Маргарита ЛОБАНОВА
***
1.
Апрельское солнце
слепило глаза,
хитрое! думало,
что я ничего не увижу.
Стёкла очков переливаются
крокодильей кожей,
будто мамина сумка
в двух тыщи десятых;
Я снова читаю «оптика»
как «аптека»
и думаю, что люди
безграмотные.
Будут ли неоновые буквы
слепить меня в будущем?
2.
Слои разноцветных красок
сколоты, как была расколота
я на пёстрые крошки:
карусель скинула меня в лужу,
рыжие цепи качели
царапали ладони
медными полосочками.
Площадка меня отвергла,
Я расскажу, я пожалуюсь
розовому медведю,
которого оставила погибать
на чердаке.
3.
Скрип качели напомнил мне
крик шоколадного коростеля.
Подумалось: «У нас таких нет»,
и извилистое существо
в моей черепной коробке
решило, что мы идём дальше.
Я ушла, игнорируя скрип,
монотонный крик детства
с площадки.
г. Междуреченск
Ника ВИНОГРАДОВА
***
может, небо сегодня злое – избивает
асфальт дождём?
мы, как будто над аналоем, над экраном
склонившись, ждём
весть благую, три буквы счастья,
чтоб сложить их в святое «жив».
дождь рвёт зелень листов на части
и оконные витражи,
мочит копоть, вбивает сажу в тротуары, в пунктир аллей,
к ночи кажется глупо даже, что кровавей закат, алей...
на экране танцуют фразы, не могу
их сложить в слова.
расплываются все, заразы, обретая
черты едва:
«соболезнуем, сожалеем, с вами
вместе скорбим...»
всё ложь!
пусть кровавый закат алеет и рыдает
вытница-дождь!
ты внутри, ты стигматом выжжен
где-то слева, и там свербит.
и сквозь сотни ненастий вижу, что
не ранен и не убит.
завтра солнце больным и сонным стукнет в чистые витражи,
и короткий сигнал смартфона сообщит: «всё нормально, жив!»
***
в мёртвом городе, сонном городе я беру
у соседа лестницу,
лезу в небо – оно беззвёздное,
безответное в эту ночь.
намалюю большую радугу, в переливчатых красках радугу –
пусть Биврестом искрится в вечности, освещая скелеты туч...
небо льдистое и безликое: не желает
в лазурь павлиниться,
не желает цвести оранжево – бережёт
и лелеет тьму.
город дремлет внизу чудовищем,
многозубым больным чудовищем,
выдыхает со стоном пепельным грязных снов поволоку-муть.
я малюю, стараюсь истово, обречённо махаю кисточкой,
но ни вечности, ни беспечности и ни блага в помине нет...
нарисуй ты, зараза, радугу, эту чёртову стерву-радугу,
если кисточки в ноль обломаны,
а в ведёрке на шаткой лестнице –
антрацитово-чёрный цвет!
г. Чита
Антон ЗОРКАЛЬЦЕВ
***
запишите слова мои в книжку для шуток
и то́стов.
или нет, не пишите, забудьте как можно скорей.
я уйду в монастырь и умру, не оставив
потомства.
или выстрою дом, у меня будет много
детей.
не покину страну – здесь родился и здесь пригодился.
нет, наверно, уеду в Европу. допустим,
в Китай.
я всемирно прославлюсь, снимая тиктоки
и рилсы.
или егерем стану и больше не буду онлайн.
заработаю денег, а лучше – не буду
работать,
буду щи, как Лимонов, хлебать, обнажён
и плечист.
будет пятничный день – для Аллаха,
для Яхве – суббота,
воскресенье – для Бога. все прочие дни – атеист.
покорю я великую гору по имени Слово.
или сдамся, вершину в тумане увидев едва.
я ещё не решился.
ну что в этом, право, такого?
мне ещё двадцать два.
погоди.
мне уже двадцать два.
***
аэропорт.
печаль-печать
на корешках билетов.
вы приезжаете встречать.
я – провожать.
поэтов
от прочих
отличают ли
их боли и печали?
мы провожать сюда пришли
все то,
что вы встречали.
***
затишье текстовой эпохи.
живого диалога нет.
«меня здесь не было!» –
«мне пофиг!», –
исписан старый парапет.
и это к лучшему, что море
с другой бушует стороны.
увидит надписи – и смоет
безмерной яростью волны.
перехлестнёт – и перед бунтом
его
никто не устоит.
и всё останется,
как будто
нас не было,
а был – гранит.
РЫБА
бьётся в берега поток, несущий
новый век на лезвии волны.
рыба выбирается на сушу.
рыбе не хватает глубины.
после, распрощавшись с плавниками,
рыба забывает, где вода.
новообретёнными руками
делает орудия труда.
из камней кладет дома и церкви,
выдыхает жабрами слова.
и себя, конечно, ставит в центре
мира, приоткрытого едва.
вскоре начинают падать башни,
гнить деревья, трескаться асфальт.
время наступает.
рыбе страшно.
рыба долго принимает факт,
что и ей придётся брюхом кверху.
и она поёт дрожащим ртом
(даже хорошо – по рыбьим меркам).
Пробует не думать, что потом.
но страдая – день за днём безмерней –
рыба видит, что попала в сеть.
для того, чтоб рыбе стать бессмертной,
ей сначала нужно умереть.
г. Новосибирск
Екатерина БЛИЗНИНА
МОЛОКО ДЛЯ АЛИСЫ
– Алиса, я дома!
– Привет, мам!
Лера устало опустила бумажный пакет с логотипом супермаркета на пол и расстегнула молнию на куртке. В пакет нырнул любопытный розовый нос Машки. Она повела ушами и уставилась на хозяйку укоризненным взглядом. Этот навык она прокачала отменно: черные глаза в полголовы в самом деле умели смотреть так, что Лере становилось не по себе.
– Алис, ты Машку кормила?
– Да, мам, кормила в час, как ты просила, – раздался приглушенный голос из детской.
Лера повесила куртку на разлапистую вешалку в прихожей и рассеянно посмотрела на запертую дверь детской.
– Как дела в школе?
– Все супер!
Машка залезла лапами в пакет и опрокинула его. По коридору покатились консервные банки. Лера подхватила шкодную питомицу на руки, спасая продукты от ее неумеренного любопытства.
– А чем ты там занята? – с подозрением спросила Лера. В прошлый раз такая таинственность обернулась неприятным сюрпризом, и Алиса затопила скандальную соседку, пока решала задачку из учебника – ту, что про бассейн. Лера так ничего и не придумала, чтобы объяснить Алисе, почему это была плохая идея. Соседка теперь всем рассказывает, что Лера сумасшедшая.
Сама она сумасшедшая.
– Ничего особенного, мам. Обновление ставлю.
– Какое еще обновление? – заволновалась Лера и смахнула циферблат с наручных часов. Двенадцатое октября – это была хорошая дата, безопасная. Но Лера все равно строго сказала: – Будет лучше, если я буду решать, когда и какие обновления загружать, хорошо?
За дверью послышалось виноватое сопение.
– Хорошо.
– Ты ела что-нибудь? – Лера открыла холодильник и окинула пустые полки оценивающим взглядом. Спасенный от Машкиного носа и лап пакет с продуктами уже стоял на столе, дожидаясь, пока его разберут.
– Молоко закончились, – запоздало предупредила Алиса. – Добавь в список покупок.
Лера методично ставила банки с тушенкой на верхнюю полку. Одну, другую, третью.
– Перестань напоминать про молоко. – Ее голос дрогнул, а пальцы крепче стиснули жестяной бок консервированных помидоров. – Молока больше не будет.
– Хорошо, я запомню, – в очередной раз согласилась Алиса. Лера вздохнула, заранее зная, что Алиса забудет и если не завтра, то через пару дней опять скажет про молоко. Указание забыть про молоко входило в конфликт с информацией, что Алиса пьет его каждый день, а Лера не знала, как это исправить. Не знала, как объяснить, что молока не будет. Не будет больше никогда, потому что денег мало, так мало, что их едва хватает на оплату интернета и подписок, и глупо тратить их на молоко, если Лера никогда его не пила, только Алиса. У Леры с детства лактазная недостаточность.
– Но ты купишь молоко завтра, да? – жизнерадостно спросила Алиса из детской чуть погодя.
Лера закрыла глаза ладонью. Ладонь чуть подрагивала.
– Хорошо, мое солнышко. Я куплю молоко завтра, куплю плитку шоколада и мы сварим горячий шоколад, как ты любишь, да?
– Я создам напоминание на завтра в восемнадцать ноль-ноль. Купить молока для Алисы. Готово!
Машка потерлась пластиковой головой о Лерины лодыжки. Лера не отреагировала. Она смотрела в темное окно на улицу, в ледяную осеннюю ночь и молчала. Алиса в детской молчала тоже, хотя должна была тихо рассказывать нейросказки. Может, она все-таки успела установить обновление прошивки и теперь слетели все настройки индивидуальности?
– Машка, а Машка! Про горячий шоколад я зря сказала, да? – тихо, чтобы не услышала Алиса, спросила Лера.
Машка заурчала на низких частотах. Ей было все равно, что говорит Лера, лишь бы при этом звучало ее имя. При звуках ее имени, у нее в груди вибрировал маленький моторчик.
– Она нарочно напомнила про молоко за то, что я отменила обновление. Да, Машка? Она учится. Она у меня способная девочка. Еще немного и...
Что «и...» Лера не знала. Поэтому замолчала. Есть ей снова не хотелось. Она поставила чайник и бросила в щербатую чашку пакетик чая.
– Врач сказала, ей нельзя ни молоко, ни горячий шоколад, слышишь? – с ненавистью сказала Лера, глядя на свое отражение в оконном стекле. – Что толку сейчас об этом думать? Что ты можешь изменить? Что. Сейчас. Ты. Можешь?
– Мам, как дела на работе? – вежливо спросила из-за стены Алиса, и Лера с благодарностью ухватилась за возможность забыть о горячем шоколаде. Она принялась рассказывать о Ленке, которая пришла в черных очках и соврала, что упала с самоката, потом о Петре Васильиче, который в качестве квартальной премии подарил Лере и Ленке по целой коробке чая – ну и пусть что «Принцесса», зато его крепости хватит на две заварки, очень практично. Лера рассказывала до тех пор, пока остывший чай в ее кружке не подернулся жутковатой сизой пленкой, и вдруг замолчала, с какой-то особенно болезненной остротой осознав, что ее никто не слушает.
Алиса бормотала что-то неразборчивое за дверью комнаты, которую Лера никогда не открывает. Машка свернулась клубочком в своем пластиковом гнезде.
В пустой квартире некому было заметить, как Лера тихо поднялась из-за стола, надела куртку и ушла в темную осеннюю ночь. Может быть, за молоком для Алисы. Сколько можно говорить «нет» собственному ребенку?
г. Яровое
Анна ЮРЬЕВА
ПИКИ
В районе Шимановска под названием Шанхай зима особенное время. На стадионе рядом с двухэтажными бараками заливали каток. Через дорогу, на болоте за площадью Победы, само собой разливалось целое море, которое замерзало и становилось катком, но не для фигуристов и хоккеистов. Это был лед для самокатчиков.
Пятиэтажка возле болота появилась не так давно и была постоянной причиной половодья зимой. На месте болота раньше били небольшие ключи, но постепенно местность заболотилась, появились камыши, комары и лягушки. Зимой все замерзало, заметало снегом, но ключи пробивались и замерзали высокими столбами. Потом появилась пятиэтажка, и все изменилось. Зимой вода стала разливаться по всему болоту и замерзать. Красота.
Знаете, что такое самокат? Даже если вы уверены, что знаете, все равно послушайте. К деревянному основанию, похожему на верхнюю часть старого самодельного табурета, прибивалась пара лезвий от коньков. Крутые ребята прибивали лезвия как можно ближе друг к другу, а неуверенные – ближе к краям, так было устойчивее. Основание обшивали разными материалами, кто во что горазд – остатками старых курток, штанов, а иногда – пехор и шуб. Комплект самокату составляли пики – два толстых, с палец, прута в полметра длиной, заточенные снизу, а сверху снабженные рукоятками, как у металлической кочерги. Принцип был прост: встаешь коленями на самокат, в руки берешь пики и, толкаясь, как лыжными палками, мчишь по льду.
Раньше самокатчики ходили на озеро, в полукилометре от Шанхая, а теперь это стало ненужным – под боком раскинулась огромная ледяная гладь. Можно проводить соревнования на скорость и красоваться друг перед другом, делая повороты, а можно подъехать к зарождающемуся ледяному вулкану и раздолбить его пикой. Вулканчики были двух видов – интересные и «не очень». Из интересного начинала бить вода, как гейзер, а «не очень» был пуст. В общем, есть чем заняться.
Тех, кто помладше, на озеро не пускали. Оно и понятно – далеко, небезопасно. Многие о самокатах знать не знали, играли во дворе. Но теперь лед был рядом, ребята постарше катались на виду. Да еще как! Притормозит кто-нибудь перед детворой эффектно – от лезвий летит лед мелкой стружкой, а до зрителей всего пара шагов. Дух захватывает! Вот все дети и начали выпрашивать у родителей самокаты.
В один из дней Костя вытащил во двор самокат. Все, конечно, от зависти кусали локти. Как так, у Кости, правильного мальчика, малявки восьмилетней, всамделишный самокат?
В тот день Аня с порога начала канючить:
– Пап, па-а-а-ап, а у Кости самокат есть...
– Ну и что? – сказал папа.
– Папа, я тоже хочу. Сделай мне, пожалуйста, самокат. Я себя буду хорошо-хорошо вести, честно-честно, – говорила Аня, складывая руки на груди и делая жалостливые глаза.
– Аня, ты же девочка! Какой может быть самокат? – удивлялся папа.
– Да-да-да, – вторила мама. – Еще покалечится. Упадет с него или пикой что-нибудь проткнет. Себе. Или кому-то.
– Пожалуйста, я никому ничего не проткну. И не упаду. Я тихонечко, – пыталась уговорить родителей Аня.
– Разговор окончен, – отрубил папа.
Весь ноябрь Костик рассекал на самокате. Иногда давал покататься пацанам. Ане на лед дорога была закрыта. Она сидела во дворе, строила замок из снега и грустила.
И вот однажды субботним утром Аня проснулась с каким-то радостным предчувствием. Встала с кровати и на цыпочках пошла на кухню. Деревянный пол был холодным, щипал ступни. На кухне уже пахло чем-то вкусным. Мама наливала чай, а папа сидел за столом вполоборота у окна и макал сухарь в кружку с чаем. Заметив Аню, папа подмигнул. И тут Аня все поняла, вбежала на кухню и посмотрела по сторонам. У печки, глядь, стоит он – самокат, с пиками. Красивый!
– Это мне? – закричала от восторга Аня. – Спасибо-спасибо-спасибо!
И бросилась обнимать папу.
– Ну иди-иди, пощупай! – сказал папа, поцеловал в макушку и подтолкнул в сторону сюрприза.
– Анечка, я тебя очень прошу, аккуратно! – вздохнула мама.
– Очень аккуратно, мама, так аккуратно, что ваще! Никто так аккуратно, как я никогда, – быстро, почти задыхаясь на словах, тараторила Аня, трогая жесткую тканевую обшивку самоката. – А можно уже прям щас пойти?
Хитрюга перевела взгляд с мамы на папу, а потом на маму.
– Иди умываться. Сначала завтрак, потом домашка! – строго сказала мама.
После наспех проглоченного завтрака и стремительно сделанных уроков, Аня натянула кофту, теплые штаны, пару колючих носков, валенки, варежки, шапку и шубу, схватила довольно-таки увесистый самокат и пики и побежала во двор – хвастаться!
Дело шло к обеду, двор был полон детворы. Пацаны обступили Аню, одобрительно пощупали самокат и сказали:
– Вещь! У тебя самый крутой самокат во дворе!
– Нет, – сказала Аня. – У меня самый крутой папа! Погнали кататься!
Ребята постарше быстро укатили вперед, а с Аней остался Костик. Он показал, как делать повороты, как толкаться пиками и тормозить. Аня быстро освоилась, через пару минут друзья уже мчали наперегонки.
На следующий день Костя предложил:
– А поехали к воде.
Аня спросила:
– А что там?
– Видишь? Пар!
Аня повернулась. Сбоку от пятиэтажки, там, где торчала труба, шел пар – это сливалась использованная горячая вода.
Аня кивнула:
– Погнали!
Ребята помчались наперегонки к краю льда, который нависал над горячей водой. От воды пахло канализацией.
– И что тут делают? – спросила Аня.
– Как что?
Костя подъехал к самому краю и стал пикой откалывать лед. Лед падал в кипяток и таял.
– Здорово же!
– Здо-о-орово... – потянула Аня.
– А спорим, я больше тебя кусок отколю! – сказал Костя с вызовом.
– Спорим, – азартно ответила Аня.
Раз, и у Кости приличный кусок упал в воду. Костик откатился назад, к краю подъехала Аня, размахнулась и ка-а-ак ударила пикой по льду. Удар был сильный, отвалился большой кусок. Аня с победным видом повернулась к Косте:
– Ну че, видал?
Но увидела Аня не то, что ожидала, – у Кости расширились глаза от ужаса и искривился рот.
– Аня!
Но было поздно. Лед дал трещину и откололся... И Аня вместе с самокатом упала в полынью.
Плавать Аня не умела. Рот ее раскрылся в крике, но вместо него раздался сдавленный сип. Руки били по воде. Тяжелые пики сразу пошли ко дну, утянув с рук варежки. Кипяток обжигал ладони, заливался в рукава шубы. Из-за пара ничего не было видно. Вода воняла металлом и хлоркой. Аня истерично колотила и колотила руками, одежда становилась тяжелее, тянула вместе с течением под лед. Аня ничего не видела, только чувствовала, как уже не может шевелить ногами.
Аня ухватилась за край льдины. Пальцы прилипли ко льду. Истошно закричала:
– Помогите!
Костя подъехал к полынье, лег животом на самокат и протянул пику:
– Хватайся!
Аня судорожно втянула вонючий теплый воздух и схватилась второй рукой за лед. Костя что-то кричал и тянул пику, но Аня никак не могла освободить от льда руки – примерзли! Костик закричал:
– Нам капец!
Аня разозлилась и дернула правую руку, что было сил. Ладошке стало горячо, а затем больно, но Аня сжала металлическую пику, приморозившись уже к ней.
Костя уперся в лед и тянул, что есть сил. Аня почувствовала резкий холод, дернула левую руку и поняла, что лежит на льду. Пока Аня отползала от края полыньи, Костик оставшейся пикой подогнал к себе плавающий самокат и достал его из воды.
Аня лежала на льду и ревела. Костя помог ей встать, и они двинулись в сторону дома. Она шла с примерзшей пикой в руке, с текущими по щекам слезами, которые никак нельзя было стереть, потому что пропитанная водой одежда покрылась льдом и рукава шубы не сгибались. Костик положил один самокат на другой и пинком толкал их в сторону дома, придерживая подругу за плечо.
Костя оставил Аню во дворе, с ее самокатом, и скрылся в подъезде. Через пару секунд на крыльцо выбежал папа.
Пока папа нес ее в дом и снимал с нее валенки и шапку, Аня слышала, как причитает мама и как Костик нудит, что он не виноват и ему бы пику забрать. Папа крикнул маме что-то про чайник. Аня испугалась, что опять будет больно, но вода была просто теплая. Она текла по руке. Папа разжал Анины пальцы и достал из ладошки Костину пику. Только после этого он избавил Аню от ставшей деревянной шубы.
Костя схватил пику и исчез. Только дверь и хлопнула.
Мама открыла холодильник и стала доставать пузырьки с лекарствами и таблетки. Папа молча растирал толстым шерстяным шарфом Анины щеки и руки, а Аня плакала. Сквозь плач и всхлипывания еле-еле прошептала:
– Папа, ты не ругайся. У меня там пики утонули... Сделай мне новые.
г. Благовещенск
Яна РУМЯНЦЕВА
САХТЭ
Дарьянка ненавидела деревню.
Галя вздохнула, потянув голыми руками упругие коровьи соски. Молоко зазвенело о металл, отскакивало от стенок ведра. Пузатая корова Машка, помахивая рогатой головой с рыжим чубом, довольно прогудела и принялась за прелое, холодное с утреннего морозца сено.
Стоял ранний октябрь. Галя доила корову. Дарьянка спала или просто не желала выходить из комнаты.
Дарьянка ненавидела деревню – так она заявила с порога, окинув презрительным взглядом тетину избу с законопаченными стенами, красным углом и печью, расписанной хозяйкой вручную изящными птицами. Галя радовалась, что муж уехал на заработки в город – не стерпел бы такого презрения к родному дому.
«Хорош братец, переложил с больной головы на здоровую», – ворчала про себя Галя.
Над ведром с молоком поднимался пар. В тишине утра залаял Янкель, ему вторил соседский пес Ленька. Деревня отходила ото сна, только дом старухи Айны стоял молчаливый и мертвый.
Брат Павел, отец Дарьянки, отправил дочь в деревню на перевоспитание – дескать, жизнь в суровой сибирской глуши сделает из нее человека. Вечно он такой самодур, но особенно не поспоришь: бабское слово против его. Он мечтал о сыне, но родилась Дарьянка, а больше его Тамара родить не смогла. Галя бы не удивилась, узнав, что Павел поколачивает Тамару, да и дочку тоже, но эту мысль о брате от себя отгоняла.
Павел мечтал о сыне, но родилась упрямая, своенравная девчонка, которая будто мстила за свою «нежеланность»: дралась, закатывала истерики, покуривала, а теперь дошла до самого страшного – до преступления. Влезла в карман одноклассницы и украла деньги. Невеликие, тысячу рублей всего, но воришку поймали. Павел кое-как замял дело и выслал Дарьянку из родного дома. Даже телефон отобрал – все равно тут сеть ловит день через день.
Галя, несмотря на жалобы брата на дочь, жалела Дарьянку. Родная кровь все-таки. Тем более девочка: тяжелая бабская доля у нее еще впереди. Вчера тетя Галя разрешила ей поспать до обеда, но пора и честь знать. Уже семь утра, нечего разлеживаться.
Ведро наполнилось, корова Машка налегке зашагала на пастбище, звон ее колокольчика полетел над тесовыми крышами, а Галя пошла будить Дарьянку стаканом парного жирного молока.
Племянница уже не спала. Нахлобучила лепешки-наушники и, откинувшись на подушки, слушала музыку с портативного плеера, который даже отцу не удалось у нее отнять. Короткие темные волосы убраны в куцый хвост, сальная челка свисает до бровей. Хмурые брови и широкий нос, какой бывает у подростков, пока те еще не вытянулись и не похорошели. Неказистая шестнадцатилетняя девчонка, обиженная на весь мир, в давно не стиранной футболке с названием какой-то музыкальной группы. Гале подумалось, какие они с ней разные, даже воздух густел между ними, трещал электричеством, превращался в незримую стену.
– Утро доброе, – попыталась она начать разговор. – Молочка попей, только надоила.
Дарьянка подняла на тетю хмурые глаза и сняла лепешки с ушей.
– Что? – спросила она.
– Молока, говорю, принесла, – рассердилась Галя.
– Его прокипятить надо сначала, от кишечной палочки, – буркнула Дарьянка и снова натянула наушники.
Галя со стуком опустила кружку на стол перед носом племянницы.
– Сними. Сними свои штуки, говорю!
Дарьянка нехотя повиновалась.
– Послушай, твой батя не просто так тебя сюда отправил. Мне помощь нужна по хозяйству. Муж работает, дети выросли и разъехались, а у меня спина.
– И? – Дарьянка смотрела с вызовом.
– Дерзкая что ли? Мои дети так себя не вели.
– А я не твои дети.
– И слава богу, – сказала Галя и осеклась. Так у них разговор не выйдет. – Сегодня птиц покорми, я галоши дам. А то приехала в своих кедах московских...
– Я ничего не умею.
– А я покажу. Только зубы почисти сначала и пошли завтрак готовить.
Дарьянка с ведром овса неловко чавкала по размокшей земле в огромных черных галошах. Ножки у нее оказались как у принцессы, и пятки в грязных носках при каждом шаге выглядывали и прятались. Дойдя до птичника, она с опаской отворила ворота. Птицы – курицы, петухи, гуси – бросились в ее сторону бешеной галдящей стаей. Дарьянка выбежала с криком, опрокинув ведро, пшено легло на черную грязь мелким бисером и тут же скрылось под ворохом ног, клювов и перьев. Наблюдавшая за Дарьянкой с крыльца Галя залилась смехом.
Печь Дарьянка затопила сырыми дровами – чуть не задохнулись в избе. Во время стирки в тазу схватила где-то занозу, нарывало три дня. Из лесу вместо лисичек принесла корзину поганок.
– Да что ж ты за горе-то такое! – причитала Галя.
– Я же говорила, что ничего не умею!
– Так ты слушай, что тебе говорят!
– Меня не слушают, а я слушай? Отстаньте от меня все!
Дарьянка пнула корзину и спряталась в комнате. Поганки рассыпались по дощатому полу, задрав непристойно юбки.
– Вот не зря родители тебя сослали сюда! Наказание ты за все их грехи! Знала бы ты, что про тебя отец говорил. Дрянь невоспитанная!
Галя кричала в закрытую дверь, а потом разом, устыдившись и пылая щеками, притихла. За дверью ни всхлипа, ни прочего звука – мертвая тишина.
Утро Галя встречала у коровника, глядя на красную полосу рассвета над домом старухи Айны. Ходила взад-вперед, напряженно думала, вспоминала своих мальчишек, слишком быстро ставших усатыми юношами, а потом мужиками. Галя всегда мечтала о дочери, но теперь, получив, не знала, как с этим жить.
– Вставай, Дарьянка! Работать пора!
Дарьянка простонала и попыталась укрыться, но рука лишь беспомощно хлопала по ватному матрасу: Галя сдернула с нее одеяло.
– Сегодня в соседний дом пойдешь, будешь старухе Айне помогать.
– Чего? – Дарьянка села на кровати, свесила ноги, коснулась ступнями дощатого пола.
– Там от тебя больше пользы будет. Старуха неприхотливая, даже тебя вытерпит. Давай, солнце уже высоко.
Дарьянка поднялась. Швы обиженно затрещали, пока надевала футболку. Галя отвернулась от буро-лиловых боков и спины девчонки, не в силах смотреть. Видать, правда.
– Поешь только сперва, – уже мягче сказала Галя. – У Айны еды мало...
– Где хоть эта старуха живет?
– А вон дом ее, не ошибешься, – махнула Галя в сторону окна. – Я хоть смогу за тобой присматривать и прибегу, если что.
После завтрака мрачная Дарьянка появилась в дверях полузаброшенного домишки. Ждать пришлось долго – пока хозяйка доковыляет. Маленькая старуха, несмотря на медлительность, оказалась статной и по-своему даже красивой. Многослойное платье, на плечах – звериная блестящая шкура, седые волосы выбились из-под платка. Круглое лицо, покрытое тонкой сетью морщин, каждой черточкой улыбалось – но не при виде Дарьянки. Улыбка будто родилась вместе с Айной, была частью ее первоосновы.
Потоптавшись на пороге, Дарьянка несмело сказала:
– Я от теть-Гали, помогать вам пришла.
Айна смотрела снизу вверх, но Дарьянке казалось, что наоборот: это она сама была ниже, меньше, слабее.
– А, Галина, – в прорезях узких глаз мелькнуло узнавание. – Она говорила о тебе. Проходи, внучка.
Мелкими шажками освободила дорогу, Дарьянка вошла. В нос ударили запахи погреба, немытого сырого картофеля, стылой бани, ношеного тряпья. Свет скупо пробивался сквозь немытые окна. Печь давно не топили, в ее зеве лежала горсть серой золы, но Айна будто не чувствовала холода. Пройдя между зелеными створками двери, она удалилась в дальний угол единственной комнаты и скрылась в бархане одеял и пуховых платков.
Дарьянка в тощем тулупе продрогла. Пол укрывали разномастные ковры и половички, и даже от них веяло стужей. У койки стол, накрытый платком с пионами, на нем пустая дымчато-синяя ваза. Над столешницей кусок бересты – скачет не то конь, не то лань с солнцем-спиралью на боку желтой краской. Неужто сама Айна рисовала?
В красном углу, где у других висели иконы, с гвоздя на веревке свисал кожаный бубен, под ним, на том же гвозде, деревянная колотушка: сова с длинными, острыми крыльями – словно копье.
– Чем вам помочь-то? – подала голос Дарьянка. – Давайте хоть печку растоплю. У вас дома хуже, чем в холодильнике.
– Какая ты заботливая, внучка, – донеслось из-под одеял.
Розовая от похвалы, Дарьянка разыскала углярку, разожгла огонь и уселась на половик, поджав под себя ноги. Обернулась на звук: Айна что-то бубнила, глядя в окно на занимавшийся день. Дарьянка поймала себя на желании услыхать в потоке бессмысленных звуков слова благодарности, но разобрала только: «Воды».
Дарьянка обыскала все ведра и банки, но воды не нашла. Водопровода Айне не провели.
– Где мне воду взять? – решалась она подойти к старухе.
Та лежала на белом сугробе подушки и наблюдала за новой помощницей.
– Сходи к роднику, что под большой старой сосной, – зашелестел голос Айны. – Только послушай, как он поет. И запомни его песню.
Дарьянка растерялась и почесала немытую шею. Взяла ведро, стала искать сосну, под которой бил бы источник. Плюнула и пошла к колонке у сельской дороги. Но проклятая старуха раскрыла обман.
– Не та вода, – сказала она, убирая от себя кружку.
И замолкла, продолжая улыбаться. Дарьянка ожидала чего угодно: криков, ругани, пощечин – за дело, между прочим, за обман – только не улыбки. Сама схватила ведро и через полчаса, расспросив встречных местных, нашла источник. Стыд тут же схлынул с Дарьянки, даже идти стало легче.
– Спасибо, – похвалила Айна. – Отдыхай, внучка. Юртэлгэ.
– Что? – не поняла Дарьянка.
– Юртэлгэ. «Возвращение тени к своему огню». Это когда человек пришел ко мне с тенью лжи в душе. Но вдруг внутри него вспыхнула искра совести. И теперь я благодарна за то, что увидела, как в его глазах свет правды одолел тень. Такой человек уже не сможет обманывать.
– И все это в одном слове?
Айна кивнула.
– А что это за язык такой?
– О, внучка, у него нет названия. Он появился с первым человеком и покинет с последним. Только вот мало кто его знает...
Вернувшись домой, Дарьянка тут же стала расспрашивать тетку, кто такая Айна. Почему живет на отшибе одна? Уж не сумасшедшая ли она?
– Со странностями, – ответила Галя, – потому что шаманка. Видала бубен?
Дарьянка кивнула.
– Но почему к ней тогда не заходят? За травами всякими, за советом? И дом разваливается... Неужели она не может наколдовать себе дворец какой-нибудь?
– Дуреха ты, – отмахнулась Галя. – Наколдовать. Ее силы покидают, сама не видишь? А если шаман болеет, никто к нему не подходит, чтобы силу свою не передал. Никто по своей воле не хочет в шаманы, с этим даром тяжело жить.
– Так ты за этим меня к ней отправила?
Галя отмахнулась, сказав, что все это глупости, и в шаманов она не верит, хоть и не училась в университетах.
Дарьянка отчего-то хотела помочь старухе. Кормила ее, топила печь, носила воду, мыла полы. Дома-то ее заставлять приходилось, иногда доходило до батиных кулаков, а тут будто сама становилась лучше. Когда помогала, в груди росло солнце и часто пульсировало, одаривая теплом даже кончики пальцев.
Иногда Айна давала странные поручения.
Сходи на опушку, где растут три березы-сестры. Посиди там, пока солнце не спрячется за крышу дома. Запомни, как ложится последний луч на кору.
Найди на закате камень, нагретый солнцем. Положи его на печку. Пусть дом помнит тепло уходящего дня.
Принеси в ладонях запах грозы.
Вечером сядь на крыльцо и не уходи, пока не сосчитаешь семь падающих звезд. Их не обязательно видеть. Просто знай, что они падают.
Посиди у высохшего колодца. Скажи мне, о чем он с тобой говорил.
Дарьянка не спорила и выполняла, ей была любопытна эта игра. И в конце каждый раз Айна говорила новое слово – одно, но вмещавшее целую книгу. Дарьянка даже завела тетрадку и записывала за старухой.
«Зулхэндэ» – тихая радость от прикосновения к предмету, который держали в руках твои давно ушедшие предки; чувство, что их тепло и любовь передаются через века прямо к тебе в ладони.
«Амгаланга» – прохладная, бархатистая тишина, что опускается на лес сразу после захода солнца; чувство уважения к мигу покоя, который природа дарит себе после дня.
«Сэбдэксэ» – чувство, когда ты прощаешь человека не потому, что он извинился, а потому, что внезапно увидел в нем того же запутавшегося и напуганного ребенка, что и ты сам.
– А как будет «бесконечное одиночество и ненужность, когда кажется, что весь мир тебя ненавидит, и ты ненавидишь его в ответ»? – внезапно спросила Дарьянка, когда сидела на крыльце вместе с Айной. Октябрьский вечер оборачивался стылой октябрьской ночью, утопив все краски в пронзительно тихих сумерках.
Тогда Айна впервые накрыла морщинистой рукой Дарьянкину – белую, хрупкую, лежавшую у той на коленях мертвым крылом.
– Это слово ты отыщешь сама, – ответила Айна. – Язык больше, чем мы можем себе представить. В нем все истории, которые мы могли бы рассказать, все чувства, которые были, есть и могли бы быть. Мы черпаем из него маленькими горстями и множим понятия, думая, что многословием придаем языку больше смысла. Но если черпнешь побольше, поймешь, что многое можно выразить малым – а на самой вершине одно, единое Слово. Вот и ты сейчас учишься ловить большую рыбу. Человек, которому нужно слово, находит в душе не звучание, а суть – и забрасывает невод. Настоящие слова нельзя поймать насильно. Нужно замереть и ждать. И придет слово, которое уже знает, как оно будет звучать.
Стемнело. Застучали, затопали мелкие капли сумеречного дождя. По крыше домика Айны, по ступеням крыльца, уходившим во тьму, по ковру мертвых листьев. Зашуршали, запутались в сети невидимых ветвей, а сытая, переполненная земля, взбухая, устало принимала в себя нежеланную влагу.
– А теперь «юрэнхэ». Выйди под дождь, не бойся.
Дарьянка нехотя рассталась с теплым прикосновением бабушкиной руки. Ей хотелось называть Айну бабушкой.
Холодные капли стекали по Дарьянкиным щекам, ветра не было, и она не продрогла. Да и вообще не думала о себе и своем теле – не осталось больше ни Дарьянки, ни Айны, ни дома – только «юрэнхэ» – веселая грусть, когда стоишь под осенним дождем, чувствуя, как капли стекают по коже, как намокает платье, и понимаешь прекрасную бесконечность момента.
Галя даже не стала отчитывать Дарьянку за мокрую одежду. Племянница лишь улыбалась и смотрела по-новому – зрелым, таинственным взглядом. Галя поняла, что не зря отправила ее к Айне. Она знала старуху еще в зените, когда имя шаманки гремело в тесных сибирских общинах, и к ней шли за советом из отдаленных деревень. Тогда Галя безуспешно пыталась понять, чему ее учила Айна, а вот Дарьянка, надо же, поняла.
Наутро Дарьянка снова ушла к Айне, к чему Галя уже привыкла. Но спустя пару мгновений, когда племянница исчезла за дверью шаманки, прозрачный осенний воздух взорвал звериный, отчаянный вой.
Галя выскочила в чем была и побежала. Навстречу неслась Дарьянка – как когда-то, глупая, испуганная, от птичника – но теперь ужас в ее глазах напугал и саму Галю.
Айну похоронили у забора деревенского кладбища: вроде по-христиански, но с оглядкой – шаманов требовалось сжигать, но никто не отважился. Только «черных», злых шаманов предавали земле.
Дверь дома Айны не запиралась, и Дарьянка вошла, вдохнув знакомый погребной запах. Жилище шаманки без человеческого тепла снова отсырело и озябло. Дарьянке хотелось обнять тишину. Она сняла с «красного угла» бубен, провела ладонью по натянутой коже – теплая. Взяла колотушку-копье.
И тогда слово пришло. «Сахтэ» – тишина между двумя ударами сердца; когда мир замирает, потеряв центр, чтобы с новым ударом начать очередной виток спирали, ведущей в бесконечность. Теперь ее очередь заполнять паузу.
– Сахтэ, – прошептали губы, и открылась дверь.
На пороге батя. Заполнил проем, дом, мир. Дарьянка не вздрогнула. Она знала, что это должно было случиться.
– Я не пойду с тобой, – сказала она черному силуэту, которого раньше боялась.
Он двинулся к ней, переступив порог, и Дарьянка со всей силы ударила в бубен.
г. Кемерово
***
1.
Апрельское солнце
слепило глаза,
хитрое! думало,
что я ничего не увижу.
Стёкла очков переливаются
крокодильей кожей,
будто мамина сумка
в двух тыщи десятых;
Я снова читаю «оптика»
как «аптека»
и думаю, что люди
безграмотные.
Будут ли неоновые буквы
слепить меня в будущем?
2.
Слои разноцветных красок
сколоты, как была расколота
я на пёстрые крошки:
карусель скинула меня в лужу,
рыжие цепи качели
царапали ладони
медными полосочками.
Площадка меня отвергла,
Я расскажу, я пожалуюсь
розовому медведю,
которого оставила погибать
на чердаке.
3.
Скрип качели напомнил мне
крик шоколадного коростеля.
Подумалось: «У нас таких нет»,
и извилистое существо
в моей черепной коробке
решило, что мы идём дальше.
Я ушла, игнорируя скрип,
монотонный крик детства
с площадки.
г. Междуреченск
Ника ВИНОГРАДОВА
***
может, небо сегодня злое – избивает
асфальт дождём?
мы, как будто над аналоем, над экраном
склонившись, ждём
весть благую, три буквы счастья,
чтоб сложить их в святое «жив».
дождь рвёт зелень листов на части
и оконные витражи,
мочит копоть, вбивает сажу в тротуары, в пунктир аллей,
к ночи кажется глупо даже, что кровавей закат, алей...
на экране танцуют фразы, не могу
их сложить в слова.
расплываются все, заразы, обретая
черты едва:
«соболезнуем, сожалеем, с вами
вместе скорбим...»
всё ложь!
пусть кровавый закат алеет и рыдает
вытница-дождь!
ты внутри, ты стигматом выжжен
где-то слева, и там свербит.
и сквозь сотни ненастий вижу, что
не ранен и не убит.
завтра солнце больным и сонным стукнет в чистые витражи,
и короткий сигнал смартфона сообщит: «всё нормально, жив!»
***
в мёртвом городе, сонном городе я беру
у соседа лестницу,
лезу в небо – оно беззвёздное,
безответное в эту ночь.
намалюю большую радугу, в переливчатых красках радугу –
пусть Биврестом искрится в вечности, освещая скелеты туч...
небо льдистое и безликое: не желает
в лазурь павлиниться,
не желает цвести оранжево – бережёт
и лелеет тьму.
город дремлет внизу чудовищем,
многозубым больным чудовищем,
выдыхает со стоном пепельным грязных снов поволоку-муть.
я малюю, стараюсь истово, обречённо махаю кисточкой,
но ни вечности, ни беспечности и ни блага в помине нет...
нарисуй ты, зараза, радугу, эту чёртову стерву-радугу,
если кисточки в ноль обломаны,
а в ведёрке на шаткой лестнице –
антрацитово-чёрный цвет!
г. Чита
Антон ЗОРКАЛЬЦЕВ
***
запишите слова мои в книжку для шуток
и то́стов.
или нет, не пишите, забудьте как можно скорей.
я уйду в монастырь и умру, не оставив
потомства.
или выстрою дом, у меня будет много
детей.
не покину страну – здесь родился и здесь пригодился.
нет, наверно, уеду в Европу. допустим,
в Китай.
я всемирно прославлюсь, снимая тиктоки
и рилсы.
или егерем стану и больше не буду онлайн.
заработаю денег, а лучше – не буду
работать,
буду щи, как Лимонов, хлебать, обнажён
и плечист.
будет пятничный день – для Аллаха,
для Яхве – суббота,
воскресенье – для Бога. все прочие дни – атеист.
покорю я великую гору по имени Слово.
или сдамся, вершину в тумане увидев едва.
я ещё не решился.
ну что в этом, право, такого?
мне ещё двадцать два.
погоди.
мне уже двадцать два.
***
аэропорт.
печаль-печать
на корешках билетов.
вы приезжаете встречать.
я – провожать.
поэтов
от прочих
отличают ли
их боли и печали?
мы провожать сюда пришли
все то,
что вы встречали.
***
затишье текстовой эпохи.
живого диалога нет.
«меня здесь не было!» –
«мне пофиг!», –
исписан старый парапет.
и это к лучшему, что море
с другой бушует стороны.
увидит надписи – и смоет
безмерной яростью волны.
перехлестнёт – и перед бунтом
его
никто не устоит.
и всё останется,
как будто
нас не было,
а был – гранит.
РЫБА
бьётся в берега поток, несущий
новый век на лезвии волны.
рыба выбирается на сушу.
рыбе не хватает глубины.
после, распрощавшись с плавниками,
рыба забывает, где вода.
новообретёнными руками
делает орудия труда.
из камней кладет дома и церкви,
выдыхает жабрами слова.
и себя, конечно, ставит в центре
мира, приоткрытого едва.
вскоре начинают падать башни,
гнить деревья, трескаться асфальт.
время наступает.
рыбе страшно.
рыба долго принимает факт,
что и ей придётся брюхом кверху.
и она поёт дрожащим ртом
(даже хорошо – по рыбьим меркам).
Пробует не думать, что потом.
но страдая – день за днём безмерней –
рыба видит, что попала в сеть.
для того, чтоб рыбе стать бессмертной,
ей сначала нужно умереть.
г. Новосибирск
Екатерина БЛИЗНИНА
МОЛОКО ДЛЯ АЛИСЫ
– Алиса, я дома!
– Привет, мам!
Лера устало опустила бумажный пакет с логотипом супермаркета на пол и расстегнула молнию на куртке. В пакет нырнул любопытный розовый нос Машки. Она повела ушами и уставилась на хозяйку укоризненным взглядом. Этот навык она прокачала отменно: черные глаза в полголовы в самом деле умели смотреть так, что Лере становилось не по себе.
– Алис, ты Машку кормила?
– Да, мам, кормила в час, как ты просила, – раздался приглушенный голос из детской.
Лера повесила куртку на разлапистую вешалку в прихожей и рассеянно посмотрела на запертую дверь детской.
– Как дела в школе?
– Все супер!
Машка залезла лапами в пакет и опрокинула его. По коридору покатились консервные банки. Лера подхватила шкодную питомицу на руки, спасая продукты от ее неумеренного любопытства.
– А чем ты там занята? – с подозрением спросила Лера. В прошлый раз такая таинственность обернулась неприятным сюрпризом, и Алиса затопила скандальную соседку, пока решала задачку из учебника – ту, что про бассейн. Лера так ничего и не придумала, чтобы объяснить Алисе, почему это была плохая идея. Соседка теперь всем рассказывает, что Лера сумасшедшая.
Сама она сумасшедшая.
– Ничего особенного, мам. Обновление ставлю.
– Какое еще обновление? – заволновалась Лера и смахнула циферблат с наручных часов. Двенадцатое октября – это была хорошая дата, безопасная. Но Лера все равно строго сказала: – Будет лучше, если я буду решать, когда и какие обновления загружать, хорошо?
За дверью послышалось виноватое сопение.
– Хорошо.
– Ты ела что-нибудь? – Лера открыла холодильник и окинула пустые полки оценивающим взглядом. Спасенный от Машкиного носа и лап пакет с продуктами уже стоял на столе, дожидаясь, пока его разберут.
– Молоко закончились, – запоздало предупредила Алиса. – Добавь в список покупок.
Лера методично ставила банки с тушенкой на верхнюю полку. Одну, другую, третью.
– Перестань напоминать про молоко. – Ее голос дрогнул, а пальцы крепче стиснули жестяной бок консервированных помидоров. – Молока больше не будет.
– Хорошо, я запомню, – в очередной раз согласилась Алиса. Лера вздохнула, заранее зная, что Алиса забудет и если не завтра, то через пару дней опять скажет про молоко. Указание забыть про молоко входило в конфликт с информацией, что Алиса пьет его каждый день, а Лера не знала, как это исправить. Не знала, как объяснить, что молока не будет. Не будет больше никогда, потому что денег мало, так мало, что их едва хватает на оплату интернета и подписок, и глупо тратить их на молоко, если Лера никогда его не пила, только Алиса. У Леры с детства лактазная недостаточность.
– Но ты купишь молоко завтра, да? – жизнерадостно спросила Алиса из детской чуть погодя.
Лера закрыла глаза ладонью. Ладонь чуть подрагивала.
– Хорошо, мое солнышко. Я куплю молоко завтра, куплю плитку шоколада и мы сварим горячий шоколад, как ты любишь, да?
– Я создам напоминание на завтра в восемнадцать ноль-ноль. Купить молока для Алисы. Готово!
Машка потерлась пластиковой головой о Лерины лодыжки. Лера не отреагировала. Она смотрела в темное окно на улицу, в ледяную осеннюю ночь и молчала. Алиса в детской молчала тоже, хотя должна была тихо рассказывать нейросказки. Может, она все-таки успела установить обновление прошивки и теперь слетели все настройки индивидуальности?
– Машка, а Машка! Про горячий шоколад я зря сказала, да? – тихо, чтобы не услышала Алиса, спросила Лера.
Машка заурчала на низких частотах. Ей было все равно, что говорит Лера, лишь бы при этом звучало ее имя. При звуках ее имени, у нее в груди вибрировал маленький моторчик.
– Она нарочно напомнила про молоко за то, что я отменила обновление. Да, Машка? Она учится. Она у меня способная девочка. Еще немного и...
Что «и...» Лера не знала. Поэтому замолчала. Есть ей снова не хотелось. Она поставила чайник и бросила в щербатую чашку пакетик чая.
– Врач сказала, ей нельзя ни молоко, ни горячий шоколад, слышишь? – с ненавистью сказала Лера, глядя на свое отражение в оконном стекле. – Что толку сейчас об этом думать? Что ты можешь изменить? Что. Сейчас. Ты. Можешь?
– Мам, как дела на работе? – вежливо спросила из-за стены Алиса, и Лера с благодарностью ухватилась за возможность забыть о горячем шоколаде. Она принялась рассказывать о Ленке, которая пришла в черных очках и соврала, что упала с самоката, потом о Петре Васильиче, который в качестве квартальной премии подарил Лере и Ленке по целой коробке чая – ну и пусть что «Принцесса», зато его крепости хватит на две заварки, очень практично. Лера рассказывала до тех пор, пока остывший чай в ее кружке не подернулся жутковатой сизой пленкой, и вдруг замолчала, с какой-то особенно болезненной остротой осознав, что ее никто не слушает.
Алиса бормотала что-то неразборчивое за дверью комнаты, которую Лера никогда не открывает. Машка свернулась клубочком в своем пластиковом гнезде.
В пустой квартире некому было заметить, как Лера тихо поднялась из-за стола, надела куртку и ушла в темную осеннюю ночь. Может быть, за молоком для Алисы. Сколько можно говорить «нет» собственному ребенку?
г. Яровое
Анна ЮРЬЕВА
ПИКИ
В районе Шимановска под названием Шанхай зима особенное время. На стадионе рядом с двухэтажными бараками заливали каток. Через дорогу, на болоте за площадью Победы, само собой разливалось целое море, которое замерзало и становилось катком, но не для фигуристов и хоккеистов. Это был лед для самокатчиков.
Пятиэтажка возле болота появилась не так давно и была постоянной причиной половодья зимой. На месте болота раньше били небольшие ключи, но постепенно местность заболотилась, появились камыши, комары и лягушки. Зимой все замерзало, заметало снегом, но ключи пробивались и замерзали высокими столбами. Потом появилась пятиэтажка, и все изменилось. Зимой вода стала разливаться по всему болоту и замерзать. Красота.
Знаете, что такое самокат? Даже если вы уверены, что знаете, все равно послушайте. К деревянному основанию, похожему на верхнюю часть старого самодельного табурета, прибивалась пара лезвий от коньков. Крутые ребята прибивали лезвия как можно ближе друг к другу, а неуверенные – ближе к краям, так было устойчивее. Основание обшивали разными материалами, кто во что горазд – остатками старых курток, штанов, а иногда – пехор и шуб. Комплект самокату составляли пики – два толстых, с палец, прута в полметра длиной, заточенные снизу, а сверху снабженные рукоятками, как у металлической кочерги. Принцип был прост: встаешь коленями на самокат, в руки берешь пики и, толкаясь, как лыжными палками, мчишь по льду.
Раньше самокатчики ходили на озеро, в полукилометре от Шанхая, а теперь это стало ненужным – под боком раскинулась огромная ледяная гладь. Можно проводить соревнования на скорость и красоваться друг перед другом, делая повороты, а можно подъехать к зарождающемуся ледяному вулкану и раздолбить его пикой. Вулканчики были двух видов – интересные и «не очень». Из интересного начинала бить вода, как гейзер, а «не очень» был пуст. В общем, есть чем заняться.
Тех, кто помладше, на озеро не пускали. Оно и понятно – далеко, небезопасно. Многие о самокатах знать не знали, играли во дворе. Но теперь лед был рядом, ребята постарше катались на виду. Да еще как! Притормозит кто-нибудь перед детворой эффектно – от лезвий летит лед мелкой стружкой, а до зрителей всего пара шагов. Дух захватывает! Вот все дети и начали выпрашивать у родителей самокаты.
В один из дней Костя вытащил во двор самокат. Все, конечно, от зависти кусали локти. Как так, у Кости, правильного мальчика, малявки восьмилетней, всамделишный самокат?
В тот день Аня с порога начала канючить:
– Пап, па-а-а-ап, а у Кости самокат есть...
– Ну и что? – сказал папа.
– Папа, я тоже хочу. Сделай мне, пожалуйста, самокат. Я себя буду хорошо-хорошо вести, честно-честно, – говорила Аня, складывая руки на груди и делая жалостливые глаза.
– Аня, ты же девочка! Какой может быть самокат? – удивлялся папа.
– Да-да-да, – вторила мама. – Еще покалечится. Упадет с него или пикой что-нибудь проткнет. Себе. Или кому-то.
– Пожалуйста, я никому ничего не проткну. И не упаду. Я тихонечко, – пыталась уговорить родителей Аня.
– Разговор окончен, – отрубил папа.
Весь ноябрь Костик рассекал на самокате. Иногда давал покататься пацанам. Ане на лед дорога была закрыта. Она сидела во дворе, строила замок из снега и грустила.
И вот однажды субботним утром Аня проснулась с каким-то радостным предчувствием. Встала с кровати и на цыпочках пошла на кухню. Деревянный пол был холодным, щипал ступни. На кухне уже пахло чем-то вкусным. Мама наливала чай, а папа сидел за столом вполоборота у окна и макал сухарь в кружку с чаем. Заметив Аню, папа подмигнул. И тут Аня все поняла, вбежала на кухню и посмотрела по сторонам. У печки, глядь, стоит он – самокат, с пиками. Красивый!
– Это мне? – закричала от восторга Аня. – Спасибо-спасибо-спасибо!
И бросилась обнимать папу.
– Ну иди-иди, пощупай! – сказал папа, поцеловал в макушку и подтолкнул в сторону сюрприза.
– Анечка, я тебя очень прошу, аккуратно! – вздохнула мама.
– Очень аккуратно, мама, так аккуратно, что ваще! Никто так аккуратно, как я никогда, – быстро, почти задыхаясь на словах, тараторила Аня, трогая жесткую тканевую обшивку самоката. – А можно уже прям щас пойти?
Хитрюга перевела взгляд с мамы на папу, а потом на маму.
– Иди умываться. Сначала завтрак, потом домашка! – строго сказала мама.
После наспех проглоченного завтрака и стремительно сделанных уроков, Аня натянула кофту, теплые штаны, пару колючих носков, валенки, варежки, шапку и шубу, схватила довольно-таки увесистый самокат и пики и побежала во двор – хвастаться!
Дело шло к обеду, двор был полон детворы. Пацаны обступили Аню, одобрительно пощупали самокат и сказали:
– Вещь! У тебя самый крутой самокат во дворе!
– Нет, – сказала Аня. – У меня самый крутой папа! Погнали кататься!
Ребята постарше быстро укатили вперед, а с Аней остался Костик. Он показал, как делать повороты, как толкаться пиками и тормозить. Аня быстро освоилась, через пару минут друзья уже мчали наперегонки.
На следующий день Костя предложил:
– А поехали к воде.
Аня спросила:
– А что там?
– Видишь? Пар!
Аня повернулась. Сбоку от пятиэтажки, там, где торчала труба, шел пар – это сливалась использованная горячая вода.
Аня кивнула:
– Погнали!
Ребята помчались наперегонки к краю льда, который нависал над горячей водой. От воды пахло канализацией.
– И что тут делают? – спросила Аня.
– Как что?
Костя подъехал к самому краю и стал пикой откалывать лед. Лед падал в кипяток и таял.
– Здорово же!
– Здо-о-орово... – потянула Аня.
– А спорим, я больше тебя кусок отколю! – сказал Костя с вызовом.
– Спорим, – азартно ответила Аня.
Раз, и у Кости приличный кусок упал в воду. Костик откатился назад, к краю подъехала Аня, размахнулась и ка-а-ак ударила пикой по льду. Удар был сильный, отвалился большой кусок. Аня с победным видом повернулась к Косте:
– Ну че, видал?
Но увидела Аня не то, что ожидала, – у Кости расширились глаза от ужаса и искривился рот.
– Аня!
Но было поздно. Лед дал трещину и откололся... И Аня вместе с самокатом упала в полынью.
Плавать Аня не умела. Рот ее раскрылся в крике, но вместо него раздался сдавленный сип. Руки били по воде. Тяжелые пики сразу пошли ко дну, утянув с рук варежки. Кипяток обжигал ладони, заливался в рукава шубы. Из-за пара ничего не было видно. Вода воняла металлом и хлоркой. Аня истерично колотила и колотила руками, одежда становилась тяжелее, тянула вместе с течением под лед. Аня ничего не видела, только чувствовала, как уже не может шевелить ногами.
Аня ухватилась за край льдины. Пальцы прилипли ко льду. Истошно закричала:
– Помогите!
Костя подъехал к полынье, лег животом на самокат и протянул пику:
– Хватайся!
Аня судорожно втянула вонючий теплый воздух и схватилась второй рукой за лед. Костя что-то кричал и тянул пику, но Аня никак не могла освободить от льда руки – примерзли! Костик закричал:
– Нам капец!
Аня разозлилась и дернула правую руку, что было сил. Ладошке стало горячо, а затем больно, но Аня сжала металлическую пику, приморозившись уже к ней.
Костя уперся в лед и тянул, что есть сил. Аня почувствовала резкий холод, дернула левую руку и поняла, что лежит на льду. Пока Аня отползала от края полыньи, Костик оставшейся пикой подогнал к себе плавающий самокат и достал его из воды.
Аня лежала на льду и ревела. Костя помог ей встать, и они двинулись в сторону дома. Она шла с примерзшей пикой в руке, с текущими по щекам слезами, которые никак нельзя было стереть, потому что пропитанная водой одежда покрылась льдом и рукава шубы не сгибались. Костик положил один самокат на другой и пинком толкал их в сторону дома, придерживая подругу за плечо.
Костя оставил Аню во дворе, с ее самокатом, и скрылся в подъезде. Через пару секунд на крыльцо выбежал папа.
Пока папа нес ее в дом и снимал с нее валенки и шапку, Аня слышала, как причитает мама и как Костик нудит, что он не виноват и ему бы пику забрать. Папа крикнул маме что-то про чайник. Аня испугалась, что опять будет больно, но вода была просто теплая. Она текла по руке. Папа разжал Анины пальцы и достал из ладошки Костину пику. Только после этого он избавил Аню от ставшей деревянной шубы.
Костя схватил пику и исчез. Только дверь и хлопнула.
Мама открыла холодильник и стала доставать пузырьки с лекарствами и таблетки. Папа молча растирал толстым шерстяным шарфом Анины щеки и руки, а Аня плакала. Сквозь плач и всхлипывания еле-еле прошептала:
– Папа, ты не ругайся. У меня там пики утонули... Сделай мне новые.
г. Благовещенск
Яна РУМЯНЦЕВА
САХТЭ
Дарьянка ненавидела деревню.
Галя вздохнула, потянув голыми руками упругие коровьи соски. Молоко зазвенело о металл, отскакивало от стенок ведра. Пузатая корова Машка, помахивая рогатой головой с рыжим чубом, довольно прогудела и принялась за прелое, холодное с утреннего морозца сено.
Стоял ранний октябрь. Галя доила корову. Дарьянка спала или просто не желала выходить из комнаты.
Дарьянка ненавидела деревню – так она заявила с порога, окинув презрительным взглядом тетину избу с законопаченными стенами, красным углом и печью, расписанной хозяйкой вручную изящными птицами. Галя радовалась, что муж уехал на заработки в город – не стерпел бы такого презрения к родному дому.
«Хорош братец, переложил с больной головы на здоровую», – ворчала про себя Галя.
Над ведром с молоком поднимался пар. В тишине утра залаял Янкель, ему вторил соседский пес Ленька. Деревня отходила ото сна, только дом старухи Айны стоял молчаливый и мертвый.
Брат Павел, отец Дарьянки, отправил дочь в деревню на перевоспитание – дескать, жизнь в суровой сибирской глуши сделает из нее человека. Вечно он такой самодур, но особенно не поспоришь: бабское слово против его. Он мечтал о сыне, но родилась Дарьянка, а больше его Тамара родить не смогла. Галя бы не удивилась, узнав, что Павел поколачивает Тамару, да и дочку тоже, но эту мысль о брате от себя отгоняла.
Павел мечтал о сыне, но родилась упрямая, своенравная девчонка, которая будто мстила за свою «нежеланность»: дралась, закатывала истерики, покуривала, а теперь дошла до самого страшного – до преступления. Влезла в карман одноклассницы и украла деньги. Невеликие, тысячу рублей всего, но воришку поймали. Павел кое-как замял дело и выслал Дарьянку из родного дома. Даже телефон отобрал – все равно тут сеть ловит день через день.
Галя, несмотря на жалобы брата на дочь, жалела Дарьянку. Родная кровь все-таки. Тем более девочка: тяжелая бабская доля у нее еще впереди. Вчера тетя Галя разрешила ей поспать до обеда, но пора и честь знать. Уже семь утра, нечего разлеживаться.
Ведро наполнилось, корова Машка налегке зашагала на пастбище, звон ее колокольчика полетел над тесовыми крышами, а Галя пошла будить Дарьянку стаканом парного жирного молока.
Племянница уже не спала. Нахлобучила лепешки-наушники и, откинувшись на подушки, слушала музыку с портативного плеера, который даже отцу не удалось у нее отнять. Короткие темные волосы убраны в куцый хвост, сальная челка свисает до бровей. Хмурые брови и широкий нос, какой бывает у подростков, пока те еще не вытянулись и не похорошели. Неказистая шестнадцатилетняя девчонка, обиженная на весь мир, в давно не стиранной футболке с названием какой-то музыкальной группы. Гале подумалось, какие они с ней разные, даже воздух густел между ними, трещал электричеством, превращался в незримую стену.
– Утро доброе, – попыталась она начать разговор. – Молочка попей, только надоила.
Дарьянка подняла на тетю хмурые глаза и сняла лепешки с ушей.
– Что? – спросила она.
– Молока, говорю, принесла, – рассердилась Галя.
– Его прокипятить надо сначала, от кишечной палочки, – буркнула Дарьянка и снова натянула наушники.
Галя со стуком опустила кружку на стол перед носом племянницы.
– Сними. Сними свои штуки, говорю!
Дарьянка нехотя повиновалась.
– Послушай, твой батя не просто так тебя сюда отправил. Мне помощь нужна по хозяйству. Муж работает, дети выросли и разъехались, а у меня спина.
– И? – Дарьянка смотрела с вызовом.
– Дерзкая что ли? Мои дети так себя не вели.
– А я не твои дети.
– И слава богу, – сказала Галя и осеклась. Так у них разговор не выйдет. – Сегодня птиц покорми, я галоши дам. А то приехала в своих кедах московских...
– Я ничего не умею.
– А я покажу. Только зубы почисти сначала и пошли завтрак готовить.
Дарьянка с ведром овса неловко чавкала по размокшей земле в огромных черных галошах. Ножки у нее оказались как у принцессы, и пятки в грязных носках при каждом шаге выглядывали и прятались. Дойдя до птичника, она с опаской отворила ворота. Птицы – курицы, петухи, гуси – бросились в ее сторону бешеной галдящей стаей. Дарьянка выбежала с криком, опрокинув ведро, пшено легло на черную грязь мелким бисером и тут же скрылось под ворохом ног, клювов и перьев. Наблюдавшая за Дарьянкой с крыльца Галя залилась смехом.
Печь Дарьянка затопила сырыми дровами – чуть не задохнулись в избе. Во время стирки в тазу схватила где-то занозу, нарывало три дня. Из лесу вместо лисичек принесла корзину поганок.
– Да что ж ты за горе-то такое! – причитала Галя.
– Я же говорила, что ничего не умею!
– Так ты слушай, что тебе говорят!
– Меня не слушают, а я слушай? Отстаньте от меня все!
Дарьянка пнула корзину и спряталась в комнате. Поганки рассыпались по дощатому полу, задрав непристойно юбки.
– Вот не зря родители тебя сослали сюда! Наказание ты за все их грехи! Знала бы ты, что про тебя отец говорил. Дрянь невоспитанная!
Галя кричала в закрытую дверь, а потом разом, устыдившись и пылая щеками, притихла. За дверью ни всхлипа, ни прочего звука – мертвая тишина.
Утро Галя встречала у коровника, глядя на красную полосу рассвета над домом старухи Айны. Ходила взад-вперед, напряженно думала, вспоминала своих мальчишек, слишком быстро ставших усатыми юношами, а потом мужиками. Галя всегда мечтала о дочери, но теперь, получив, не знала, как с этим жить.
– Вставай, Дарьянка! Работать пора!
Дарьянка простонала и попыталась укрыться, но рука лишь беспомощно хлопала по ватному матрасу: Галя сдернула с нее одеяло.
– Сегодня в соседний дом пойдешь, будешь старухе Айне помогать.
– Чего? – Дарьянка села на кровати, свесила ноги, коснулась ступнями дощатого пола.
– Там от тебя больше пользы будет. Старуха неприхотливая, даже тебя вытерпит. Давай, солнце уже высоко.
Дарьянка поднялась. Швы обиженно затрещали, пока надевала футболку. Галя отвернулась от буро-лиловых боков и спины девчонки, не в силах смотреть. Видать, правда.
– Поешь только сперва, – уже мягче сказала Галя. – У Айны еды мало...
– Где хоть эта старуха живет?
– А вон дом ее, не ошибешься, – махнула Галя в сторону окна. – Я хоть смогу за тобой присматривать и прибегу, если что.
После завтрака мрачная Дарьянка появилась в дверях полузаброшенного домишки. Ждать пришлось долго – пока хозяйка доковыляет. Маленькая старуха, несмотря на медлительность, оказалась статной и по-своему даже красивой. Многослойное платье, на плечах – звериная блестящая шкура, седые волосы выбились из-под платка. Круглое лицо, покрытое тонкой сетью морщин, каждой черточкой улыбалось – но не при виде Дарьянки. Улыбка будто родилась вместе с Айной, была частью ее первоосновы.
Потоптавшись на пороге, Дарьянка несмело сказала:
– Я от теть-Гали, помогать вам пришла.
Айна смотрела снизу вверх, но Дарьянке казалось, что наоборот: это она сама была ниже, меньше, слабее.
– А, Галина, – в прорезях узких глаз мелькнуло узнавание. – Она говорила о тебе. Проходи, внучка.
Мелкими шажками освободила дорогу, Дарьянка вошла. В нос ударили запахи погреба, немытого сырого картофеля, стылой бани, ношеного тряпья. Свет скупо пробивался сквозь немытые окна. Печь давно не топили, в ее зеве лежала горсть серой золы, но Айна будто не чувствовала холода. Пройдя между зелеными створками двери, она удалилась в дальний угол единственной комнаты и скрылась в бархане одеял и пуховых платков.
Дарьянка в тощем тулупе продрогла. Пол укрывали разномастные ковры и половички, и даже от них веяло стужей. У койки стол, накрытый платком с пионами, на нем пустая дымчато-синяя ваза. Над столешницей кусок бересты – скачет не то конь, не то лань с солнцем-спиралью на боку желтой краской. Неужто сама Айна рисовала?
В красном углу, где у других висели иконы, с гвоздя на веревке свисал кожаный бубен, под ним, на том же гвозде, деревянная колотушка: сова с длинными, острыми крыльями – словно копье.
– Чем вам помочь-то? – подала голос Дарьянка. – Давайте хоть печку растоплю. У вас дома хуже, чем в холодильнике.
– Какая ты заботливая, внучка, – донеслось из-под одеял.
Розовая от похвалы, Дарьянка разыскала углярку, разожгла огонь и уселась на половик, поджав под себя ноги. Обернулась на звук: Айна что-то бубнила, глядя в окно на занимавшийся день. Дарьянка поймала себя на желании услыхать в потоке бессмысленных звуков слова благодарности, но разобрала только: «Воды».
Дарьянка обыскала все ведра и банки, но воды не нашла. Водопровода Айне не провели.
– Где мне воду взять? – решалась она подойти к старухе.
Та лежала на белом сугробе подушки и наблюдала за новой помощницей.
– Сходи к роднику, что под большой старой сосной, – зашелестел голос Айны. – Только послушай, как он поет. И запомни его песню.
Дарьянка растерялась и почесала немытую шею. Взяла ведро, стала искать сосну, под которой бил бы источник. Плюнула и пошла к колонке у сельской дороги. Но проклятая старуха раскрыла обман.
– Не та вода, – сказала она, убирая от себя кружку.
И замолкла, продолжая улыбаться. Дарьянка ожидала чего угодно: криков, ругани, пощечин – за дело, между прочим, за обман – только не улыбки. Сама схватила ведро и через полчаса, расспросив встречных местных, нашла источник. Стыд тут же схлынул с Дарьянки, даже идти стало легче.
– Спасибо, – похвалила Айна. – Отдыхай, внучка. Юртэлгэ.
– Что? – не поняла Дарьянка.
– Юртэлгэ. «Возвращение тени к своему огню». Это когда человек пришел ко мне с тенью лжи в душе. Но вдруг внутри него вспыхнула искра совести. И теперь я благодарна за то, что увидела, как в его глазах свет правды одолел тень. Такой человек уже не сможет обманывать.
– И все это в одном слове?
Айна кивнула.
– А что это за язык такой?
– О, внучка, у него нет названия. Он появился с первым человеком и покинет с последним. Только вот мало кто его знает...
Вернувшись домой, Дарьянка тут же стала расспрашивать тетку, кто такая Айна. Почему живет на отшибе одна? Уж не сумасшедшая ли она?
– Со странностями, – ответила Галя, – потому что шаманка. Видала бубен?
Дарьянка кивнула.
– Но почему к ней тогда не заходят? За травами всякими, за советом? И дом разваливается... Неужели она не может наколдовать себе дворец какой-нибудь?
– Дуреха ты, – отмахнулась Галя. – Наколдовать. Ее силы покидают, сама не видишь? А если шаман болеет, никто к нему не подходит, чтобы силу свою не передал. Никто по своей воле не хочет в шаманы, с этим даром тяжело жить.
– Так ты за этим меня к ней отправила?
Галя отмахнулась, сказав, что все это глупости, и в шаманов она не верит, хоть и не училась в университетах.
Дарьянка отчего-то хотела помочь старухе. Кормила ее, топила печь, носила воду, мыла полы. Дома-то ее заставлять приходилось, иногда доходило до батиных кулаков, а тут будто сама становилась лучше. Когда помогала, в груди росло солнце и часто пульсировало, одаривая теплом даже кончики пальцев.
Иногда Айна давала странные поручения.
Сходи на опушку, где растут три березы-сестры. Посиди там, пока солнце не спрячется за крышу дома. Запомни, как ложится последний луч на кору.
Найди на закате камень, нагретый солнцем. Положи его на печку. Пусть дом помнит тепло уходящего дня.
Принеси в ладонях запах грозы.
Вечером сядь на крыльцо и не уходи, пока не сосчитаешь семь падающих звезд. Их не обязательно видеть. Просто знай, что они падают.
Посиди у высохшего колодца. Скажи мне, о чем он с тобой говорил.
Дарьянка не спорила и выполняла, ей была любопытна эта игра. И в конце каждый раз Айна говорила новое слово – одно, но вмещавшее целую книгу. Дарьянка даже завела тетрадку и записывала за старухой.
«Зулхэндэ» – тихая радость от прикосновения к предмету, который держали в руках твои давно ушедшие предки; чувство, что их тепло и любовь передаются через века прямо к тебе в ладони.
«Амгаланга» – прохладная, бархатистая тишина, что опускается на лес сразу после захода солнца; чувство уважения к мигу покоя, который природа дарит себе после дня.
«Сэбдэксэ» – чувство, когда ты прощаешь человека не потому, что он извинился, а потому, что внезапно увидел в нем того же запутавшегося и напуганного ребенка, что и ты сам.
– А как будет «бесконечное одиночество и ненужность, когда кажется, что весь мир тебя ненавидит, и ты ненавидишь его в ответ»? – внезапно спросила Дарьянка, когда сидела на крыльце вместе с Айной. Октябрьский вечер оборачивался стылой октябрьской ночью, утопив все краски в пронзительно тихих сумерках.
Тогда Айна впервые накрыла морщинистой рукой Дарьянкину – белую, хрупкую, лежавшую у той на коленях мертвым крылом.
– Это слово ты отыщешь сама, – ответила Айна. – Язык больше, чем мы можем себе представить. В нем все истории, которые мы могли бы рассказать, все чувства, которые были, есть и могли бы быть. Мы черпаем из него маленькими горстями и множим понятия, думая, что многословием придаем языку больше смысла. Но если черпнешь побольше, поймешь, что многое можно выразить малым – а на самой вершине одно, единое Слово. Вот и ты сейчас учишься ловить большую рыбу. Человек, которому нужно слово, находит в душе не звучание, а суть – и забрасывает невод. Настоящие слова нельзя поймать насильно. Нужно замереть и ждать. И придет слово, которое уже знает, как оно будет звучать.
Стемнело. Застучали, затопали мелкие капли сумеречного дождя. По крыше домика Айны, по ступеням крыльца, уходившим во тьму, по ковру мертвых листьев. Зашуршали, запутались в сети невидимых ветвей, а сытая, переполненная земля, взбухая, устало принимала в себя нежеланную влагу.
– А теперь «юрэнхэ». Выйди под дождь, не бойся.
Дарьянка нехотя рассталась с теплым прикосновением бабушкиной руки. Ей хотелось называть Айну бабушкой.
Холодные капли стекали по Дарьянкиным щекам, ветра не было, и она не продрогла. Да и вообще не думала о себе и своем теле – не осталось больше ни Дарьянки, ни Айны, ни дома – только «юрэнхэ» – веселая грусть, когда стоишь под осенним дождем, чувствуя, как капли стекают по коже, как намокает платье, и понимаешь прекрасную бесконечность момента.
Галя даже не стала отчитывать Дарьянку за мокрую одежду. Племянница лишь улыбалась и смотрела по-новому – зрелым, таинственным взглядом. Галя поняла, что не зря отправила ее к Айне. Она знала старуху еще в зените, когда имя шаманки гремело в тесных сибирских общинах, и к ней шли за советом из отдаленных деревень. Тогда Галя безуспешно пыталась понять, чему ее учила Айна, а вот Дарьянка, надо же, поняла.
Наутро Дарьянка снова ушла к Айне, к чему Галя уже привыкла. Но спустя пару мгновений, когда племянница исчезла за дверью шаманки, прозрачный осенний воздух взорвал звериный, отчаянный вой.
Галя выскочила в чем была и побежала. Навстречу неслась Дарьянка – как когда-то, глупая, испуганная, от птичника – но теперь ужас в ее глазах напугал и саму Галю.
Айну похоронили у забора деревенского кладбища: вроде по-христиански, но с оглядкой – шаманов требовалось сжигать, но никто не отважился. Только «черных», злых шаманов предавали земле.
Дверь дома Айны не запиралась, и Дарьянка вошла, вдохнув знакомый погребной запах. Жилище шаманки без человеческого тепла снова отсырело и озябло. Дарьянке хотелось обнять тишину. Она сняла с «красного угла» бубен, провела ладонью по натянутой коже – теплая. Взяла колотушку-копье.
И тогда слово пришло. «Сахтэ» – тишина между двумя ударами сердца; когда мир замирает, потеряв центр, чтобы с новым ударом начать очередной виток спирали, ведущей в бесконечность. Теперь ее очередь заполнять паузу.
– Сахтэ, – прошептали губы, и открылась дверь.
На пороге батя. Заполнил проем, дом, мир. Дарьянка не вздрогнула. Она знала, что это должно было случиться.
– Я не пойду с тобой, – сказала она черному силуэту, которого раньше боялась.
Он двинулся к ней, переступив порог, и Дарьянка со всей силы ударила в бубен.
г. Кемерово