* * *
«Сашенька, как выяснилось, сегодня у меня трудовой юбилей. Представляешь, совсем забыла, что именно сегодня исполнилось двадцать лет с того дня, когда я впервые вошла учителем в класс. Двадцать лет, а я и не вспомнила об этом. Утром вошла в учительскую и удивилась: с чего у наших девушек – я об учительницах речь веду – такие сияющие лица? И на столе огромный букет красных георгинов. Может быть, опять крупные достижения на фронте? А как оказалось, всё в мою честь. И слова такие тёплые, сынок, твоей маме говорили: нажелали всего доброго и чтобы тебя поскорее с победой дождалась. Все эти пожелания с моим самым главным – о тебе – совпали. Спасибо всем за это.
Знаешь, Саша, я всегда ревниво отношусь к парте, за которой ты сидел. Мне совсем не безразлично, кто из ребят её занимает. Помнишь своё место у окна? Так вот, сегодня я вошла в класс и, здороваясь с ребятами, первым делом, конечно же, посмотрела на твою парту. Поверишь ли, я опешила. На твоём месте сидел… ты! Ты, как десять лет назад в свои двенадцать лет. Та же вихрастая светлая чёлка, те же пытливые серые глаза, даже уши у этого новичка-пятиклассника были так же немного оттопырены, как у тебя двенадцатилетнего.
Я слышала раньше такое выражение: «пол качнулся под ногами», но не знала, как это бывает на самом деле. Теперь узнала. Когда увидела этого мальчика, в первый момент пол, точно, качнулся подо мной. И я поспешила сесть на стул, чтобы не упасть и не напугать детей.
Потом совладала с собой и пошла к бывшей твоей парте. Положила ладонь на стриженую макушку мальчугана, спросила, как его зовут. «Саша», – ответил он. Если бы назвался Климовым, я бы не очень удивилась. Фамилия у него была, конечно, другая. Да и сходства с тобой такого полного, как в первый момент, спустя какое-то время я уже не находила. Но тем не менее чувствую, что с сегодняшнего дня Саша Зайцев станет моим любимчиком. А до сих пор я гордилась тем, что никогда никого из своих учеников особо не выделяла, со всеми старалась обращаться одинаково ровно. Ну, ладно, пора в постель. Завтра вставать чуть свет, на работу идти.
До встречи, родной. Мама. 1 сентября 1944 г.».
* * *
«Сыночек мой, Сашенька! Вот и ещё один, казавшийся бесконечно долгим, военный год позади. Сегодня наступил новый, 1945 год. Встретила его дома, одна. Полночь, сижу на кровати, закутавшись в стёганое ватное одеяло. Холодно в квартире. Положила на колени толстую книгу, поверх неё лист бумаги. Пишу тебе письмо. Вчера в школе проходил новогодний утренник для учащихся начальных классов. Ёлка была роскошная. Только мало уцелело довоенных стеклянных игрушек. Но ребята с нашей помощью с таким удовольствием делали самодельные ёлочные украшения, что ёлка уже не вмещала на себя их изобилие. Чего только не было на ней: разноцветные флажки, хлопушки, бумажные кораблики, самолётики, домики, куклы, гармошки, цепи… Дети всегда дети. Веселились как могли, пели, читали стихи. Я смотрела на них и украдкой вытирала слёзы, вспоминая тебя в их возрасте. А потом каждый ребёнок получил подарок. Какой? Тонкий кусочек хлеба размером в два спичечных коробка, посыпанный сахарным песком. Видел бы ты, Саша, с какой осторожностью детишки несли от Деда Мороза эти подарки, подставив ладонь свободной руки, чтобы, не дай бог, не упала с них на пол крошка или крупинка сахара.
Когда всё это кончится? Сколько осталось ждать? Месяц, два, три? Ясно, что финал уже близок. Только ты держись, сынок. Будь стойким, будь смелым, отважным, но и – заклинаю тебя! – будь осторожным. Помни, что у меня в целом свете нет никого, кроме тебя.
Твоя мама. 1 января 1945 г.».
* * *
Привычным движением вкладываю письмо в конверт. Беру следующее. Но что это? Конверт заклеен. Странно, до сих пор мне не попадалось ни одного запечатанного письма. Распечатать? Что-то меня удерживает. Почему-то ведь заклеила Надежда Ивановна именно этот конверт. А может быть, он не единственный такой?
Просматриваю письма, придерживая их стопку одной рукой, отгибая края конвертов другой. Нет, дальше опять идут незапечатанные. Рассматриваю загадочный конверт. Он ничем не отличается от других. Нет, отличается: на нём нет порядкового номера. Да, да! На конверте, который я только что отложила, дочитав письмо, значится номер одиннадцатый, на том, который идёт за заклеенным, – двенадцатый. А этот – без номера. Принимаюсь за очередное, двенадцатое по счёту письмо.
5.
«Саша, Сашенька, сынок! Не писала тебе целых четыре месяца. Выбило меня из колеи одно обстоятельство, над которым мы с тобой когда-нибудь просто посмеёмся… Сегодня не могу удержаться от того, чтобы не написать тебе хотя бы несколько строк. Такое потрясающее событие: наши воины овладели Берлином! Это победа, сыночек, победа! Я верю: до встречи с тобой остаются считаные дни.
3 мая 1945 г.»
* * *
«Сыночек, сбылось, наконец-то свершилось то, чего ждали мы в эти страшные месяцы, годы. Победа! Сегодня слушала по радио выступление Иосифа Виссарионовича Сталина, его слова: «Наступил великий день победы над Германией. Фашистская Германия, поставленная на колени Красной армией и войсками наших союзников, признала себя побеждённой и объявила безоговорочную капитуляцию». Саша, значит, теперь там тебя окружают свои, родные русские люди?! Значит это и то, что теперь ты сможешь если не примчаться тотчас ко мне, домой, то хотя бы прислать о себе весточку? Я знаю, сынок, ты напишешь мне в тот же час, как только у тебя появится возможность это сделать. Поэтому буду ждать твоего письма со дня на день. Господи, я, наверное, от счастья сойду с ума, когда увижу конверт с твоим почерком. А может быть, и не узнаю сразу твою руку, может быть, твой почерк изменился за это время, как и ты сам. Но ведь не настолько, чтобы его не узнала родная мать, правда, сынок? Ах, как я теперь буду ждать почтальона!
Твоя мама. 10 мая 1945 г.».
* * *
«Сашенька, родной мой! От тебя по-прежнему нет известий. Но я не в обиде на тебя. Не пишешь – значит, всё ещё не можешь, нельзя. Это и понятно: победить-то мы их победили, но сколько ещё предстоит потрудиться над тем, чтобы сделать из этих чудовищ людей. Умом я понимаю, сынок, что и немцы не все одинаковы. Были среди них Либкнехты и Тельманы. Но это, повторяю, только умом, но не сердцем. Сейчас для меня слово «немец» звучит только как «враг». Не знаю, смогу ли когда-нибудь переломить себя, чтобы относиться к этим понятиям по-другому.
Не представляю, какое задание ты теперь выполняешь, но думаю, что не менее ответственное, чем в годы войны. Скоро ли тебе разрешат открыться, а значит, и написать мне? Надеюсь, что скоро. Ничего, я подожду.
Почти три месяца прошло, как закончилась война, а всё ещё продолжают приходить домой фронтовики. Ты знаешь, Саня, кого я случайно встретила вчера на улице? Друга твоего закадычного, Витю Стрепетова. Ты понимаешь, Санечка, ведь он в сорок третьем году как в воду канул. Маме его пришло с фронта сообщение, что Витя пропал без вести. А вчера – ты можешь представить себе моё изумление – меня окликнул совершенно незнакомый молодой мужчина: «Надежда Ивановна?» Только после этого я узнала Витю, по голосу. Странно это – по виду не узнала, а голос – вспомнила. Я затащила твоего школьного дружка к себе. Ненадолго, правда. Виктор спешил домой. Не успел ещё вдоволь наговориться с мамой и сёстрами. Рассказал, что был ранен, попал в плен. Бежал неудачно. Поймали, избивали, морили голодом и каторжной работой. Но – выжил, молодец. И теперь дома! Витя меня подбодрил. О тебе, разумеется, я ничего определённого рассказать ему не могла. Поддакнула только, когда он спросил: «А что, Саня тоже без вести?» Принялся утешать меня: «Ждите, Надежда Ивановна, придёт Санёк! Знаете сколько сейчас таких возвращаются?» А я и сама знаю, что ты, сыночек, вернёшься.
До встречи, родной. Мама. 29 октября 1945 г.».
* * *
«Сашенька! Что же это делается на свете? Такая страшная весть – этот ядерный взрыв в Японии. Что же это за оружие такое, сыночек, если за несколько минут уничтожено множество людей? Что же позволяют себе эти американцы? Чем они отличаются от проклятых фашистов? Неужели такое преступление пройдёт для виновных в его организации безнаказанно? О чём только думают люди? Жизнь так коротка. Живи, наслаждайся ею, трудись, люби ближних, воспитывай детей. Кому нужны кровопролития, новые войны, горькие слёзы матерей? Сталин сказал: «На всякий яд найдётся противоядие». Саша, я, кажется, догадываюсь, где ты и чем занимаешься, с чем связано теперь твоё новое секретное задание. Думаю, что есть прямая связь между атомной бомбой американцев и твоим затянувшимся отсутствием. Или я ошибаюсь? Ну да время внесёт ясность в этот вопрос.
Целую тебя, мама. 8 августа 1945 г.».
* * *
«Сашенька, вот и ещё одно зло одолела наша страна – победила, хотя бы частично, голод. Очень тяжким был для меня, как, наверное, и для всех советских людей, прошлый год. Почему-то с продуктами в этом первом мирном году было хуже, чем даже в годы войны. Хотя это понятно: на начало войны в стране были хоть какие-то запасы впрок, а к концу истощились они до предела. И сейчас ох как долго до изобилия. В продуктовых магазинах, чтобы не пустовали витрины, их украсили бутафорными изделиями. За стеклом красуются огромные колбасы, покрытые лаком, круглые пудовые по виду головки сыра, пустые консервные банки с яркими наклейками, соблазнительные фрукты, как натуральные, но из папье-маше. Пройдёшь мимо, посмотришь на этот мираж, и дрогнет болезненно сердце: когда-то всё это было в действительности. И затеплится надежда, что и опять такое изобилие вернётся. Дай-то бог. Детишек, правда, сегодня жалко. Не понимают, что горки конфет в вазах – это деревяшки в ярких бумажках, просят: «Мамочка, купи!»
И всё-таки, несмотря на эту временную бутафорию, я говорю, что самый страшный голод мы одолели. Сегодня, убив половину своего выходного дня и выстояв огромную очередь, я купила целую буханку белого хлеба. Называется он коммерческим и стоит намного дороже того, который дают по карточкам, но, сынок, какое же это чудо. Принесла хлеб домой, положила его на стол и не могла насмотреться на пышный, высокий, румяный каравай. Столько лет не видела такого чуда. Я легонько гладила хлеб кончиками пальцев, вдыхала изумительный аромат свежей выпечки и никак не могла отважиться отрезать хоть маленький кусочек.
Наконец решилась, отрезала тонкую краюшку. Внутри хлеб был ноздристым, ещё более прекрасным и аппетитным на вид. Съела корочку, запивая кипятком, и совсем не утолила голода, но собралась спрятать начатую буханку подальше с глаз, в шкаф. А потом с радостью подумала, что можно наконец поесть хлеба вволю, что можно теперь в любой день купить такую буханку или даже две. Пишу тебе, Санечка, эти строки и вспоминаю лица людей, купивших чудесный хлеб. Они светились счастьем. То и дело попадались навстречу женщины, дети, старики с буханками хлеба в руках. И у всех – улыбки на лицах.
Не могу сдержать слёз, текут по щекам сами собой. Думаю сейчас: насколько для меня был бы слаще этот хлеб, если бы я могла поделиться им с тобой, с папой…
23 марта 1947 г.».
* * *
«Сыночек мой, Сашенька! Думала, что твой день рождения проведу сегодня одна, как уж повелось. А тут приятный сюрприз: в шестом часу вечера нагрянул ко мне твой добрый друг, Виктор Стрепетов. Не забыл, что сегодня твой день рожденья. Пришёл с бутылкой красного вина, возбуждённый, весёлый. Оказывается, позавчера Витя стал отцом, дочка у него родилась. Пришлось мне пригубить рюмку за здравие новорожденной.
Да, Санечка, я ведь не писала тебе, что друг твой, Витя, женился. Помнишь Наташу Рогозину? Рыженькая такая. Она на два класса младше вас шла. Но была заметной в школе: в хоре пела, стихи хорошо читала. Помнишь? А теперь вот она жена нашего Витюши и мама Катьки. Катериной Стрепетовы дочку нарекли. Какое же это счастье – ребёнок.
Тебе исполнилось сегодня двадцать шесть… Ничего, вернёшься домой, и будет у тебя всё: любовь, семья, дети. И я ещё успею понянчить внучат. Правда, сынок?
15 мая 1948 г.».
6.
«Ах, Саша, Саша! Все мысли мои о тебе. Когда работаю, ещё как-то отвлекаюсь, поневоле приходится думать о другом. А сейчас у меня отпуск. Занимаюсь уборкой квартиры. Вчера перебирала твои вещи. Кое-что перестирала, просушила, погладила. Что-то аккуратной стопкой сложила, другое повесила на плечиках в шкафу. И на душе сделалось теплее и спокойнее от такой приятной работы. Сегодня книжным шкафом занялась, это всегда надолго. Когда книги разбираю, в каждую заглянуть хочется, с каждой что-то связано. Ещё сокровенный пакет распакую, над ним посижу. Что в нём? Завернула в плотную бумагу и перевязала шпагатом самое дорогое для меня: твой дневник, который ты вёл в подростковом возрасте, твои школьные сочинения, альбомы с рисунками, конспекты по немецкому языку, чертежи авиамоделей, выполненные тобой… Всё, чем ты жил, что интересовало тебя, всё там.
Шестой год пошёл, как кончилась война. Давно вернулись с неё все, кому суждено было вернуться. Но они ведь были совсем на другом положении, в отличие от тебя. И я тебя всё ещё жду, сынок, жду.
Хлопнет ночью входная дверь в подъезде, и словно оборвётся всё во мне от этого звука. Лежу и прислушиваюсь к шагам. Кто-то поднимается по ступенькам лестницы на второй этаж. Ночью все звуки особенно отчётливо слышны. Вот стихают шаги. И я представляю, что это ты стоишь за дверью и почему-то медлишь, не стучишься в дверь, не нажимаешь кнопку звонка. Я, как есть в ночной сорочке, босиком бегу к двери, замирая, прислушиваюсь. Спрашиваю громким шёпотом: «Кто там?» И так жажду услышать в ответ: «Это я, мама, открой». Но за дверью тишина. Не верю в неё. Непослушными пальцами поворачиваю ключ в замке. За дверью никого. Совершенно разбитая, ложусь в постель. Что это было? Сон или явь? Не понимаю. Долго-долго не могу заснуть. Ведь такое повторяется нередко. Каждый раз мне кажется, что шаги вошедшего в подъезд обрываются именно за моей дверью. А потом – тишина. Что это, господи?!
Я не теряю надежды, сыночек. Я буду ждать тебя долго, всегда. Когда-нибудь вот так же, ночью, открою дверь, а за ней будешь стоять ты… Без веры в это мне было бы незачем жить.
17 июля 1950 г.».
* * *
«Саша, если бы ты был сейчас со мной, знаю: тебя всерьёз огорчило бы то, о чём моё письмо. Умер директор нашей школы, Крупнов. Был он человеком большой души, педагогом от Бога. Сколько я проработала в школе, столько лет знала нашего директора.
Прихватило Сергея Борисовича во время урока. Стало плохо с сердцем. Ученики выбежали из класса, зашумели в коридоре, позвали учителей. Довели под руки Крупнова кое-как до кабинета, вызвали врача. Только приехал он на больничной старой кляче слишком поздно. Сергею Борисовичу было уже не помочь. Тяжёлая это утрата для всех. Крупнова уважали педагоги и любили ученики. Он ведь до последнего вздоха вёл в старших классах историю. Был он и твоим, Саша, учителем.
Сегодня похоронили нашего директора. Ну и погода выдалась: мороз под сорок, каждый звук за километр, наверно, слышен. А музыкантам пришлось играть траурный марш. Представляешь? Зато и звуки оркестра были слышны на всех окраинах нашего городка. Никого из близких не осталось у Крупнова. Жену, Марфу Даниловну, похоронил он в войну, когда одну за другой получили родители похоронки на обоих сыновей. Не пережила этого мать. Да и как пережить такое?
Жаль, ах как жаль Крупнова. Я его и своим учителем считаю. Так помог он мне словом и делом во время моего становления как педагога. Кто теперь заменит его? Будет ли преемник достоин Сергея Борисовича?
18 декабря 1951 г.».
* * *
«Ну вот, сынок, прошёл и ещё один год. Кончились зимние каникулы, и снова – работа. Нам назначили нового директора – Лидию Николаевну Левашкину. Около трёх лет она заведовала гороно. Бывала у нас по служебным делам в школе. И чем-то – высокомерием, что ли, манерой разговаривать с людьми – не нравилась мне уже тогда. Да и не только мне. Такие «маленькие» человеческие слабости, свойственные Левашкиной, я готова извинить людям с блестящими деловыми качествами. Но когда человек никчёмный, который только и умеет что пыжиться и выдавать прописные истины за собственные открытия… Нет, видимо, я предвзято отношусь к новенькой директрисе, невольно сравнивая её с Сергеем Борисовичем Крупновым. Я не настолько хорошо знаю Левашкину, чтобы делать о ней скоропалительные выводы. Слыхала только, что работу в гороно она завалила, рассорилась со всеми своими подчинёнными. Но, может быть, именно в нашей школе, на посту директора, и проявятся её скрытые способности.
Поживём – увидим. А сравнивать поведение, слова, жесты Левашкиной с Крупновым мне не следовало. Всё будет не в её пользу. Крупнов был педагог милостью Божьей, а это не каждому дано.
14 января 1952 г.».
* * *
«Сашенька, какой сегодня день тяжёлый. Скорбная весть облетела нашу страну: умер Сталин. Не укладывается это в сознании. Иосиф Виссарионович казался вечным, как земля и небо, и бессмертным, как сам Господь Бог. А ведь на самом деле был он пожилым человеком, много всякого повидавшим в жизни, со своими, как говорится, болячками. По радио уже с неделю передавали сообщения о самочувствии вождя. Но как-то не верилось, что он может умереть. Ведь знаменитейших профессоров, академиков от медицины, светил мировой науки собрали к нему на консилиум… Не помогли и они.
Сегодня начались, как обычно, занятия в школе. Прошло минут пятнадцать второго урока, и вдруг – звонок. Класс зашумел, ребята завозились на партах. Я посмотрела на часы и подняла руку, призывая всех к порядку. «Это ошибка, – сказала я. – Видно, тётя Клава (уборщица наша, ответственная за школьные звонки) что-то напутала». Ребята засмеялись. Но в это время отворилась дверь, вошла завуч с заплаканным лицом и тихим голосом сказала: «Товарищ Сталин умер».
Видел бы ты, Саша, лица ребят. И растерянность читалась на них, и такое неподдельное горе. Все плакали, весь класс, вся школа, конечно. Да что там школа. Весь советский народ оплакивает горькими слезами кончину любимого вождя. Без малого тридцать лет стоял Сталин над нами. И вот его не стало. Над каждым учреждением, над каждым домом, каждой избушкой – траурный флаг. Какая огромная и тяжёлая утрата. Ты согласен со мной, сынок?
6 марта 1953 года».
* * *
«Сашенька, не пойму, что за наваждение приключилось сегодня со мной. Возвращалась с работы домой и вдруг увидела… тебя. Впереди, в двадцати шагах от меня, шёл молодой мужчина. Что-то знакомое уловила я в его облике. Пригляделась внимательнее и едва не лишилась чувств. Твоя фигура, твоя походка, такие же, как у тебя, светло-русые волосы. Затылок, шея, разворот плеч – всё показалось мне в этом прохожем твоим.
Я попыталась ускорить шаги, чтобы догнать тебя, ну, не тебя, а этого молодого человека. Но ноги мои налились тяжестью, как это бывает иногда в снах, когда хочешь бежать, но не можешь сдвинуться с места. Ты – или твой двойник – удалялся. Из боязни, что потеряю его из вида, слабым голосом – почему-то и голос у меня пропал – я позвала: «Саша!». Он не услышал и не оглянулся. А скорее всего, имя «Саша» ему ничего не говорило, и человек продолжал удаляться. Оцепенение прошло, я сорвалась с места и побежала за ним. Кто-то, должно быть знакомый, поздоровался со мной. Я, не глядя, ответила и продолжила свой бег трусцой. Приблизилась к тому человеку, но догнать его не смогла, потому что силы стали сдавать, а главное – перехватило дыхание и кольнуло в сердце. Я остановилась и уже громче позвала раз и другой: «Саша! Са-а-ша!» На этот раз мужчина остановился, огляделся по сторонам и спросил сочувственным, но чужим голосом: «Вы меня? Извините, вы обознались, я не Саша». Я не видела лица незнакомца, но при первых же звуках его голоса поняла: это не ты. Доплелась до дома совершенно разбитая, отдышалась немного и вот теперь пишу тебе. Что же будет со мною, когда и впрямь увижу тебя, сынок? Но ведь от счастья не умирают. Только бы дождаться тебя…
16 июня 1954 г.».
7.
«Сашенька, твой день рождения пришёлся на воскресенье. С утра принялась я наводить порядок в доме. Надо было бы это сделать вчера, но что-то так устала за день на работе. Пришла и свалилась на кровать. Сегодня уже лучше. Протёрла везде пыль, прибрала, а потом принялась печь пирог, твой любимый, с капустой. Удачным получился, поднялся, хорошо пропёкся. Одно горько: есть его придётся мне одной. Но, как всегда в такие дни, со мной ты и папа, ваши фотографии. И, конечно же, букетик цветов в вазочке. Сама не смогла выбраться в лес – так ребятки, ученики мои, принесли мне вчера подснежники.
Знаешь, Сашенька, только села я за стол, пирог именинный начала резать, как по радио объявили: «Предлагаем вашему вниманию новую песню, «День рождения». Так эта песня кстати пришлась и так на душу легла. Слова простые, и мелодия незатейливая, но такая трогательная. Да ещё прозвучала она в исполнении моего любимого певца – Владимира Нечаева. Заслушалась я и о тебе подумала: может статься, что и ты в эти минуты слушаешь Нечаева вместе со мной.
Тридцать четыре тебе исполнилось. Уже зрелый возраст – силы, открытий, свершений. Ты ещё так молод, сынок. А я стала что-то сдавать в последнее время. Но ты не подумай, что я тебе жалуюсь. Это недомогание временное. Отдохну, и всё пройдёт. Подходит к концу и твой праздник. Я была сегодня мыслями весь день с тобой, с той минуты, как утром открыла глаза, и до позднего вечера, до ночи – с тобой, пока сон не смежит мои веки. Суждено ли мне увидеть тебя, Сашенька, зрелым, таким, каков ты сейчас, не во сне, а наяву? Надеюсь на это и вопреки всему – живу.
15 мая 1956 г.».
* * *
«Сегодня воскресенье, выходной. С утра наводила порядок в твоей, Саша, комнате. Просмотрела твои вещи. Теперь вот решила поговорить с тобой. Ни о чём особенном. Просто сказать, что и сегодня, и всегда ты со мной… Пишу и прислушиваюсь к звукам радио. Передают концерт для целинников по заявкам их родственников и друзей.
Целина… Как напоминает она мне годы моей молодости, когда вот так же по призыву партии, по зову сердца ехали молодые в незнаемое – возводить Днепрогэс, строить Магнитку и Комсомольск-на-Амуре. Те же палатки, такие же трудности. Мне кажется, сейчас всех задела, как тогда, за живое целина. Каждый хоть на миг, но подумал: и я бы мог… Вот и я, несмотря на свои пятьдесят четыре года, по-доброму завидую молодым первоцелинникам. Кабы не года, и я могла бы. Пусть палатки, трудности. Ведь они как очищающий огонь, эти испытания.
Песня хорошая звучит сейчас из репродуктора: «Мама, не скучай, слёз не проливай…». Да, для мам целина как передний боевой край. Провожают сыновей, дочерей с песнями, маршами. Громко, по-праздничному весело провожают, а потом наступают долгие тягостные будни. Может быть, для матерей, оставшихся дома, они тяжелее, чем для тех, кого они проводили на трудовой подвиг.
Я уверена, Сашенька, если бы ты был сейчас здесь, то так же, как эти юноши и девушки, не усидел бы дома, укатил бы покорять целину. Я ждала бы тебя опять, волновалась бы и переживала за тебя. И гордилась бы тобой, как горжусь всегда.
Мама. 2 июня 1957 г.».
* * *
Целина. Я хорошо помню то время. Тогда мне ещё двенадцати не было, а я грезила целиной. Со своей школьной подругой Ниной обсуждала детали побега на целину. Мы взвесили всё до мелочей, составили список, что взять в дорогу, вплоть до носовых платков. Они, как я понимаю теперь, пригодились бы нам в первую очередь. Не забыли включить в список метрики о рождении. Как же без документов? Изучили на вокзале расписание поездов, идущих на Казахстан.
А в намеченный день, когда Нинка, протоптавшись одна в течение двух часов на перроне, разгневанная прибежала ко мне, она застала меня дома над раскрытым фанерным чемоданчиком, с которым раньше я ездила в пионерлагерь.
– Ты что, передумала? – крикнула подруга.
– Не могу, – ответила я упавшим голосом. – Маму жалко. Тебе хорошо, вас у мамы шестеро, а у моей я одна.
– Предательница! – крикнула Нинка и убежала.
Наша дружба расстроилась на несколько дней, потом утряслось. Но я до сих пор иногда, жалею, что наш поход на целину не состоялся. Конечно, нас сняли бы с поезда, вернули бы домой, к мамам. Но если не думать об этом? Можно хотя бы в мечтах представить себя героем целины? Права Надежда Ивановна, люди всех возрастов говорили тогда, или думали: «А ведь и я могу…»
8.
«Сашенька, как я хотела бы, чтобы ты был сейчас рядом и разделил со мной радость, которая обрушилась на меня нежданно-негаданно. Сегодня в школе проходила торжественная линейка, посвящённая Дню учителя. Как и всегда в такой день, всё вокруг было праздничным: лица ребят и учителей светились улыбками, всюду букеты цветов. Каждый раз удивляюсь, каким образом удаётся людям уберечь цветы от первых заморозков.
Открыла праздник инспектор гороно Ионова. Сначала поздравила всех присутствующих, а потом вдруг заговорила обо мне, о том, что в этом году исполнилось тридцать пять лет моей трудовой деятельности на ниве просвещения. Отметила Ирина Юрьевна, что трудилась я все эти годы с полной отдачей сил и знаний. Ну, ты ведь знаешь, сынок, что говорят в подобных случаях. И вдруг сказала: «Заслуги Надежды Ивановны Климовой высоко оценены правительством. Сегодня мы с гордостью поздравляем нашего дорогого и уважаемого юбиляра – Надежду Ивановну – с присвоением ей высокого звания «Заслуженный учитель». Все вокруг зааплодировали, начали поздравлять меня. А я никак не могла до конца поверить в это сообщение. Мне объяснили, что ещё вчера, в предпраздничной программе, посвящённой Дню учителя, по радио перечисляли педагогов нашей области, чей труд отмечен правительством. Оказалось, что и я в тот перечень вошла. А я не слышала передачи. Отлучилась из дома ненадолго, в магазин за хлебом сходила, и вот… Жаль, конечно, что так получилось.
Видишь, Санечка, не забыли твою маму, отметили. Приятно сознавать, что жизнь прожита не зря, что-то полезное сделано для людей.
Мама. 3 октября 1959 г.».
* * *
«Сашенька, о том, как летит время, я, например, сужу по детям. Что значат пять лет в жизни взрослого человека? Почти ничего. Пройдут в трудах, в привычных заботах, добавят немного морщин, возможно, убавят немного здоровья. На внешности человека не очень сильно скажутся. А пять лет в жизни ребёнка? Маленьких и робких первоклашек они превращают в озорных сорванцов. Ведь пятые, шестые классы всегда самые трудные для нас, учителей. Никогда не знаешь, что преподнесут тебе эти «цветы жизни» сегодня или завтра. А ещё через пять лет уже с пятиклассниками происходит метаморфоза. Точно так же, как гадкий утёнок превращается в прекрасного лебедя, так наши занозы и задиры превращаются в симпатичных юношей и девушек, становятся гордостью школы – её выпускниками.
Вот ведь совсем недавно, кажется, забежал ко мне твой дружок, Витя Стрепетов, и с сияющей физиономией объявил: «Надежда Ивановна, поздравьте меня! У нас дочь родилась, три двести весом!». А вчера я проводила в пятом «А» первый урок немецкого, и представляешь, среди учеников Катюша Стрепетова – дочка Виктора и Наташи. Вся в маму, такая же круглолицая милашка с рыженькими завитушками. Но и от Вити что-то в ней есть. Глаза папины. Вот так, Санечка, и идёт жизнь своим чередом. Подрастает молодая смена. Впереди у неё много дел и забот. Ей предстоит исправить наши ошибки и постараться сделать жизнь лучше. Самое главное – никогда не допустить новой войны, никогда не изведать того, что выпало на долю твоего, сынок, поколения. И пусть матери сегодняшних ребят не испытают того, что пришлось пережить мне.
Родители должны уходить в мир иной гораздо раньше своих детей. В этом я вижу гуманный закон жизни. Жить сколько суждено, а в конце пути – видеть рядом дорогих сердцу людей, глаза сына, дочери, чувствовать прощальное прикосновение их рук… Лично я о большем бы и не мечтала.
3 сентября 1960 г.».
* * *
Вот о каком конце мечтала Надежда Ивановна. А умерла одна, на больничной койке. Даже меня не было в эту минуту рядом с ней. И за это я всегда чувствую на себе тяжесть вины перед ней. В тот мартовский день семьдесят пятого я вызвала к Надежде Ивановне врача. Но когда я подходила к дому, возвращаясь из школы, от нашего подъезда уже отъехала «скорая». Соседи по подъезду объяснили мне, что врач нашёл состояние больной очень тяжёлым, и сам вызвал машину скорой помощи.
Я тут же побежала в больницу, но в палату интенсивной терапии меня не впустили, предложили прийти завтра. А назавтра моей дорогой Надежды Ивановны уже не было в живых. Она ушла из жизни ночью так тихо, что никто из соседок по палате этого не заметил. И даже меня не было рядом с ней…
* * *
«Санечка, с месяц назад ходил тут у нас по домам один человек, спрашивал, не надо ли кому увеличить маленькое фото до портрета. Я хотела было отказаться от его услуг, а потом решила всё-таки увеличить одну твою, сынок, фотографию. Мою любимую, на которую ты снялся незадолго до своего отъезда. Отдала я этому мужчине фото, а потом долго терзалась сомнениями. Наш-то адрес он записал, а я-то не спросила, кто он и откуда. Вот и переживала весь этот месяц, боялась, что затеряется снимок, а другого такого у меня нет. Но сегодня, слава Богу, пришёл тот фотограф или художник, не знаю, как его называть, и принёс фотокарточку и портрет. Очень я довольна тем, что портрет представляет собой точную копию фото. А то случается, такое намалюют… Поместила портрет в твоей комнате рядом с книжной полкой. Теперь могу в любое время войти и, даже не надевая очков, посмотреть на тебя, мысленно поговорить. Сегодня, Саша, то и дело захожу в твою комнату, разглядываю родное твоё лицо, и на сердце ощущение праздника.
8 декабря 1960 г.».
* * *
Дочитала я это письмо, и меня неудержимо потянуло взглянуть на Сашин портрет. Помню я его, конечно, до мелочей: и поворот головы, и чуть приметную улыбку, и прядь волос, упавшую на лоб. Его рубашку, в которой сфотографирован, помню. И то, что верхняя пуговица расстёгнута – тоже. Нередко, оставшись одна в комнате, я останавливалась перед портретом, смотрела на Александра то просто от нечего делать, то с чувством острой жалости, то с немым вопросом: «Где же ты, где?»
Однажды Надежда Ивановна бесшумно вошла в комнату и застала меня стоящей у портрета. Отчего-то я смешалась тогда, как будто меня захватили врасплох за каким-то постыдным занятием, например за подглядыванием в замочную скважину. Помнится, у меня от волнения даже слёзы выступили на глазах. Надежда Ивановна ничего не сказала, только пригладила рукой мои волосы и поспешно ушла к себе.
Когда я впервые увидела Сашин портрет, ему на нём было столько же лет, сколько тогда, в шестьдесят пятом году, было мне. С годами я становилась старше, а Саша на портрете оставался прежним, девятнадцатилетним. Я разглядывала его и пыталась представить, какой отпечаток могло наложить время на это юное прекрасное лицо. Но как бы ни изменился сын Надежды Ивановны, я была уверена, что, появись он, я без труда узнаю его, настолько памятна мне была по портрету каждая чёрточка его лица.
Я вложила письмо в конверт с номером 27, слезла с дивана и пошла к портрету. Опять передо мной он – молодой, улыбающийся. Я не думаю о возрасте Александра, о том, что ему давно уже не девятнадцать, как на портрете, и даже не тридцать девять, как сейчас мне. Он гораздо старше меня, но всегда казался и сейчас кажется рόвней… Где же ты, где?
9.
«Саша, вот ведь, сынок, до какого события мы дожили: человек в космосе! Прямо посреди урока ворвалась в наш класс пионервожатая Лёля, сияющая, возбуждённая, и крикнула: «Скорее выходите все в коридор! По радио прозвучит сейчас важное сообщение!». У меня тревожно ёкнуло сердце. Сообщение? О чём? Но счастливая Лёлина физиономия развеяла мои опасения: это не страшное, это что-то радостное.
В коридоре уже поставили стол, водрузили на него старый, внушительных размеров приёмник, и математик Владимир Дмитриевич принялся настраивать его на нужную волну. Тем временем широкий и длинный коридор, заменяющий в нашей школе актовый зал, заполнили ребята и учителя. Все прислушивались к звукам приёмника, но из него доносился лишь треск, щёлканье да порой обрывки фраз.
Я уже знала причину сумятицы. Человек в космосе, сказал кто-то из учителей. Я не могла в это поверить. Неужели такое возможно? Конечно, я допускала, что такое когда-нибудь произойдёт, но если и свершится, то очень нескоро.
Вдруг всякие лишние шумы в приёмнике прекратились, и мы стали слушать Левитана. Я подумала: у Юрия Гагарина есть мать. Что же она должна чувствовать сейчас? Я знаю – что. Каждая ниточка её нервов, каждая клеточка сердца кричит немым криком одно: «Вернись, сыночек, живым и невредимым!» Только тогда можно будет дать волю радости и ликованию.
12 апреля 1961 г.».
«Сашенька, как выяснилось, сегодня у меня трудовой юбилей. Представляешь, совсем забыла, что именно сегодня исполнилось двадцать лет с того дня, когда я впервые вошла учителем в класс. Двадцать лет, а я и не вспомнила об этом. Утром вошла в учительскую и удивилась: с чего у наших девушек – я об учительницах речь веду – такие сияющие лица? И на столе огромный букет красных георгинов. Может быть, опять крупные достижения на фронте? А как оказалось, всё в мою честь. И слова такие тёплые, сынок, твоей маме говорили: нажелали всего доброго и чтобы тебя поскорее с победой дождалась. Все эти пожелания с моим самым главным – о тебе – совпали. Спасибо всем за это.
Знаешь, Саша, я всегда ревниво отношусь к парте, за которой ты сидел. Мне совсем не безразлично, кто из ребят её занимает. Помнишь своё место у окна? Так вот, сегодня я вошла в класс и, здороваясь с ребятами, первым делом, конечно же, посмотрела на твою парту. Поверишь ли, я опешила. На твоём месте сидел… ты! Ты, как десять лет назад в свои двенадцать лет. Та же вихрастая светлая чёлка, те же пытливые серые глаза, даже уши у этого новичка-пятиклассника были так же немного оттопырены, как у тебя двенадцатилетнего.
Я слышала раньше такое выражение: «пол качнулся под ногами», но не знала, как это бывает на самом деле. Теперь узнала. Когда увидела этого мальчика, в первый момент пол, точно, качнулся подо мной. И я поспешила сесть на стул, чтобы не упасть и не напугать детей.
Потом совладала с собой и пошла к бывшей твоей парте. Положила ладонь на стриженую макушку мальчугана, спросила, как его зовут. «Саша», – ответил он. Если бы назвался Климовым, я бы не очень удивилась. Фамилия у него была, конечно, другая. Да и сходства с тобой такого полного, как в первый момент, спустя какое-то время я уже не находила. Но тем не менее чувствую, что с сегодняшнего дня Саша Зайцев станет моим любимчиком. А до сих пор я гордилась тем, что никогда никого из своих учеников особо не выделяла, со всеми старалась обращаться одинаково ровно. Ну, ладно, пора в постель. Завтра вставать чуть свет, на работу идти.
До встречи, родной. Мама. 1 сентября 1944 г.».
* * *
«Сыночек мой, Сашенька! Вот и ещё один, казавшийся бесконечно долгим, военный год позади. Сегодня наступил новый, 1945 год. Встретила его дома, одна. Полночь, сижу на кровати, закутавшись в стёганое ватное одеяло. Холодно в квартире. Положила на колени толстую книгу, поверх неё лист бумаги. Пишу тебе письмо. Вчера в школе проходил новогодний утренник для учащихся начальных классов. Ёлка была роскошная. Только мало уцелело довоенных стеклянных игрушек. Но ребята с нашей помощью с таким удовольствием делали самодельные ёлочные украшения, что ёлка уже не вмещала на себя их изобилие. Чего только не было на ней: разноцветные флажки, хлопушки, бумажные кораблики, самолётики, домики, куклы, гармошки, цепи… Дети всегда дети. Веселились как могли, пели, читали стихи. Я смотрела на них и украдкой вытирала слёзы, вспоминая тебя в их возрасте. А потом каждый ребёнок получил подарок. Какой? Тонкий кусочек хлеба размером в два спичечных коробка, посыпанный сахарным песком. Видел бы ты, Саша, с какой осторожностью детишки несли от Деда Мороза эти подарки, подставив ладонь свободной руки, чтобы, не дай бог, не упала с них на пол крошка или крупинка сахара.
Когда всё это кончится? Сколько осталось ждать? Месяц, два, три? Ясно, что финал уже близок. Только ты держись, сынок. Будь стойким, будь смелым, отважным, но и – заклинаю тебя! – будь осторожным. Помни, что у меня в целом свете нет никого, кроме тебя.
Твоя мама. 1 января 1945 г.».
* * *
Привычным движением вкладываю письмо в конверт. Беру следующее. Но что это? Конверт заклеен. Странно, до сих пор мне не попадалось ни одного запечатанного письма. Распечатать? Что-то меня удерживает. Почему-то ведь заклеила Надежда Ивановна именно этот конверт. А может быть, он не единственный такой?
Просматриваю письма, придерживая их стопку одной рукой, отгибая края конвертов другой. Нет, дальше опять идут незапечатанные. Рассматриваю загадочный конверт. Он ничем не отличается от других. Нет, отличается: на нём нет порядкового номера. Да, да! На конверте, который я только что отложила, дочитав письмо, значится номер одиннадцатый, на том, который идёт за заклеенным, – двенадцатый. А этот – без номера. Принимаюсь за очередное, двенадцатое по счёту письмо.
5.
«Саша, Сашенька, сынок! Не писала тебе целых четыре месяца. Выбило меня из колеи одно обстоятельство, над которым мы с тобой когда-нибудь просто посмеёмся… Сегодня не могу удержаться от того, чтобы не написать тебе хотя бы несколько строк. Такое потрясающее событие: наши воины овладели Берлином! Это победа, сыночек, победа! Я верю: до встречи с тобой остаются считаные дни.
3 мая 1945 г.»
* * *
«Сыночек, сбылось, наконец-то свершилось то, чего ждали мы в эти страшные месяцы, годы. Победа! Сегодня слушала по радио выступление Иосифа Виссарионовича Сталина, его слова: «Наступил великий день победы над Германией. Фашистская Германия, поставленная на колени Красной армией и войсками наших союзников, признала себя побеждённой и объявила безоговорочную капитуляцию». Саша, значит, теперь там тебя окружают свои, родные русские люди?! Значит это и то, что теперь ты сможешь если не примчаться тотчас ко мне, домой, то хотя бы прислать о себе весточку? Я знаю, сынок, ты напишешь мне в тот же час, как только у тебя появится возможность это сделать. Поэтому буду ждать твоего письма со дня на день. Господи, я, наверное, от счастья сойду с ума, когда увижу конверт с твоим почерком. А может быть, и не узнаю сразу твою руку, может быть, твой почерк изменился за это время, как и ты сам. Но ведь не настолько, чтобы его не узнала родная мать, правда, сынок? Ах, как я теперь буду ждать почтальона!
Твоя мама. 10 мая 1945 г.».
* * *
«Сашенька, родной мой! От тебя по-прежнему нет известий. Но я не в обиде на тебя. Не пишешь – значит, всё ещё не можешь, нельзя. Это и понятно: победить-то мы их победили, но сколько ещё предстоит потрудиться над тем, чтобы сделать из этих чудовищ людей. Умом я понимаю, сынок, что и немцы не все одинаковы. Были среди них Либкнехты и Тельманы. Но это, повторяю, только умом, но не сердцем. Сейчас для меня слово «немец» звучит только как «враг». Не знаю, смогу ли когда-нибудь переломить себя, чтобы относиться к этим понятиям по-другому.
Не представляю, какое задание ты теперь выполняешь, но думаю, что не менее ответственное, чем в годы войны. Скоро ли тебе разрешат открыться, а значит, и написать мне? Надеюсь, что скоро. Ничего, я подожду.
Почти три месяца прошло, как закончилась война, а всё ещё продолжают приходить домой фронтовики. Ты знаешь, Саня, кого я случайно встретила вчера на улице? Друга твоего закадычного, Витю Стрепетова. Ты понимаешь, Санечка, ведь он в сорок третьем году как в воду канул. Маме его пришло с фронта сообщение, что Витя пропал без вести. А вчера – ты можешь представить себе моё изумление – меня окликнул совершенно незнакомый молодой мужчина: «Надежда Ивановна?» Только после этого я узнала Витю, по голосу. Странно это – по виду не узнала, а голос – вспомнила. Я затащила твоего школьного дружка к себе. Ненадолго, правда. Виктор спешил домой. Не успел ещё вдоволь наговориться с мамой и сёстрами. Рассказал, что был ранен, попал в плен. Бежал неудачно. Поймали, избивали, морили голодом и каторжной работой. Но – выжил, молодец. И теперь дома! Витя меня подбодрил. О тебе, разумеется, я ничего определённого рассказать ему не могла. Поддакнула только, когда он спросил: «А что, Саня тоже без вести?» Принялся утешать меня: «Ждите, Надежда Ивановна, придёт Санёк! Знаете сколько сейчас таких возвращаются?» А я и сама знаю, что ты, сыночек, вернёшься.
До встречи, родной. Мама. 29 октября 1945 г.».
* * *
«Сашенька! Что же это делается на свете? Такая страшная весть – этот ядерный взрыв в Японии. Что же это за оружие такое, сыночек, если за несколько минут уничтожено множество людей? Что же позволяют себе эти американцы? Чем они отличаются от проклятых фашистов? Неужели такое преступление пройдёт для виновных в его организации безнаказанно? О чём только думают люди? Жизнь так коротка. Живи, наслаждайся ею, трудись, люби ближних, воспитывай детей. Кому нужны кровопролития, новые войны, горькие слёзы матерей? Сталин сказал: «На всякий яд найдётся противоядие». Саша, я, кажется, догадываюсь, где ты и чем занимаешься, с чем связано теперь твоё новое секретное задание. Думаю, что есть прямая связь между атомной бомбой американцев и твоим затянувшимся отсутствием. Или я ошибаюсь? Ну да время внесёт ясность в этот вопрос.
Целую тебя, мама. 8 августа 1945 г.».
* * *
«Сашенька, вот и ещё одно зло одолела наша страна – победила, хотя бы частично, голод. Очень тяжким был для меня, как, наверное, и для всех советских людей, прошлый год. Почему-то с продуктами в этом первом мирном году было хуже, чем даже в годы войны. Хотя это понятно: на начало войны в стране были хоть какие-то запасы впрок, а к концу истощились они до предела. И сейчас ох как долго до изобилия. В продуктовых магазинах, чтобы не пустовали витрины, их украсили бутафорными изделиями. За стеклом красуются огромные колбасы, покрытые лаком, круглые пудовые по виду головки сыра, пустые консервные банки с яркими наклейками, соблазнительные фрукты, как натуральные, но из папье-маше. Пройдёшь мимо, посмотришь на этот мираж, и дрогнет болезненно сердце: когда-то всё это было в действительности. И затеплится надежда, что и опять такое изобилие вернётся. Дай-то бог. Детишек, правда, сегодня жалко. Не понимают, что горки конфет в вазах – это деревяшки в ярких бумажках, просят: «Мамочка, купи!»
И всё-таки, несмотря на эту временную бутафорию, я говорю, что самый страшный голод мы одолели. Сегодня, убив половину своего выходного дня и выстояв огромную очередь, я купила целую буханку белого хлеба. Называется он коммерческим и стоит намного дороже того, который дают по карточкам, но, сынок, какое же это чудо. Принесла хлеб домой, положила его на стол и не могла насмотреться на пышный, высокий, румяный каравай. Столько лет не видела такого чуда. Я легонько гладила хлеб кончиками пальцев, вдыхала изумительный аромат свежей выпечки и никак не могла отважиться отрезать хоть маленький кусочек.
Наконец решилась, отрезала тонкую краюшку. Внутри хлеб был ноздристым, ещё более прекрасным и аппетитным на вид. Съела корочку, запивая кипятком, и совсем не утолила голода, но собралась спрятать начатую буханку подальше с глаз, в шкаф. А потом с радостью подумала, что можно наконец поесть хлеба вволю, что можно теперь в любой день купить такую буханку или даже две. Пишу тебе, Санечка, эти строки и вспоминаю лица людей, купивших чудесный хлеб. Они светились счастьем. То и дело попадались навстречу женщины, дети, старики с буханками хлеба в руках. И у всех – улыбки на лицах.
Не могу сдержать слёз, текут по щекам сами собой. Думаю сейчас: насколько для меня был бы слаще этот хлеб, если бы я могла поделиться им с тобой, с папой…
23 марта 1947 г.».
* * *
«Сыночек мой, Сашенька! Думала, что твой день рождения проведу сегодня одна, как уж повелось. А тут приятный сюрприз: в шестом часу вечера нагрянул ко мне твой добрый друг, Виктор Стрепетов. Не забыл, что сегодня твой день рожденья. Пришёл с бутылкой красного вина, возбуждённый, весёлый. Оказывается, позавчера Витя стал отцом, дочка у него родилась. Пришлось мне пригубить рюмку за здравие новорожденной.
Да, Санечка, я ведь не писала тебе, что друг твой, Витя, женился. Помнишь Наташу Рогозину? Рыженькая такая. Она на два класса младше вас шла. Но была заметной в школе: в хоре пела, стихи хорошо читала. Помнишь? А теперь вот она жена нашего Витюши и мама Катьки. Катериной Стрепетовы дочку нарекли. Какое же это счастье – ребёнок.
Тебе исполнилось сегодня двадцать шесть… Ничего, вернёшься домой, и будет у тебя всё: любовь, семья, дети. И я ещё успею понянчить внучат. Правда, сынок?
15 мая 1948 г.».
6.
«Ах, Саша, Саша! Все мысли мои о тебе. Когда работаю, ещё как-то отвлекаюсь, поневоле приходится думать о другом. А сейчас у меня отпуск. Занимаюсь уборкой квартиры. Вчера перебирала твои вещи. Кое-что перестирала, просушила, погладила. Что-то аккуратной стопкой сложила, другое повесила на плечиках в шкафу. И на душе сделалось теплее и спокойнее от такой приятной работы. Сегодня книжным шкафом занялась, это всегда надолго. Когда книги разбираю, в каждую заглянуть хочется, с каждой что-то связано. Ещё сокровенный пакет распакую, над ним посижу. Что в нём? Завернула в плотную бумагу и перевязала шпагатом самое дорогое для меня: твой дневник, который ты вёл в подростковом возрасте, твои школьные сочинения, альбомы с рисунками, конспекты по немецкому языку, чертежи авиамоделей, выполненные тобой… Всё, чем ты жил, что интересовало тебя, всё там.
Шестой год пошёл, как кончилась война. Давно вернулись с неё все, кому суждено было вернуться. Но они ведь были совсем на другом положении, в отличие от тебя. И я тебя всё ещё жду, сынок, жду.
Хлопнет ночью входная дверь в подъезде, и словно оборвётся всё во мне от этого звука. Лежу и прислушиваюсь к шагам. Кто-то поднимается по ступенькам лестницы на второй этаж. Ночью все звуки особенно отчётливо слышны. Вот стихают шаги. И я представляю, что это ты стоишь за дверью и почему-то медлишь, не стучишься в дверь, не нажимаешь кнопку звонка. Я, как есть в ночной сорочке, босиком бегу к двери, замирая, прислушиваюсь. Спрашиваю громким шёпотом: «Кто там?» И так жажду услышать в ответ: «Это я, мама, открой». Но за дверью тишина. Не верю в неё. Непослушными пальцами поворачиваю ключ в замке. За дверью никого. Совершенно разбитая, ложусь в постель. Что это было? Сон или явь? Не понимаю. Долго-долго не могу заснуть. Ведь такое повторяется нередко. Каждый раз мне кажется, что шаги вошедшего в подъезд обрываются именно за моей дверью. А потом – тишина. Что это, господи?!
Я не теряю надежды, сыночек. Я буду ждать тебя долго, всегда. Когда-нибудь вот так же, ночью, открою дверь, а за ней будешь стоять ты… Без веры в это мне было бы незачем жить.
17 июля 1950 г.».
* * *
«Саша, если бы ты был сейчас со мной, знаю: тебя всерьёз огорчило бы то, о чём моё письмо. Умер директор нашей школы, Крупнов. Был он человеком большой души, педагогом от Бога. Сколько я проработала в школе, столько лет знала нашего директора.
Прихватило Сергея Борисовича во время урока. Стало плохо с сердцем. Ученики выбежали из класса, зашумели в коридоре, позвали учителей. Довели под руки Крупнова кое-как до кабинета, вызвали врача. Только приехал он на больничной старой кляче слишком поздно. Сергею Борисовичу было уже не помочь. Тяжёлая это утрата для всех. Крупнова уважали педагоги и любили ученики. Он ведь до последнего вздоха вёл в старших классах историю. Был он и твоим, Саша, учителем.
Сегодня похоронили нашего директора. Ну и погода выдалась: мороз под сорок, каждый звук за километр, наверно, слышен. А музыкантам пришлось играть траурный марш. Представляешь? Зато и звуки оркестра были слышны на всех окраинах нашего городка. Никого из близких не осталось у Крупнова. Жену, Марфу Даниловну, похоронил он в войну, когда одну за другой получили родители похоронки на обоих сыновей. Не пережила этого мать. Да и как пережить такое?
Жаль, ах как жаль Крупнова. Я его и своим учителем считаю. Так помог он мне словом и делом во время моего становления как педагога. Кто теперь заменит его? Будет ли преемник достоин Сергея Борисовича?
18 декабря 1951 г.».
* * *
«Ну вот, сынок, прошёл и ещё один год. Кончились зимние каникулы, и снова – работа. Нам назначили нового директора – Лидию Николаевну Левашкину. Около трёх лет она заведовала гороно. Бывала у нас по служебным делам в школе. И чем-то – высокомерием, что ли, манерой разговаривать с людьми – не нравилась мне уже тогда. Да и не только мне. Такие «маленькие» человеческие слабости, свойственные Левашкиной, я готова извинить людям с блестящими деловыми качествами. Но когда человек никчёмный, который только и умеет что пыжиться и выдавать прописные истины за собственные открытия… Нет, видимо, я предвзято отношусь к новенькой директрисе, невольно сравнивая её с Сергеем Борисовичем Крупновым. Я не настолько хорошо знаю Левашкину, чтобы делать о ней скоропалительные выводы. Слыхала только, что работу в гороно она завалила, рассорилась со всеми своими подчинёнными. Но, может быть, именно в нашей школе, на посту директора, и проявятся её скрытые способности.
Поживём – увидим. А сравнивать поведение, слова, жесты Левашкиной с Крупновым мне не следовало. Всё будет не в её пользу. Крупнов был педагог милостью Божьей, а это не каждому дано.
14 января 1952 г.».
* * *
«Сашенька, какой сегодня день тяжёлый. Скорбная весть облетела нашу страну: умер Сталин. Не укладывается это в сознании. Иосиф Виссарионович казался вечным, как земля и небо, и бессмертным, как сам Господь Бог. А ведь на самом деле был он пожилым человеком, много всякого повидавшим в жизни, со своими, как говорится, болячками. По радио уже с неделю передавали сообщения о самочувствии вождя. Но как-то не верилось, что он может умереть. Ведь знаменитейших профессоров, академиков от медицины, светил мировой науки собрали к нему на консилиум… Не помогли и они.
Сегодня начались, как обычно, занятия в школе. Прошло минут пятнадцать второго урока, и вдруг – звонок. Класс зашумел, ребята завозились на партах. Я посмотрела на часы и подняла руку, призывая всех к порядку. «Это ошибка, – сказала я. – Видно, тётя Клава (уборщица наша, ответственная за школьные звонки) что-то напутала». Ребята засмеялись. Но в это время отворилась дверь, вошла завуч с заплаканным лицом и тихим голосом сказала: «Товарищ Сталин умер».
Видел бы ты, Саша, лица ребят. И растерянность читалась на них, и такое неподдельное горе. Все плакали, весь класс, вся школа, конечно. Да что там школа. Весь советский народ оплакивает горькими слезами кончину любимого вождя. Без малого тридцать лет стоял Сталин над нами. И вот его не стало. Над каждым учреждением, над каждым домом, каждой избушкой – траурный флаг. Какая огромная и тяжёлая утрата. Ты согласен со мной, сынок?
6 марта 1953 года».
* * *
«Сашенька, не пойму, что за наваждение приключилось сегодня со мной. Возвращалась с работы домой и вдруг увидела… тебя. Впереди, в двадцати шагах от меня, шёл молодой мужчина. Что-то знакомое уловила я в его облике. Пригляделась внимательнее и едва не лишилась чувств. Твоя фигура, твоя походка, такие же, как у тебя, светло-русые волосы. Затылок, шея, разворот плеч – всё показалось мне в этом прохожем твоим.
Я попыталась ускорить шаги, чтобы догнать тебя, ну, не тебя, а этого молодого человека. Но ноги мои налились тяжестью, как это бывает иногда в снах, когда хочешь бежать, но не можешь сдвинуться с места. Ты – или твой двойник – удалялся. Из боязни, что потеряю его из вида, слабым голосом – почему-то и голос у меня пропал – я позвала: «Саша!». Он не услышал и не оглянулся. А скорее всего, имя «Саша» ему ничего не говорило, и человек продолжал удаляться. Оцепенение прошло, я сорвалась с места и побежала за ним. Кто-то, должно быть знакомый, поздоровался со мной. Я, не глядя, ответила и продолжила свой бег трусцой. Приблизилась к тому человеку, но догнать его не смогла, потому что силы стали сдавать, а главное – перехватило дыхание и кольнуло в сердце. Я остановилась и уже громче позвала раз и другой: «Саша! Са-а-ша!» На этот раз мужчина остановился, огляделся по сторонам и спросил сочувственным, но чужим голосом: «Вы меня? Извините, вы обознались, я не Саша». Я не видела лица незнакомца, но при первых же звуках его голоса поняла: это не ты. Доплелась до дома совершенно разбитая, отдышалась немного и вот теперь пишу тебе. Что же будет со мною, когда и впрямь увижу тебя, сынок? Но ведь от счастья не умирают. Только бы дождаться тебя…
16 июня 1954 г.».
7.
«Сашенька, твой день рождения пришёлся на воскресенье. С утра принялась я наводить порядок в доме. Надо было бы это сделать вчера, но что-то так устала за день на работе. Пришла и свалилась на кровать. Сегодня уже лучше. Протёрла везде пыль, прибрала, а потом принялась печь пирог, твой любимый, с капустой. Удачным получился, поднялся, хорошо пропёкся. Одно горько: есть его придётся мне одной. Но, как всегда в такие дни, со мной ты и папа, ваши фотографии. И, конечно же, букетик цветов в вазочке. Сама не смогла выбраться в лес – так ребятки, ученики мои, принесли мне вчера подснежники.
Знаешь, Сашенька, только села я за стол, пирог именинный начала резать, как по радио объявили: «Предлагаем вашему вниманию новую песню, «День рождения». Так эта песня кстати пришлась и так на душу легла. Слова простые, и мелодия незатейливая, но такая трогательная. Да ещё прозвучала она в исполнении моего любимого певца – Владимира Нечаева. Заслушалась я и о тебе подумала: может статься, что и ты в эти минуты слушаешь Нечаева вместе со мной.
Тридцать четыре тебе исполнилось. Уже зрелый возраст – силы, открытий, свершений. Ты ещё так молод, сынок. А я стала что-то сдавать в последнее время. Но ты не подумай, что я тебе жалуюсь. Это недомогание временное. Отдохну, и всё пройдёт. Подходит к концу и твой праздник. Я была сегодня мыслями весь день с тобой, с той минуты, как утром открыла глаза, и до позднего вечера, до ночи – с тобой, пока сон не смежит мои веки. Суждено ли мне увидеть тебя, Сашенька, зрелым, таким, каков ты сейчас, не во сне, а наяву? Надеюсь на это и вопреки всему – живу.
15 мая 1956 г.».
* * *
«Сегодня воскресенье, выходной. С утра наводила порядок в твоей, Саша, комнате. Просмотрела твои вещи. Теперь вот решила поговорить с тобой. Ни о чём особенном. Просто сказать, что и сегодня, и всегда ты со мной… Пишу и прислушиваюсь к звукам радио. Передают концерт для целинников по заявкам их родственников и друзей.
Целина… Как напоминает она мне годы моей молодости, когда вот так же по призыву партии, по зову сердца ехали молодые в незнаемое – возводить Днепрогэс, строить Магнитку и Комсомольск-на-Амуре. Те же палатки, такие же трудности. Мне кажется, сейчас всех задела, как тогда, за живое целина. Каждый хоть на миг, но подумал: и я бы мог… Вот и я, несмотря на свои пятьдесят четыре года, по-доброму завидую молодым первоцелинникам. Кабы не года, и я могла бы. Пусть палатки, трудности. Ведь они как очищающий огонь, эти испытания.
Песня хорошая звучит сейчас из репродуктора: «Мама, не скучай, слёз не проливай…». Да, для мам целина как передний боевой край. Провожают сыновей, дочерей с песнями, маршами. Громко, по-праздничному весело провожают, а потом наступают долгие тягостные будни. Может быть, для матерей, оставшихся дома, они тяжелее, чем для тех, кого они проводили на трудовой подвиг.
Я уверена, Сашенька, если бы ты был сейчас здесь, то так же, как эти юноши и девушки, не усидел бы дома, укатил бы покорять целину. Я ждала бы тебя опять, волновалась бы и переживала за тебя. И гордилась бы тобой, как горжусь всегда.
Мама. 2 июня 1957 г.».
* * *
Целина. Я хорошо помню то время. Тогда мне ещё двенадцати не было, а я грезила целиной. Со своей школьной подругой Ниной обсуждала детали побега на целину. Мы взвесили всё до мелочей, составили список, что взять в дорогу, вплоть до носовых платков. Они, как я понимаю теперь, пригодились бы нам в первую очередь. Не забыли включить в список метрики о рождении. Как же без документов? Изучили на вокзале расписание поездов, идущих на Казахстан.
А в намеченный день, когда Нинка, протоптавшись одна в течение двух часов на перроне, разгневанная прибежала ко мне, она застала меня дома над раскрытым фанерным чемоданчиком, с которым раньше я ездила в пионерлагерь.
– Ты что, передумала? – крикнула подруга.
– Не могу, – ответила я упавшим голосом. – Маму жалко. Тебе хорошо, вас у мамы шестеро, а у моей я одна.
– Предательница! – крикнула Нинка и убежала.
Наша дружба расстроилась на несколько дней, потом утряслось. Но я до сих пор иногда, жалею, что наш поход на целину не состоялся. Конечно, нас сняли бы с поезда, вернули бы домой, к мамам. Но если не думать об этом? Можно хотя бы в мечтах представить себя героем целины? Права Надежда Ивановна, люди всех возрастов говорили тогда, или думали: «А ведь и я могу…»
8.
«Сашенька, как я хотела бы, чтобы ты был сейчас рядом и разделил со мной радость, которая обрушилась на меня нежданно-негаданно. Сегодня в школе проходила торжественная линейка, посвящённая Дню учителя. Как и всегда в такой день, всё вокруг было праздничным: лица ребят и учителей светились улыбками, всюду букеты цветов. Каждый раз удивляюсь, каким образом удаётся людям уберечь цветы от первых заморозков.
Открыла праздник инспектор гороно Ионова. Сначала поздравила всех присутствующих, а потом вдруг заговорила обо мне, о том, что в этом году исполнилось тридцать пять лет моей трудовой деятельности на ниве просвещения. Отметила Ирина Юрьевна, что трудилась я все эти годы с полной отдачей сил и знаний. Ну, ты ведь знаешь, сынок, что говорят в подобных случаях. И вдруг сказала: «Заслуги Надежды Ивановны Климовой высоко оценены правительством. Сегодня мы с гордостью поздравляем нашего дорогого и уважаемого юбиляра – Надежду Ивановну – с присвоением ей высокого звания «Заслуженный учитель». Все вокруг зааплодировали, начали поздравлять меня. А я никак не могла до конца поверить в это сообщение. Мне объяснили, что ещё вчера, в предпраздничной программе, посвящённой Дню учителя, по радио перечисляли педагогов нашей области, чей труд отмечен правительством. Оказалось, что и я в тот перечень вошла. А я не слышала передачи. Отлучилась из дома ненадолго, в магазин за хлебом сходила, и вот… Жаль, конечно, что так получилось.
Видишь, Санечка, не забыли твою маму, отметили. Приятно сознавать, что жизнь прожита не зря, что-то полезное сделано для людей.
Мама. 3 октября 1959 г.».
* * *
«Сашенька, о том, как летит время, я, например, сужу по детям. Что значат пять лет в жизни взрослого человека? Почти ничего. Пройдут в трудах, в привычных заботах, добавят немного морщин, возможно, убавят немного здоровья. На внешности человека не очень сильно скажутся. А пять лет в жизни ребёнка? Маленьких и робких первоклашек они превращают в озорных сорванцов. Ведь пятые, шестые классы всегда самые трудные для нас, учителей. Никогда не знаешь, что преподнесут тебе эти «цветы жизни» сегодня или завтра. А ещё через пять лет уже с пятиклассниками происходит метаморфоза. Точно так же, как гадкий утёнок превращается в прекрасного лебедя, так наши занозы и задиры превращаются в симпатичных юношей и девушек, становятся гордостью школы – её выпускниками.
Вот ведь совсем недавно, кажется, забежал ко мне твой дружок, Витя Стрепетов, и с сияющей физиономией объявил: «Надежда Ивановна, поздравьте меня! У нас дочь родилась, три двести весом!». А вчера я проводила в пятом «А» первый урок немецкого, и представляешь, среди учеников Катюша Стрепетова – дочка Виктора и Наташи. Вся в маму, такая же круглолицая милашка с рыженькими завитушками. Но и от Вити что-то в ней есть. Глаза папины. Вот так, Санечка, и идёт жизнь своим чередом. Подрастает молодая смена. Впереди у неё много дел и забот. Ей предстоит исправить наши ошибки и постараться сделать жизнь лучше. Самое главное – никогда не допустить новой войны, никогда не изведать того, что выпало на долю твоего, сынок, поколения. И пусть матери сегодняшних ребят не испытают того, что пришлось пережить мне.
Родители должны уходить в мир иной гораздо раньше своих детей. В этом я вижу гуманный закон жизни. Жить сколько суждено, а в конце пути – видеть рядом дорогих сердцу людей, глаза сына, дочери, чувствовать прощальное прикосновение их рук… Лично я о большем бы и не мечтала.
3 сентября 1960 г.».
* * *
Вот о каком конце мечтала Надежда Ивановна. А умерла одна, на больничной койке. Даже меня не было в эту минуту рядом с ней. И за это я всегда чувствую на себе тяжесть вины перед ней. В тот мартовский день семьдесят пятого я вызвала к Надежде Ивановне врача. Но когда я подходила к дому, возвращаясь из школы, от нашего подъезда уже отъехала «скорая». Соседи по подъезду объяснили мне, что врач нашёл состояние больной очень тяжёлым, и сам вызвал машину скорой помощи.
Я тут же побежала в больницу, но в палату интенсивной терапии меня не впустили, предложили прийти завтра. А назавтра моей дорогой Надежды Ивановны уже не было в живых. Она ушла из жизни ночью так тихо, что никто из соседок по палате этого не заметил. И даже меня не было рядом с ней…
* * *
«Санечка, с месяц назад ходил тут у нас по домам один человек, спрашивал, не надо ли кому увеличить маленькое фото до портрета. Я хотела было отказаться от его услуг, а потом решила всё-таки увеличить одну твою, сынок, фотографию. Мою любимую, на которую ты снялся незадолго до своего отъезда. Отдала я этому мужчине фото, а потом долго терзалась сомнениями. Наш-то адрес он записал, а я-то не спросила, кто он и откуда. Вот и переживала весь этот месяц, боялась, что затеряется снимок, а другого такого у меня нет. Но сегодня, слава Богу, пришёл тот фотограф или художник, не знаю, как его называть, и принёс фотокарточку и портрет. Очень я довольна тем, что портрет представляет собой точную копию фото. А то случается, такое намалюют… Поместила портрет в твоей комнате рядом с книжной полкой. Теперь могу в любое время войти и, даже не надевая очков, посмотреть на тебя, мысленно поговорить. Сегодня, Саша, то и дело захожу в твою комнату, разглядываю родное твоё лицо, и на сердце ощущение праздника.
8 декабря 1960 г.».
* * *
Дочитала я это письмо, и меня неудержимо потянуло взглянуть на Сашин портрет. Помню я его, конечно, до мелочей: и поворот головы, и чуть приметную улыбку, и прядь волос, упавшую на лоб. Его рубашку, в которой сфотографирован, помню. И то, что верхняя пуговица расстёгнута – тоже. Нередко, оставшись одна в комнате, я останавливалась перед портретом, смотрела на Александра то просто от нечего делать, то с чувством острой жалости, то с немым вопросом: «Где же ты, где?»
Однажды Надежда Ивановна бесшумно вошла в комнату и застала меня стоящей у портрета. Отчего-то я смешалась тогда, как будто меня захватили врасплох за каким-то постыдным занятием, например за подглядыванием в замочную скважину. Помнится, у меня от волнения даже слёзы выступили на глазах. Надежда Ивановна ничего не сказала, только пригладила рукой мои волосы и поспешно ушла к себе.
Когда я впервые увидела Сашин портрет, ему на нём было столько же лет, сколько тогда, в шестьдесят пятом году, было мне. С годами я становилась старше, а Саша на портрете оставался прежним, девятнадцатилетним. Я разглядывала его и пыталась представить, какой отпечаток могло наложить время на это юное прекрасное лицо. Но как бы ни изменился сын Надежды Ивановны, я была уверена, что, появись он, я без труда узнаю его, настолько памятна мне была по портрету каждая чёрточка его лица.
Я вложила письмо в конверт с номером 27, слезла с дивана и пошла к портрету. Опять передо мной он – молодой, улыбающийся. Я не думаю о возрасте Александра, о том, что ему давно уже не девятнадцать, как на портрете, и даже не тридцать девять, как сейчас мне. Он гораздо старше меня, но всегда казался и сейчас кажется рόвней… Где же ты, где?
9.
«Саша, вот ведь, сынок, до какого события мы дожили: человек в космосе! Прямо посреди урока ворвалась в наш класс пионервожатая Лёля, сияющая, возбуждённая, и крикнула: «Скорее выходите все в коридор! По радио прозвучит сейчас важное сообщение!». У меня тревожно ёкнуло сердце. Сообщение? О чём? Но счастливая Лёлина физиономия развеяла мои опасения: это не страшное, это что-то радостное.
В коридоре уже поставили стол, водрузили на него старый, внушительных размеров приёмник, и математик Владимир Дмитриевич принялся настраивать его на нужную волну. Тем временем широкий и длинный коридор, заменяющий в нашей школе актовый зал, заполнили ребята и учителя. Все прислушивались к звукам приёмника, но из него доносился лишь треск, щёлканье да порой обрывки фраз.
Я уже знала причину сумятицы. Человек в космосе, сказал кто-то из учителей. Я не могла в это поверить. Неужели такое возможно? Конечно, я допускала, что такое когда-нибудь произойдёт, но если и свершится, то очень нескоро.
Вдруг всякие лишние шумы в приёмнике прекратились, и мы стали слушать Левитана. Я подумала: у Юрия Гагарина есть мать. Что же она должна чувствовать сейчас? Я знаю – что. Каждая ниточка её нервов, каждая клеточка сердца кричит немым криком одно: «Вернись, сыночек, живым и невредимым!» Только тогда можно будет дать волю радости и ликованию.
12 апреля 1961 г.».