Они обнялись с Мариной, помахали друг другу в окошко. Автобус тронулся.
Раньше дорога от Донецка до Луганска была прямой и короткой. Теперь на разных отрезках она подконтрольна разным сторонам конфликта и пассажирские автобусы были вынуждены изменить маршрут: три с половиной часа они пробираются партизанскими тропами. Через избитую Ясиноватую, не доезжая десяти километров до той самой Горловки, поворачиваем на многострадальное Дебальцево. По всему пути следования дома в шрамах от осколков, дорога, изрытая железными дождями.
И блокпосты. Сооружения в середине дороги завалены сверху пухлыми посеревшими мешками и, кажется, врыты в землю. Вход в них узкий и тёмный, как бойница в стене крепости. Автобус медленно плывёт мимо, никто его не останавливает. Соня смотрит во все глаза. Невысокий паренёк в каске и с автоматом видит девушку в окне и показывает язык.
В Луганске Соню встречают, заселяют в гостиницу, объясняют, как проехать в центр, и исчезают. Она остаётся наедине с городом.
Луганск невелик и по-советски прям, но Соне хочется полюбить его так же, как Донецк, и она направляется в Старый город. Он расположен ниже современного центра, когда-то здесь текла судоходная река Лугань, теперь её почти нет. Накрапывает дождь. Соня спускается от памятника к памятнику, от здания в стиле модерн к покинутому людьми заводу, где корпуса скалятся разбитыми стёклами. Соня любит заброшенные здания: они начинают жить собственной жизнью, ни в грош не ставя людей, как близко ни подходи. Соня минует входную арку, осматривается: будка охраны разбита, людей нет, вдали припаркована машина. Идёт вдоль зданий, потом возвращается. Глядит на корпуса, где совсем недавно струилась жизнь.
– Девушка! – кричит кто-то издалека. – Девушка! Вы чего здесь ходите?!
Двое в штатском: парень со странным лицом стоит молча, а полный и кряжистый мужик орёт на Соню во всё горло. Они встают лицом к лицу.
Соня отвечает, мол, открыто всё, ворота нараспашку – вот и хожу, откуда мне знать, что нельзя? Она показывает паспорт, рассказывает про Донецк и гуманитарку, объясняет, где остановилась.
– Ходили у нас так двое, – говорит мужик. – Парень с девушкой. Она белоруска, он украинец. Тоже внятно объясняли, тоже посмотреть зашли, и шо?
– Шо? – спрашивает Соня.
– Оказалось, диверсанты! Город на военном положении. Чтобы мину подложить, много времени не нужно. Или маячок бросишь, а на нас потом «Ураганы» полетят, как в прошлый раз. Это вот видишь?
Он машет на круглую серую тумбу возле ворот, и на глазах у Сони безмятежная тумба превращается в один из опаснейших снарядов.
– Ой, – говорит она испуганно. – Не узнала.
– Оно мне надо? Нет! А надо вызвать патруль и сдать тебя в комендатуру.
Соня видит, что ему не хочется этого делать, и улыбается:
– О! Круто! Я там ещё не была!
Её уверенный тон ставит охрану в тупик.
– Я блогер, – объясняет Соня. – Собираю информацию о том, как простые люди живут в режиме войны. Вот смотрите, это мой блог.
Она открывает свою страничку, увеличивает аватарку.
– Видите, сколько подписчиков? Я им рассказываю, что здесь происходит, как вы тут живёте…
Двое смотрят с недоверием, но больше не грозят патрулём. Дождь усилился до ливня, и Соня не может уйти из-под навеса при всём желании.
– А как мы тут живём?.. – вздыхает мужик. – Я дома полтора года не был. Ни детей, ни жену не видел. Они под украми. И ни сбережений, ни гуманитарки – везут или детям, или больным. А я-то здоровый мужик, мне гуманитарка не положена – так даже носков лишних нет. Вообще ничего нет. Тут при заводе и живём. – Он кивает на административное здание.
Ещё минут десять они болтают, но Соня спешит на встречу и выскакивает под дождь.
В парке они встречаются с Сониным недавним подписчиком – молодым журналистом, который согласился показать город.
– Представляешь, Андрей, меня чуть в комендатуру не загребли, – смеётся Соня. – На завод полезла.
– На патронный?
– Нет, на станкостроительный.
Андрей выпучил глаза:
– Это и есть патронный... Военное производство. Его специально Украина бомбила. Все местные знают!
Соня пожала плечами:
– Так я ж иногородняя…
Андрей ведёт Соню по Старому городу и рассказывает про невысокие особнячки: здесь базировался штаб Артёма, там в начале девятнадцатого века родился Владимир Иванович Даль.
– Но, скорее всего, это легенда. Его отец заведовал городской больницей, следовательно, и квартиру ему должны были выделить при ней. А это далеко отсюда.
Теперь в доме живёт музей. Во время обстрелов боялись, что в него угодит снаряд: вокруг много пострадавших зданий, они привычны и не вызывают удивления.
Охранникам всё же удалось припугнуть Соню, и фотографировать разрушения она опасается.
– Слушай, а что у военных за «Спартак»? Я сюда ехала с одним парнем, он про комбата-героя говорил.
Андрей смотрит непонимающе:
– Ты, может быть, «Спарту» имеешь в виду? Это же батальон Моторолы, легендарный батальон, они донецкий аэропорт прикрывали.
– Ой, – говорит Соня, мучительно краснея.
– Он, кстати, на том самом патронном заводе одно время базировался.
Какое-то время они идут молча, затем Соня не выдерживает:
– Ты не думай, я на самом деле не дура. Просто как-то так вышло…
«Мы мечтаем о мире!»
– Знаешь, у меня остались детские сочинения. Осенью четырнадцатого во всех школах писали такие письма русскому другу. Моя сестрёнка тоже писала, мне потом учительница отдала, чтобы я их в газете использовал. – Андрей протягивает Соне пакет: – Возьми почитай. Перед отъездом верни только.
Соня кивает и осторожно берёт пакет. В гостинице она раскладывает листки на кровати и некоторое время просто смотрит на них, будучи не в силах притронуться. Разный почерк: крупный, мелкий, быстрый, с наклоном вправо, с наклоном влево. Рисунки: взрывы, танки, люди в форме.
Она протягивает руку и берёт первый листок.
1.
«Дорогой друг, этот год был худшим в моей жизни.
Так как нам с мамой и братьями некуда было ехать. И пусть в нашем городе не было таких сильных повреждений, но когда звучал громкий выстрел, мы шли в подвал. Я видел в небе летящие снаряды. Когда я залезал на высокий дом или возвышенность, я видел горящее поле. Ни у кого не было денег, многие покинули город, но далеко не все. Да и сейчас немногие мои друзья уехали. Самым трагичным была смерть моего дяди, он подорвался на танке.
Дети не хвастаются новым телефоном или планшетом, а говорят: у меня отец – ополченец.
Я видел множество танков, самолётов, разного оружия, которое и представить себе никогда не мог. Когда мы стали самостоятельной республикой, я думал обо всём, но войны я не ожидал.
Таким было моё необычное лето 2014 года. Я очень надеюсь, что то, что пережили мы здесь, никогда не постучится ни в какие ворота. Такому не место в мире».
2.
«Привет, дорогой друг!
Мне 7 лет, я живу в городе Молодогвардейске и учусь в школе во втором классе. Спасибо тебе за помощь!
У нас большой класс, но в сентябре нас было мало. Летом многие друзья уехали, потому что испугались войны. Мы с родителями были дома. Когда бабахало вокруг – было страшно даже нашему коту Мурчику и кролику Максу. В нашем подъезде остались мы и соседка Фёдоровна.
Было утро. Всё грохотало, потом затихло, мы услышали, как гудел самолёт. Начались взрывы, весь дом трясло. Мы с мамой убежали в ванную. Хорошо, что у нас стены толстые! Нам разбило балкон, и осколки попали в кровать. Вышли в подъезд и увидели, что у нас нет крыши.
Мы пошли разбирать с соседями завалы в подъезде, потом прибежала бабушка Надя и мы пошли к прабабушке Вере, она старенькая, у неё тоже попало в квартиру. Крышу сделали, сейчас приехали соседи из трёх квартир, а в школу вернулись все мои одноклассники и наша учительница Марина Алексеевна. Мама сказала, что всё будет хорошо! А я очень хочу, чтобы не было
войны и мы поехали на море и увидели дельфинов!»
3.
«Здравствуй, мой товарищ из России!
Тебе точно известно, что у нас на Донбассе шла и продолжает идти война. Летом жителям нашего города было совсем не до отдыха. Люди, которым было куда ехать, выехали из города. Наша семья осталась в Молодогвардейске. За время летних каникул мой родной город несколько раз обстреливали. Было очень страшно! Я почти не выходила гулять. Но в один день мы договорились погулять с подружкой. Мы успели погулять от силы десять минут, потом увидели самолёт и стали на него смотреть. Он сделал один круг по небу, второй и неожиданно… начал сбрасывать бомбы на шахту, которые взрывались прямо в воздухе. Все мои друзья, знакомые кинулись бежать в страхе в подъезд. Как оказалось позже, это были обманки: бомбы взрывались в воздухе, а потом открывался парашют и они благополучно приземлялись. Такое же произошло и на следующий день, но уже не на шахте, а в посёлке Атамановка, который является частью нашего города. Этим летом я почти не спала, а если засыпала, то скоро просыпалась от громких взрывов или автоматных очередей. Больше всего мне запомнились два обстрела Молодогвардейска – обстрелы самолётом и «градами». Сейчас я расскажу об обстреле кассетами. Я проснулась от очень громких взрывов и поняла, что взрывы совсем рядом. Когда они начались, вся семья пошла в ванную комнату, потому что там нет окон. Было пять утра. Вскоре мы узнали, что обстрел вели самолётными кассетными бомбами. Чтобы ты понял – в кассетных бомбах маленькие железки, летящие во все стороны. Нам очень повезло, потому что мы не пострадали.
Худо было летом и с едой: цены на всё очень подскочили, а зарплаты и пенсии не платили. Воды летом не было. Чтобы взять воды, я вставала в пять утра и шла на скважину занимать очередь. Мама с папой шли занимать очередь за хлебом. Вдвоём, потому что давали по четвертинке или по половинке в руки. Мой старший брат жил неподалёку в деревне со старой бабушкой.
Я считаю, война – это самое ужасное, что есть на свете, она никому не приносит прибыли, зато несёт с собой разрушения и большое количество жертв. Хочу пожелать тебе, чтобы у вас никогда не было войны, чтобы войну вы могли видеть только в фильмах».
4.
«Здравствуй, дорогой друг из России!
Я думаю, что ты мало знаешь о войне. Сообщения в газетах и по телевизору о военных событиях не дают полной картины того ужаса, который ты испытываешь, когда находишься в центре событий. Вот только тогда понимаешь, что такое война. Мы в нашем небольшом городке пережили лишь малую часть того, что пережили люди в городах, стёртых с лица земли войной.
Я хочу рассказать тебе о самом страшном дне в моей жизни летом 2014 года.
Шестое августа – обычный день, тёплый и облачный. Я была в гостях у своей тёти. У неё двое маленьких детей, мои двоюродные брат и сестра. Братику всего лишь один месяц.
Утром было тихо и спокойно. Мы занимались обычными делами. Ближе к вечеру мы услышали за окном громкий взрыв, дом задрожал, и мы все бросились в ванную комнату. И даже наша собака лабрадор Бакс побежала вместе с нами. Было очень страшно.
Маленький братик громко плакал. Мы, очень испуганные, тоже плакали и молили Бога, чтобы снаряд не попал в дом. А за стенами сыпались стёкла, раздавались крики людей, летели осколки от снарядов.
Потом всё стихло и ополченцы начали выводить всех из дома, так как один из снарядов попал в газовую трубу и все боялись ещё и газового взрыва. Мы в чём были выбрались на улицу. Только мы отошли метров на десять, как начался второй артобстрел. Ополченцы кричали, чтобы все ложились на землю. Маленького братика прикрыл собой отец, а сестричку – её мама, моя тётя. Мы лежали, а над нами свистели снаряды. Гаражи позади нас насквозь прошило осколками. Всё это длилось минут десять, но нам они показались вечностью.
Во время небольшого перерыва мы побежали в подвал. Там меня нашла мама и старший брат. Мама еле уговорила меня пойти домой, так как я боялась выйти на улицу.
По дороге я видела страшную картину войны: разрушенные дома, воронки вокруг и самое страшное – тела убитых людей. В этот день я поняла, что ненавижу правительство страны, пославшее войска убивать мирных людей.
Сейчас у нас тихо, обстрелы прекратились, но по-прежнему страшно… А вдруг всё повторится?!
Я так хочу мира, тишины и спокойствия и чтобы больше никто и никогда на Земле не узнал, что такое война».
5.
«Здравствуй, далёкий сверстник!
Я живу в Луганской области. Летом город и весь край бомбили, это страшно. Летали военные самолёты и сбрасывали на мирно спящий утром город боевые бомбы. Много людей из моего города уехало, и летом, особенно в августе, людей было мало. Каждый день ездила военная техника, летали «укроповские» самолёты. Самолёты бомбили города – и я это видела своими глазами. Я видела, как стреляют «грады», танки, гаубицы. Благодаря войне, я начала разбираться в военной технике, полюбила танки.
Мы с родителями оставались в городе. Я общалась с подругой по телефону, рассказывала, что у нас происходит, какая у меня была истерика от взрывов и страха, она меня успокаивала и поддерживала.
А третьего августа отключили интернет, телефонную связь, воду. Каждый день я ездила с родителями на шахту за водой, мама стояла очередь, чтобы купить хлеб. Люди боялись остаться без куска хлеба, они занимали очередь с ночи.
Что такое бомбёжка, я узнала сама. Люди спали в подвалах. Первый раз я услышала летящий снаряд в мою сторону, сидя за компьютером. Мама взяла документы, я – попугая, и мы побежали в ванную, до подвала мы бы не добежали. Я не знала, что снаряды свистят, когда пролетают над головой мимо. Когда снаряды падали, я слышала, как осколки окон валятся на землю, люди бегут в бомбоубежище. А шахтёры продолжали работать. Я больше всего боялась, что снаряды попадут в шахту и мой папа не сможет подняться на поверхность. В следующие дни мне было уже не так страшно, я привыкла. Подумать только, я привыкла к взрывам мин, свисту «градов». Я начала бояться тишины.
Сейчас перемирие, предприятия работают, но зарплаты нет, шахтёры сидят дома, цены поднимаются каждый день. Здесь люди выживают. Перемирие – это полный бред, ничего из этого не выйдет. Мне страшно, если придёт украинская армия. Не хочу жить в Украине.
Я надеюсь, что ты никогда этого не испытаешь и не услышишь взрывов бомб.
Кто я для них – «сепаратист», «террорист»? Кто я для страны, в которой родилась и живу?»
6.
«Здравствуй, мой сверстник из России. Я Алина из Украины, я учусь в шестом классе. Мы сейчас учимся в школе и мечтаем о мире!
Летом началась война, у нас сильно бомбили, летали самолёты, ездили танки. Чтобы как-то спастись, мы сидели в погребе и всё слышали, как падали снаряды. Когда мы выходили на улицу, мог внезапно начаться обстрел, и мы падали на землю. Когда был обстрел, всё было в дыму, горели соседние дома, было очень страшно. Не было света и воды. Чтобы купить хлеба, мама стояла в очереди, а хлеба не всегда хватало. У нас не было еды, мы выживали за счёт гуманитарной помощи из вашей страны, за что вам большое спасибо! Я хочу чтоб мы не сидели в погребе, и чтоб быстрей всё закончилось и наступил Мир! Я желаю вам, чтоб в вашей стране никогда не было войны и во всём мире был Мир».
7.
«Здравствуй, мой сверстник из России!
Я учусь в восьмом классе. Это лето было худшее в моей жизни. Летом бомбили наш двор, погибло много людей. Про эту войну я написала стих:
Этим летом мы повстречались с войной,
Не такой, о которой мы в книжках читали…
И пришла она майской весной…
Мы узнали, что значит налёты,
И обстрелы из «градов» и «смерчей».
Научились, как правильно прятаться
За стеной в квартире, в подвалах,
Как ложиться на землю под взрывами,
Укрываясь от мелких осколков.
Научились молиться о мире,
О здоровье и счастье близких,
И о том, чтоб людьми оставались
Те, кто к нам посылает снаряды.
Может, кто-то из них вдруг услышит
Голос разума: «Люди, очнитесь,
Ничего война не приносит,
Она только всё разрушает!»
8.
«Этим летом наша семья нигде не отдохнула. Мы хотели поехать в Феодосию, но нашим планам не дано было осуществиться. В нашу жизнь смертельным ураганом ворвалась война.
В июне, когда я сдавал выпускные экзамены за девятый класс, где-то далеко были слышны взрывы орудий. В июле и августе мы со страхом ждали ночи. Вечерами мама собирала тёплые вещи, документы, брала воду и мы спускались ночевать в подвал. Там очень сыро и холодно. Теперь этот подвальный запах сырости часто снится мне по ночам, я ощущаю его каждой клеточкой. Мне кажется, что я даже чувствую его вкус – тошнотворный, приторный.
Моя младшая сестрёнка боялась спускаться в подвал, и мне приходилось нести её на руках. Летом больше всего мне хотелось выспаться не в сыром вонючем подвале, а в своей чистой уютной кровати, на свежей простыне.
А шестого августа во время бомбёжки на моих глазах убило соседа из первого подъезда. Ему было 22 года. После этого родители старались не пускать нас с сестрой на улицу.
Я очень надеюсь, что самое страшное для меня и жителей Донбасса уже позади, что на нас уже не будут лететь самолёты, которые будут уничтожать всё живое в моём краю, что «грады», «тюльпаны» и «гиацинты» не будут сравнивать с землёй дома и шахты, заводы и фабрики. Я не хочу больше видеть лужи крови на улицах моего города.
Хочется верить, что до следующего лета эта безумная война закончится и мы познакомимся.
На этом заканчиваю писать своё письмо. Пиши, как ты живёшь. Чем ты увлекаешься? Нравится ли тебе спорт? Где проводишь свободное время?
До свидания.
Твой друг Павел».
Краснодон
Комендантский час и постоянная усталость приучают организм к отключению задолго до полуночи. Примерно в тот момент, когда вокруг тела образуется тёплое помещение с кроватью, Соня сыта и уже никуда не бежит. Тогда глаза слипаются, а голова клонится набок и куда-то вниз, утягивая за собой тело целиком.
По приезде в Краснодон Соня потребовала вечернюю экскурсию к музею, памятнику «Клятва» и знаковым могилам. Не хотелось ждать утра: о встрече с этим городом Соня мечтала много лет – с тех пор как впервые прочитала роман Фадеева и повесть Кошевой. Было темно и прохладно, высоко над парком качались звёзды. Возле могилы молодогвардейцев, почти над Вечным огнём, нависала обнявшаяся парочка. Ещё два подростка стояли неподалёку. Могила широкая, она расположена не только под плитами с именами, и когда Соня идёт к памятнику «Скорбящая мать», то идёт по телам.
За памятником строится храм, он в лесах и в железном ребристом заборе, а потому год окончания строительства пока что неизвестен.
В глубине парка могила закопанных живьём шахтёров: ступеньки, постамент, чаша с барельефом, на котором столько серебристой краски от весенних подновлений, что фигур и сцен не разглядеть. На табличке 31 имя, но людей там погибло больше: верхний слой стоял с вытянутыми шеями – это те, кто задохнулся, а были ещё убитые раньше и те, кто был связан колючей проволокой, упал на дно и больше не смог подняться. Знаменитая деталь из романа «Молодая гвардия» – казнённая женщина с младенцем – оказывается выдумкой автора. Нет, женщину казнили, а вот младенцу в ту пору было года два, и после ареста и казни матери он жил у её родителей. Геннадий Саранча. Всю эту информацию Соня узнаёт утром в музее. А пока что её пробирает дрожь восторга и усталости. Из парка путь лежит мимо школы имени А. М. Горького, где училась часть молодогвардейцев. Двухэтажное здание стоит углом напротив музея, по другую сторону площади. А через дорогу от него трест «Краснодонуголь», он чуть выше. В него Серёжка Тюленин с чердака школы кидал гранаты. Соня измеряет глазом расстояние: далеко. Но военная подготовка у школьников той поры была превосходная, возможно, про гранаты – это и правда. А где-то неподалёку домик Кошевых. Городок мал, наверное, мирной весной он уютен и красив, но сейчас осень, темень и война. Дома Соня едва не засыпает в тарелке с жареной картошкой. Нет сил даже на то, чтобы поесть.
Утром за ней заходит друг хозяйки Середа, недавно пострадавший от бампера иномарки, и ведёт на экскурсию по городу.
– Вот тут что-то было, только не помню, что именно. И там что-то произошло, только не помню, что именно, – рассказывает он.
– Да, – отвечает Соня. – Вы прирождённый экскурсовод!
Он не обижается, у него лёгкий характер. Кажется, он даже на иномарку не держит зла.
Они заходят во двор школы, вокруг которого даже нет забора, рассматривают старую кладку, которая с фасада замазана белой краской. Навстречу идёт женщина в фартуке, спрашивает, зачем они тут ходят.
– Мы журналисты! – авторитетно отвечает Середа.
Потом из дверей выходит ещё одна женщина и задаёт тот же вопрос. Внимательно следит за каждым действием пришельцев. В окне кругло висит лицо третьей. Война учит бдительности. Враг не пройдёт.
На площади митинг Соня со спутником встречают казаков, что квартируют в клубе имени Горького, том самом, где была штаб-квартира организации, и договариваются приехать днём. Тяжеловесы-казаки легкомысленнее сотрудниц школы. Наверное, потому, что вооружены, а Соня трогательно и беззлобно замотана в шарф.
Экскурсовод, который ведёт Соню по залам, пишет стихи. И ныне покойный директор Никитенко писал стихи. Они останавливаются возле большой картины, запечатлевшей казнь молодогвардейцев, специально, чтобы прочитать вслух поэму Никитенко «Главное – выстоять». Соня смотрит на снег, на босые ноги, на рваную одежду и раны ребят, а в уши летит: «Мальчики! Мальчики!», и глаза щиплет, и носового платка, как обычно, нет.
– Невероятный был человек! Понимающий и простой. Тот случай, когда звания и регалии никак не отразились на характере.
Никитенко умер всего два года назад. Не оправился после инсульта. Теперь на стене музея его мемориальная табличка.
– Раньше у нас было много документов, а теперь сделали более наглядной экспозицию.
Воспроизведена обстановка квартиры Третьякевичей и Арутюнянцев, над головой тянется копия арки Колхозного рынка, изображён поджог биржи. Майки, платья, обувь ребят и девчат, их личные вещи. Фотографии, дневники. Знаменитый огурец, выращенный в бутылке.
– Листовки. Это мы сейчас понимаем, что такое информация, когда три месяца без электричества посидели: ни телефонов, ни интернета. Что происходит, никто не знает. И тогда так же было. Многие верили немецкой информации, что Москва взята, соглашались сотрудничать. И вдруг – листовки! Это же окно в большой мир. Весточка о том, что Москва борется. Недавно воссоздавали с ребятами ту обстановку, записывали сводку. В темноте, в духоте. Диктор говорит быстро. Не сразу сообразили записывать по фразе.
– А чьи дома ещё сохранились?
– Мошкова... Попова... Дом Почепцова тоже стоит, но в ужасном состоянии. Почти разрушен. Там никто не живёт. Вы, если поедете в клуб Горького, попросите, чтобы дальнюю комнату открыли: там окно, из которого некоторые ребята убегали, когда арестовали Мошкова и Третьякевича. Эти уже не успели. Сейчас там, конечно, решётка.
Соня смутно припоминает, что, кажется, Серёжке Тюленину удалось удрать из клуба в тот чёрный день первого января.
Здание тюрьмы не сохранилось, на её месте была построена почта, ныне лишённая даже мемориальной доски. Железная арка над Колхозным рынком, на которой был повешен предатель Фомин, тоже исчезла неведомо куда и когда.
Домик Кошевого украшен двумя мемориальными досками, но внутри уже давно работает контора то ли по правам детей, то ли по их защите. Калитка открыта, внутри по периметру растут кусты, слива догнивает под деревом, на колодце для грязной воды лежит деревянная крышка. Напротив частного сектора строй девятиэтажек.
– Что вам здесь надо? – скучно спрашивает работница конторы.
– Мы журналисты, – дуэтом отвечают посетители.
Клуб имени Горького – он на Первомайке, той самой знаменитой Первомайке, где жила Уля Громова. Туда надо ехать неторопливым троллейбусом. Снаружи здание грязно-зелёное, а фасад неожиданно выкрашен в розовый. Рядом закрытая шахта имени Сергея Тюленина, вход украшен бюстами его и Олега Кошевого. Нелогично.
– Этого, как любимчика, всюду ставили, – машет рукой Середа.
Казаки долго изнутри открывают дверь – не могут найти ключ. В помещении темно и холодно. Примерно так же, как тогда.
– Тут ничего не изменилось, – говорит атаман. – Как было, так и осталось: сцена, балкон, плиты, деревянный пол. Кресла, конечно, заменили. Фильм Герасимова тут снимали.
Соня поднимается на сцену, и деревянные ступеньки почти не скрипят. Они неожиданно узки для клубного размаха с его высоченными потолками и широкими окнами. Сбоку две гримёрки, над залом нависает балкон, во время концерта там сидели немецкие офицеры. В зале пусто и гулко от вытоптанной истории. Только стены остались теми же, и глаза цепляются за них в попытке различить былые тени. Внутри пахнет заброшенной улицей.
На втором этаже когда-то была библиотека, оттуда не вылезал Ваня Земнухов. Сейчас там так же пусто, как в годы войны. Из окна видно терриконы шахты № 5, а мемориала «Непокорённые» не видно.
После экскурсии по клубу казаки позвали гостей на чай в столовую, где большое блюдо покрывали неаккуратно нарубленные бутерброды с паштетом и колбасой, а в половине трёхлитровой банки застыли жёлтые помидоринки. «Чай» тёмной массой укрывал дно пластиковой бутыли, звался «дымкой» и приятно пах самогоном. Всем хватило по три рюмки. Вторую с молитвой – за погибших.
– И что, вы прямо книжку пишете? – буйно восхищался казак. – А я за жизнь только три стихотворения написал.
Соня опасалась, что он захочет их прочесть московской гостье, и теснила к двери своего спутника.
– Погоди, сейчас пойдём! – отбивался Середа.
– Проводи, – велел казаку атаман.
В Краснодоне есть памятник не только погибшим подпольщикам, но и первым коммунистам. Он недалеко от клуба, на пустыре, рядом с электровышкой в шесть тысяч вольт. Именно туда для начала повёл гостей представитель местного казачества.
– А там за вышкой – памятник казакам. То есть, понимаешь, на одном пятачке памятник палачам и жертвам!
– То-то между ними такое сильное напряжение… – Соня кивнула на вышку.
Казак застыл столбом: замечание пробрало его до мозга костей, и если раньше он мог сомневаться, то сейчас признал в девушке настоящего писателя, что было невероятно приятно.
– Это дар! – воскликнул он и предложил отвезти гостей к шурфу.
Начался дождь, и гости не стали отказываться.
Непокорённые
Они ехали мимо школы имени Ворошилова, которая нынче перестроена, но, как и другие краснодонские школы, имеет личный молодо-гвардейский музей. Вообще школ в городе оказалось много, раньше Соня, исходя из романа Фадеева, думала, что только две.
Дождь моросил с неохотой, но лобовое стекло всё же заливало, и единственный работавший перед пассажиром дворник положения не спасал. Чтобы видеть дорогу, водитель-казак почти лёг на плечо Середы. Соня тихо радовалась, что сидит сзади, а не на почётном переднем сиденье, подпирая могучий казачий бок. Положение усугублялось тем, что стёкла запотевали, и Середа заботливо протирал лобовое платочком.
Почему-то Соня всегда думала, что место казни ребят находится на горе, а дорога петляла под уклон, и вдали уже показались три неровных зубца обелиска, что окружает шурф.
Казак не остановился в начале аллеи, а подвёз вплотную к памятнику, и, преодолевая чужое благородство, чтобы сделать всё, как надо, Соне пришлось идти назад к камню с надписью «1943», и оттуда шагать к шурфу. Высились над ним зубья обелиска, и скатывался к нему рыжий бок террикона. Вдали тарахтели люди, а Соня шла в одиночестве и молчании, как того хотела.
Её траурное шествие прервал всё тот же казак. Он возмущался тем, что вандалы побили плафоны на фонарях.
– Вот, вот, видишь? – кивал он на ближние фонари. – А зачем? Для чего?
– Для чего?! – поддержал его Середа.
Соня не выдержала:
– Товарищи, а давайте молча!
Брусчатка перед памятником была разрисована радостными ромашками и солнышками. Гранитные фигуры застыли в мучительном падении.
Это место было знакомо Соне с раннего детства. Эти имена она знала наизусть и каждую жизнь могла рассказать вкратце, а длинно там не было. Соня твёрдо знала, что только в полной тишине необходимо подойти туда, где они перестали быть. Уля, Тоня, Саша, Ваня, Витя, Серёжка...
Отверстие в земле накрыто решёткой, а сверху: плитой с памятной надписью. «15, 16 и 31 января 1943 года были казнены фашистами и сброшены в шурф шахты № 5 участники подпольной молодёжной организации «Молодая гвардия».
– Там музей сначала хотели сделать, – говорит Середа. – Подземный. Потом решили, что с нервными экскурсантами много возни будет.
– И засыпали, – кивает Соня.
– Нет, просто решёткой заложили. Как ты его засыплешь? Это же обратно весь террикон скидывать.
Под решёткой темнота, но девушка кожей чувствует, как там глубоко. Она смотрит на терриконы: ближний высок, а второй чуть ниже. Если поставить один на другой, можно понять глубину шурфа. Соня лезет на верхушку ближайшего террикона. Теперь она вровень с городом, что стоит на горе, и выше мемориала – видна срезанная гладь его треугольных кончиков. Сонины спутники стали крохотными фигурками, они беседуют о своём и на девушку не глядят.
Вниз она спускается осторожно: падать долго.
– А на новый мемориал ты её возил? – спрашивает казак.
– Та когда? – отвечает Середа.
– Поехали!
– Может, не надо? – робко сомневается Соня, но её никто не слушает.
По пути к машине девушка замечает небольшой камень в ответвлении аллеи. От камня до шурфа едва ли сто шагов. Соня узнаёт это место раньше, чем успевает прочесть надпись на камне. Здесь стояло маленькое деревянное здание шахтной бани. Здесь провели ребята последние часы, здесь они в последний раз были живыми.
Было ли там темно или светила шахтёрская лампа? На чём они сидели? Как их выводили: вызывали по спискам или тащили тех, кто ближе? Сколько человек вели к месту казни? Заставляли снимать обувь и верхнюю одежду? Плакал ли кто-то или все молчали? Прощались друг с другом? Искали путь побега? Оставляли надписи или записки? Каково было полицаям убивать молодых и полных сил людей? «Умирать надо хорошо» – так говорили ребята в романе Фадеева.
Она слышит за стеной выстрелы и затем рядом шёпот и всхлипы, в темноте не разобрать чьи. Она слышит скрип двери, внутрь врывается ветер, и будничный голос выкликает имена. Она слышит, как со стоном поднимаются с пола люди, и что-то вздрагивает внутри: не меня! Но скоро, скоро. И она ждёт. Их мало осталось. Уже не холодно и не больно, мир прекратил существование, и время сжалось до слова, когда оно оглушит звуком и пулей ворвётся в грудь, и падения тело уже не поймёт.
– Соня, поехали, замёрзнем! – окликает казак.
Возвращение
Оказалось, что война заселяет человека, как пустую комнату, влезает в повадки и навыки,
война становится привычкой.
Соня с Мариной шли по вечереющему Донецку, и грохот грянул над головой. Соня дёрнулась от страха, а Марина засмеялась и сказала:
– Это далеко! Когда близко – сразу слышно.
И они пошли дальше. Больше взрывов не было.
– А как это – когда близко?
– О-о-о! – снова засмеялась Марина. – Очень громко. Когда снаряд летит, тебя одним звуком на землю опрокидывает.
Соня смотрит под ноги: сейчас земля сухая. Всю неделю обещали дожди, но, вопреки прогнозам, Донецк был солнечен и гостеприимен. Ямы, оставленные в дорогах снарядами, залиты свежим асфальтом: яркие тёмные квадраты не бросаются в глаза, если не знать истории их появления. Обычный дорожный ремонт. Близкие здания, крыши магазинчиков, урны, бордюр – всё в осколочных ранениях. Навстречу идёт девушка в мини. Соня провожает её задумчивым взглядом.
– В войну, наверное, юбок не носили?
– Почему? – удивляется Марина.
– Ну, колготки... обстрелы... порвутся, если падать...
– Да нет, носили.
Марина молчит, а потом сообщает:
– В войну другого боишься. У меня дочка гостила, пошла в магазин, а ей подруга с окраины звонит на сотовый «Ты где? – спрашивает. – Ложись, от нас стреляют в вашу сторону!» Там же как получается: если укры стреляют по центру, то над окраиной снаряды пролетают, их видно. Объявлений никаких нет. Это если бы самолёты засекли издалека, тогда успевали бы объявить тревогу, а обстрелы всегда неожиданно начинаются. И люди наловчились помогать друг другу звонками. Вот подруга говорит, когда снаряд выпускают, а малая падает. Только на окраине затихло, подруга говорит, что можно встать, малая подскакивает – и домой. Добежала, звонит мне: что делать?! Она ещё необстрелянная была. И понимаешь, что самое страшное? Не то, что к тебе снаряд прилетит, самое страшное то, что ничем не можешь помочь родному человеку.
Вопреки прогнозам, город живёт и растит детей. Они гуляют с родителями по широким проспектам и бульварам: взрослые пешком, малыши в колясках. Они играют в центре на детских площадках и кормят уток, которые живут в водоёмах. Семьи выгуливают детей, рождённых перед войной и зачатых под бомбёжками. Жизнь приноравливается к любым условиям.
Соня возвращается в Москву ночной машиной. После таможни на российской земле она наконец-то чувствует себя в безопасности: тут можно не бояться, мина не прилетит и осколок не ударит в тело. Война поселяется в человеке, едва коснувшемся её. Тёплый салон машины качает, и девушка засыпает.
...Соня стоит в середине безлюдной улицы и видит, как темноту режут яркие всполохи света. Небо простуженно свистит утробой, от него некуда деться. Снаряды перелетают пятиэтажку и лопаются за её хребтом. Это слишком близко.
Ноги подгибаются, но надо бежать прочь. Уши захлёбываются грохотом. Соня мчится по улице, как от погони, и чувствует всем нутром, как неотвратимо стремится к земле острый нос снаряда, как он врезается в тротуар. Что-то мягко, но сильно толкает в плечо, опрокидывая девушку навзничь. Темнота сгустилась, и грохот уполз в сторону. Соня пытается встать, опирается руками и заваливается набок, лицом в липкую тёплую лужу. Правая рука не держит. Соня подносит ладонь к лицу, шевелит пальцами, но видит пустоту. Смотрит на плечо – из чёрной культи судорожно бьёт кровь и нигде вокруг нет руки. Соня ползёт, переворачивая куски камня, отгребая месиво осколков, но руку не находит и, одурев от усталости, затихает в наступившей темноте...
– В туалет пойдёте? – окликает пассажиров водитель.
Шесть утра. Хлопают двери, выстужая сонный уют. В глазах песок, и колотится сердце. Телефонная эсэмэска приветствует Соню на заснеженной московской земле.