДЕСЬ ПОКОИТСЯ АКИМ ФРОЛЫЧ БЫЧКОВ – ХОРОШИЙ ЧЕЛОВЕК».
Какой-то сельский шутник позже приписал карандашом:
«ПРИЕМНЫЙ СЫН СОЛОВУХИ».
Назад |