Ложкин. Чтоб страна жила!
Хромов. Чтоб страна жила, надо дома строить и хлеб растить. И люди нужны без ненависти! Такие, как вы, кого не отравила еще война эта поганая...
Ложкин. Это справедливая война! Священная! Они же на нас напали!
Хромов. Верно. Но я не обязан любить войну, даже если она справедливая. Можете, кстати, в своей жалобе добавить: доктор Хромов считает войну мерзким делом.
Ложкин. Почему вы мне это говорите?
Хромов. Потому, что вы мужчина, Ложкин. Мужчина обязан страну от войны хранить, война душу выжигает. Особенно у женщин. А им еще детей рожать.
Ложкин. Так они ж вон сами на фронт рвутся!
Хромов. Плохо! Стыдно нам должно быть, что войну к ним подпустили. Страшней убитых женщин только мертвые дети.
Ложкин. Вас тоже война отравила?
Хромов. Я хирург, мне положено смертью дышать. А вот Виноградовой положено на свидания бегать в легком платьице. А у нее обширные ожоги третьей степени, контрактура пальцев... Волосы на голове сгорели. И уже не вырастут.
Ложкин. А без волос жить нельзя? Живая же...
Хромов. Вы, Ложкин, не понимаете: для женщин это страшно. И пальцы у нее разгибаться не будут. Что ей приснится – счастье или как топливо горит под бомбежкой?
Ложкин. Вообще-вообще ничего сделать нельзя?
Хромов. Глубокие повреждения тканей, волосяные фолликулы уничтожены. Я не Бог...
Ложкин. Как же она на фронт собралась?
Хромов. На фронт? Да ей комиссия инвалидность поставит, и всё, домой!
Ложкин. И правильно! Я ей тоже: у вас – рука, а она: «Тащи обмундирование!» А куда она с такими пальцами? Как стрелять-то будет? Убьют ее зря.
Хромов. Какое обмундирование, Ложкин?
Ложкин. На фронт бежать. Я говорю: вам лечиться надо, а они с Клюевой: «Трус, трус!» Ну, принес два вещмешка с подменкой.
Хромов. И когда они собрались?
Ложкин. Ривкину завтра выпишут, и эти тоже... А какая им война? Чуть живые сами.
Хромов. Почему сразу не доложили? С ними рвануть хотели?
Ложкин. Ну... (Вздыхает.) Работать-то, и правда, некому. Мужиков тьму побило, а посевная скоро. Витька-сосед говорит: на агронома выучусь... А хирургом страшно быть?
Хромов. У нас милосердная работа. Даже когда ноги ампутируем.
Ложкин. А у Виноградовой чтоб волосы были и пальцы вылечить – в Москве смогут?
Хромов. Сейчас – нет. Но раньше и от гриппа помирали, а теперь-то лечим. (Глянув на часы, встает, протягивает Ложкину жалобу.) Я на обход. Не забудьте вашу...
Ложкин берет жалобу, рвет ее, идет к двери. Останавливается.
Ложкин. Но я хоть сейчас, если вдруг что! Я не трус, товарищ майор.
Хромов. Я вижу.
Хромов и Ложкин выходят. На столе Хромова звонит телефон. Звонит долго и нудно.
4.
Женская палата. Появилась четвертая койка, на ней – Ольга Шрайнер вся в бинтах. У окна Ривкина, Клюева и Виноградова разглядывают обмундирование.
Клюева. Шинели он еще сулил. Но лучше б ватник, в нем сподручней.
Ривкина. Лучше, хуже... Не барахолка! Документы получу, и рванем. Эшелоны в ночь ходят часто, к утру далеко будем! Табачку бы в дорогу и бумажки...
Виноградова (нюхает гимнастерку). Как в ней ехать? Хлоркой воняет – ужас!
Клюева. Зато стерильно. Ни грязи, ни крови.
Виноградова. Откуда здесь кровь-то?
Клюева. С таких же, как мы. В банно-прачечном штопали, глянь: у меня две пули было в живот, а у тебя, похоже, осколок – ишь, как раскроило.
Виноградова. У тебя такая же, Рая?
Ривкина. Откуда здесь другие-то?
Шрайнер. Девчонки... Девчонки, а почему тут потолок синий?
Ривкина (глядит на потолок). Он вообще-то желтый. С трещинами.
Шрайнер. А должен быть белый. В госпитале должен быть белый потолок.
Клюева. С дороги тебя туманит. И анемия – как живая... Кушать хорошо и спать.
Шрайнер. Неделю сплю в санпоезде, аж с Венгрии. Меня куда привезли?
Виноградова. В Сибирь...
Шрайнер. Ничего себе... А тепло!
Ривкина. Топят хорошо. Куришь?
Клюева. Да постой ты! (Шрайнер.) Где тебя?
Шрайнер. На Балатоне в феврале. Не курю.
Ривкина. Слыхали мы про Балатон... Как там было-то?
Шрайнер. Как бывает на войне, так и было. По-всякому.
Клюева. Жарко?
Шрайнер. Да уж, не мерзли...
Клюева. Это Рая, это Тоня, я Лида.
Шрайнер. Ольга. Шрайнер.
Ривкина. Немка? Ты немка?
Шрайнер. Немка.
Виноградова. Ну, немцы разные есть...
Ривкина. Не спорю, разные. Есть бомбой битые, есть танком давленные... А я вот любила – в харю пулей! Специально заряжала разрывной, чтоб рыло вдребезги!
Шрайнер. Я тоже видела разных немцев.
Ривкина. Видела она... А сама хоть одного фрица шлепнула?
Шрайнер. Как там поймешь, кто Фриц, кто Ганс, а кто, может, Иоганн? Себастьян. Бах.
Виноградова. Вот именно, Рая! Известный музыкант-немец! И антифашисты есть!
Клюева. Хватит! Развели политотдел: фашисты, антифашисты... Как завтра уйти-то?
Виноградова. Да хоть через забор!
Ривкина. Чинно уйдем, в ворота. Я-то с документами. Скажу, мол, на анализы веду.
Виноградова. Сапоги все огромные... Других нет, что ли, в армии?
Клюева. На мужиков же шьют. Нам, было дело, и трусы мужские выдавали – ужас!
В коридоре голос Хромова: «После обхода готовьте Левченко на ампутацию кисти, ассистирует Холмогорова...». Девушки торопливо суют обмундирование в вещмешки, прячут их под койки. Входит Хромов с медкартой в руках.
Хромов. Здравия желаю, товарищи... (Шрайнер.) Главный хирург майор Хромов. (Читает медкарту.) Лейтенант Шрайнер, так... Касательное височной области справа, сквозное пулевое правого плеча, сквозное пулевое непроникающее грудной клетки, сквозное пулевое правого бедра. Две штуки... Кучно.
Ривкина. Как-то всё с одной стороны... За стеной пряталась, лейтенант?
Хромов. Ривкина, здесь я – главный хирург! (Шрайнер.) Уличный бой?
Шрайнер. Озеро Балатон. Автомат почти в упор.
Хромов. Просто отлично! Раны все хорошие, сквозные, в ткани. Как общее самочувствие после санпоезда (смотрит в медкарту), Ольга Адольфовна?
Ривкина. Адольфовна?
Шрайнер. Товарищ майор, прошу разговор наедине. Это необходимо. Жизненно важно.
Хромов жестом приказывает Виноградовой, Ривкиной и Клюевой выйти. Они выходят.
Шрайнер. Товарищ майор, мне долго здесь лежать?
Хромов. Офицерская палата, конечно, есть, как положено по уставу. Но мужская.
Шрайнер. Я не про это... Сколько мне лечиться?
Хромов. Месяца три. Если будете выполнять все предписания, а то кое-кто...
Шрайнер. Буду. Я буду. Но мне нужно врача, чтоб осматривал.
Хромов. Естественно, вас будут наблюдать. Это же госпиталь, вы не волнуйтесь!
Шрайнер. Гражданского врача, товарищ майор... Женского.
Хромов. В медкарте этот факт не отмечен.
Шрайнер. Вы мне не верите?
Хромов. Я хирург. Верю в то, что вижу. Сквозные пулевые вот вижу...
Шрайнер. Есть у женщин признаки. На первом этапе.
Хромов. Не ваш случай. Множественные ранения, стресс... Всё объяснимо и так.
Шрайнер. Нет, не так! Я чувствую. Я знаю.
Хромов. Что ж, позвоню коллегам. Еще жизненные вопросы есть?
Шрайнер. Просто не хотела при всех, подумают – походно-полевая жена, подстилка...
Хромов. А вы где служили?
Шрайнер. Армейская разведка. Переводчица. Спасибо, товарищ майор...
Хромов. На здоровье. (Кричит в сторону двери.) Товарищи, прошу обратно!
Входят Виноградова, Ривкина и Клюева.
Хромов. Ривкина, Клюева, Виноградова, не буду утомлять вас деталями взаимодействия наркоматов и ведомств, скажу кратко: наш эвакогоспиталь 1239-бис – тыловое лечебное учреждение, но здесь действует воинский устав. Ясно?
Виноградова. Так точно.
Хромов. По уставу приказ командира – закон для подчиненного. Приказ выполняют безоговорочно, точно и в срок, чем поддерживают дисциплину, особенно необходимую во время войны. Вопросы?
Клюева. Никак нет.
Хромов. Вещмешки на середину палаты.
Ривкина. Какие вещмешки?
Хромов. С обмундированием, в котором Клюева и Виноградова хотели самовольно покинуть место лечения, грубо нарушив дисциплину. Ясно, товарищ младший сержант?
Ривкина. Так точно, товарищ майор.
Ривкина достает из-под койки вещмешки, Хромов их забирает и выходит.
Виноградова. Все равно... Все равно сбегу!
Клюева. В халате? До первого патруля... Как узнал-то? А?
Ривкина (кивая на Шрайнер). Адольфовна... Подходящее отчество. И дела похожие!
Шрайнер. Я ничего про вас не говорила.
Ривкина. А про что вы говорили? Наедине, важно, необходимо...
Шрайнер. Это мое личное дело.
Ривкина. Немец-перец-колбаса, кислая капуста!
Виноградова. Предательша!
Клюева. Да зачем ей?
Ривкина. Нация такая поганая. Выше всех себя ставят, другие для них не люди.
Виноградова. Предательша! Предательша!
Шрайнер. Не сметь! Я воевала, как все!
Ривкина. В штабной столовой компот разносила – в ночную смену, ага?
Шрайнер. Я не обязана перед вами отчитываться.
Виноградова. А перед нами отчитываться не надо. Мы тебя просто судить будем.
Ривкина. По фронтовым законам.
Клюева. Антонина! Райка! Очумели?
Виноградова. А что ты ее защищаешь?
Клюева. Оля... Оля, ты откуда родом?
Шрайнер. С Поволжья.
Ривкина. Немка!
Клюева. Не из Берлина же! Наша она!
Ривкина. Наша молчала бы или с нами рванула, а эта боится, что ее любимых фрицев-иоганнов бить едем... Вот и доложила.
Клюева. Куда ей с нами-то, ее вон как изрешетило...
Ривкина. Неизвестно еще, где. Вывезли, поди, к озеру на генеральский пикничок...
Виноградова. Бойкот ей! Будет стонать-подыхать – даже не подойдем! Бойкот!
Шрайнер накрывается с головой одеялом, Ривкина и Виноградова отходят к окну.
Клюева. Рехнулись, точно... Она такая же, как мы!
Ривкина. Она – не мы, она, как тот, в медсанбате. Кровь у нее, Лида, тоже скользкая.
Клюева. Ты с больной-то головы...
Ривкина. Убивать их надо. Каждый день хотя бы одного. Прицел под каску – бах! – и мозги брызгами.
Виноградова. Ты каждый день их так? Правильно!
Ривкина. Не каждый, жалко. Но под Ломжей сразу пять! И еще 12 надо, чтоб сошлось.
Клюева. В политотделе, что ли, насчитали план?
Ривкина. Сама. 96 фрицев – аккурат по два за душу, а за детскую по три.
Клюева. Ничего себе личный норматив!
Ривкина. А как иначе? Была деревня Синий Камень, и нет ее. Зола да ветер.
Виноградова. Ой, Рая... (Обнимает ее.) Ты ж говорила, ждут тебя там...
Ривкина. Конечно, ждут. Я им обещала каждого отдельно помянуть.
Клюева. И давно так поминаешь?
Ривкина. С лета 43-го партизанила, а как наши пришли – в регулярной. Фрицев-то, которых гранатой или чем, я не считаю. Только тех, что разрывной в морду.
Клюева. Что уж так... Смерть всегда смерть.
Ривкина. Когда деревню хоронили, своих не нашла: обуглило всех, скрючило, детей только по росту отличали. Черепа горелые, лиц вообще нет. Ни у кого! Вот пусть и фрицам так же!
Клюева. Легчает хоть, когда стреляешь?
Ривкина. Пока нет.
Стук в дверь. Входит Ложкин.
Клюева. Ты чего опять тарабанишь?
Ложкин. А вдруг вы голые?
Ривкина. Размечтался!
Ложкин (Шрайнер). Товарищ новенькая! Товарищ новенькая, вы спите? Товарищ майор просил передать, что сделал, как вы сказали. Завтра будет, как договорились.
Ривкина. Ты про что это, а?
Ложкин (пожимает плечами). Он вот так велел сказать.
Виноградова. А про то! Про нас, про что ж еще? Что никуда мы... Точно это всё она!
Шрайнер сдавленно всхлипывает под одеялом, Клюева подходит, гладит ее.
Виноградова. Лида! У нас же бойкот!
Клюева. Людьми-то надо быть, раненая же она! (Ложкину.) Тебе-то не влетело, что форму нам принес?
Виноградова. Тс-с! Услышит она... (Шепотом, Ложкину.) Завтра снова принесешь?
Ложкин. Что еще тут за бойкот?
Виноградова. Этой предательше! Донесла, что мы на фронт бежим, а Хромов наорал и забрал всё. Вот и пусть она ревет хоть всю ночь!
Ложкин. Это я.
Виноградова. Что?
Ложкин. Сказал! Про вас, про фронт... Не она.
Клюева. Ты?
Ложкин. И никакой вам формы больше не будет!
Виноградова. Это ты... Ты сказал Хромову?
Ложкин. Пальцы не гнутся – как стрелять? Лечить надо! И вообще, не женское дело...
Виноградова. А когда, значит, бензин на спине горит – это женское... Где ж ты раньше был, такой мужчина? Там, на станции, я Верку Грачеву из-под теплушки потащила, а вытащила пол-Верки! И ее кишки по рельсам... Где? Ты? Был?
Ложкин. Где надо! Где приказали, там и был! А теперь нам страну надо налаживать...
Клюева. То есть, ты на фронт идти раздумал?
Ложкин. Я учиться пойду.
Ривкина. Еще один никчемный! Учиться он пойдет...
Ложкин. Я хирургом стану! И открытие сделаю, чтоб волосы после ожога снова росли, чтоб таким, как вот она помогать.
Виноградова. А что, у меня не вырастут, что ли?
Ложкин. Товарищ майор сказал, что нет.
Виноградова. Много он понимает! Мне в Уфе сказали, что... А где Хромов?
Ложкин. На операции. Да он точно сказал: не из чего, говорит, расти, всё сгорело...
Ривкина. Ложкин! Шел бы ты уже! И так наговорил много...
Ложкин, вздохнув, идет к двери. Останавливается.
Ложкин. Вы бойкот свой отменяйте. Не при чем она, точно.
Ложкин выходит.
Шрайнер (из-под одеяла). Blöde Kuh! Du hast ein grosses Maul! Du machst mich krank, Armleuchter! Es geht mir echt auf die Eier! Feck dich! Leck mich am arsch! Verpiss dich! Du Arsch mit Ohren! Scheisse... (Откидывает одеяло.) Перевести?
Виноградова. Да понятно в общих чертах...
Шрайнер. Извинений не попросите?
Ривкина (едко). Виноваты, товарищ лейтенант, сдуру померещилось! Больше никогда!
Шрайнер. А если по-людски?
Ривкина. А по-людски – всяко бывает, сама знаешь... Воевала же.
Клюева. Райка, да обнимитесь вы, помиритесь! Как вы дальше-то будете?
Ривкина. Так и будем... Скоро ужин и спать, а утром я – ту-ту! Чего обниматься-то?
Шрайнер. Рая, я тоже убивала фашистов. И немцы были, и венгры, и даже один русский. Власовец. Мы его в лесу повесили.
Ривкина. Партизанила, что ли?
Шрайнер. В рейд ходила с разведгруппой. Пару раз.
Клюева. О! Разведка! А какой фронт?
Виноградова. Товарищ лейтенант... Оля, скажи Хромову, чтоб меня отпустил! Мне очень надо! Он же тебя слушает... Ты его о чем просила?
Шрайнер. Это личная просьба была. Врачебная тайна.
Ривкина. Ишь ты... А тут не разведка! Тут мы все одинаковы, все несчастные бабы...
Виноградова. Я не баба вам! И не несчастная!
Виноградова выбегает из палаты.
Шрайнер. Чего она такая нервная?
Клюева. Молодая еще, вот и рвется. Погибнуть ей приспичило.
Шрайнер. Погибнуть? Зачем ее с собой тогда брали?
Клюева. Это здесь от ерунды помереть охота, а там ой как жизнь любят, сама знаешь! Не погибла бы, инстинкт не дал бы.
Ривкина. Инстинкт... Куда она теперь такая?
Шрайнер. Все мы тут такие... Что ж теперь? Жить надо, я считаю.
Клюева. Точно! Из-за каждого письма лоб под пулю подставлять? Лбов не напасешься!
Шрайнер. Ей письмо пришло плохое?
Клюева. Дурацкое! Там, значит... (Ривкиной.) Где оно? Я ж тебе отдавала.
Ривкина. Мне? Когда? Какое письмо?
Клюева. Райка!
Ривкина. Понимаешь, с бумагой же туго... Прямо нет бумаги, хоть плачь!
Клюева. Скурила, что ли? Райка-Райка...
Ривкина. Да зачем оно ей? Чтоб свою любовь несчастную вспоминать, как ты?
Клюева (настойчиво). У меня счастливая была! (Шрайнер.) Оля, какой у тебя фронт?
Шрайнер. 3-й Украинский. 57-я армия.
Клюева. Ого-го! Свои, родные! Слушай, есть такой лейтенант Петров... Не знаешь? Тоже разведчик.
Ривкина. Хорошо не Иванов, уже легче. Петровых-то у нас раз-два и обчелся.
Шрайнер. Нет, не знаю. Фронт большой...
Клюева. Разведчиков-то меньше, чем пехоты, вот и думала я...Лейтенант Петров. Нет?
Шрайнер. У нас... У нас капитан Петров был.
Клюева. А может, он уже и капитан! Андрей?
Шрайнер. Игнатьевич. Из Читы?
Клюева. Верно! Молодец какой, капитан уже! (Напевает.) «Эх, Андрюша, нам ли быть в печали...»
Шрайнер. Он убит.
Клюева. Не ври... Ты врешь!
Шрайнер. Капитан Петров Андрей Игнатьевич, из Читы. Убит.
Клюева. Это не он, значит... Точно, не он! Зачем врешь?
Шрайнер. Балатон, 26 февраля. Юго-западный берег, утро. Сама видела.
Ривкина. А ты там что делала?
Шрайнер. На пикничок выехала... По приказу штаба армии.
Клюева. Это не он там был! У Андрюши примета особая... Не для всех!
Шрайнер. Шрам у него такой, как горы. (Показывает.) Вот тут. Как две горы...
Клюева (отрешенно). Зигзагообразный рубец от касательного осколочного ранения. (Кричит.) Тебя же ранило там! Что ты видела-то, какой шрам? Ранило же тебя...
Шрайнер. Я его раньше видела. Много раз.
Пауза.
Клюева. Штабная тварь! Чего ты с ним в разведку потащилась?
Ривкина. Что, отпала охота мириться-обниматься? Я же говорю – Адольфовна...
Клюева. Если б она не раненая была... Если б не раненая! Тварь! Мразь!
Клюева ложится на свою койку, утыкается лицом в подушку. Входит Виноградова.
Виноградова. Девочки, а где мое письмо? Ну, которое... То?
Ривкина (суетливо). Письмо? Да где-то... Поищем... Тут вот было... Срочно надо?
Виноградова. Просто сжечь его хотела. Найдешь если, забери на цигарки.
Ривкина. А, ладно... Ладно. Что тебе Хромов-то сказал?
Виноградова. Медицина пока бессильна. А Ложкину, мол, язык отрежу за болтовню.
Ривкина. Язык отрежу, губы оборву... Живодер! Одно слово – хирург.
Виноградова. Нет, он хороший, он мне всё объяснил. Жить, говорит, надо.
Шрайнер. Правильно говорит.
Клюева. Тебя не спросили, подстилка штабная!
Шрайнер. Я ведь не только по-немецки, я могу и по-русски матом обложить!
Клюева. Давай, попробуй! Лахудра!
Ривкина. Хватит уже! Мужика у вас убило, а вы грызетесь, как шавки...
Виноградова. Раньше думала: после войны такая жизнь будет, сплошное счастье! А что это за счастье – хочешь не хочешь, а живи... Это разве жизнь?
Ривкина. Хорош тоску нагонять! Весь аппетит отбили, даже на ужин неохота... Скорей бы утро да уехать!
Девушки ложатся, засыпают; в палате темно и клубятся беспокойные сны. Виноградова встает, вырывает листок из тетради, неловко пишет забинтованной рукой.
Шрайнер (приподнимает голову). Ты что там делаешь?
Виноградова. Стихи пишу.
Шрайнер. Стихи? Какие стихи?
Виноградова. Про любовь, какие ж еще...
Шрайнер. С ума сошла? Какие ночью стихи?
Виноградова. А когда их еще пишут? Всегда по ночам. Спи.
Виноградова оставляет листочек бумаги на тумбочке, выходит.
Шрайнер. Рая, Лида! (Пауза.) Клюева! Ривкина! (Пауза.) Девчонки! (Пытается встать с койки.) Девочки, вы ж не спите, я знаю... Девочки!
Ривкина. Ну, что, что, что? Чего тебе? Медсестру позвать?
Шрайнер. Тоня куда-то ушла...
Ривкина. Придет. Что нам ее, и в туалет провожать, что ли?
Шрайнер. Она писала что-то. Говорит, стихи...
Клюева. Какие еще стихи ночью?
Шрайнер. Вот и я говорю! На тумбочке... Посмотрите на тумбочке ее...
Ривкина встает, берет с тумбочки листочек, читает в полумраке.
Ривкина. Вот же каракули... Вот же... Лидка! За мной!
Ривкина и Клюева выбегают. Через некоторое время входят, ведя Виноградову. У Ривкиной в руках веревка.
Ривкина. Завтра Ложкину всю морду расхлещу веревкой этой!
Виноградова. Я сказала, что скакалку делать для занятий... Он не знал. И записка тоже, что сама, чтоб вас не таскали... Все равно задушусь.
Ривкина. Вот я не Ложкину, а тебе сейчас этой веревкой всыплю!
Виноградова. Кто просил меня спасать, такую уродину? Кому я нужна...
Ривкина. Уродина? Девчата, слышите? Да ты что? Да глянь на меня или вон на Лидку – у нее вообще нос картошкой!
Клюева. Какой еще картошкой?
Ривкина (с нажимом). Картошкой! И шея короткая.
Клюева. А у тебя... Коленки толстые!
Шрайнер. А у меня уши оттопыренные и ключицы торчат.
Клюева. Да ты вообще вобла!
Ривкина. Ну-ка, тихо! Видишь, Тоня, какие мы? А у тебя и нос ровный, и глаза красивые, и губы, и... Лидка, дай зеркало свое!
Виноградова. Только свет не включайте! Не хочу руку свою видеть.
Ривкина достает из тумбочки свечу, зажигает. От свечи по тоскливой госпитальной палате расплывается покой. Девушки, притихнув, сидят вокруг дрожащего огонька.
Шрайнер. Воском пахнет.
Ривкина. Это венчальная. Моя.
Клюева. Ого! В церкви, что ли, замуж выходила?
Ривкина. Пожгли храмы-то... Отец Кузьма у нас минером был, муж его и попросил.
Клюева. Во дают партизаны! Как при царе прям... А комиссар вам что сказал?
Ривкина. Сказал: главное, чтоб любовь и бить фрица, а там разберемся.
Шрайнер. Мама говорила, венчальные свечи беречь надо. Для трудных моментов.
Ривкина. Самое сегодня время.
Клюева. У нас молился кое-кто... А в ноябре приказ: плацдарм на Дунае расширить. А фриц как даст минометами! Молился, не молился – все вповалку, раненых тьма. Тащу одного, раз – и как в яму глухую! В санбате, говорят, кровь из сапога через край текла...
Ривкина. Свое не слышишь, это точно. Я под Ружаном позицию меняла, бегу за костел – вдруг в живот, в грудь остро так вдарило, как стеклом горячим кинули. И дышать никак. Твою ж мать! Упала, а помирать неохота. Осень, красота, небо синее...
Клюева. А не говори, помирать прям неохота-неохота! Еще лежишь так некрасиво, в грязи...
Ривкина. Нет, я красиво лежала, вся в осенних листьях – желтые, красные... Краля!
Хохочут.
Виноградова. Чего ржете-то? Чего смешного?
Клюева. Если в клочья разнесет, смешного точно мало. Собирала таких, знаю. А мы-то живы! Руки-ноги на месте!
Виноградова. Лучше б меня там на станции в клочья разнесло...
Шрайнер. Разнесло бы – другой разговор! Погибла за Родину. А в сортире вешаться – гадость.
Ривкина. Вот верно говорит, хоть и Адольфовна!
Виноградова. Умные какие! Сами и повоевали, и любовь...
Клюева. Где она, любовь наша? Поубивало.
Виноградова. Так хоть была! А мне как жить?
Шрайнер. Жить как жить. Жизнью. После такой войны она другая станет. Совсем другая! Иначе вся наша кровь – зря. А так не может быть, это ж кровь...
Ривкина. Золотые слова, прям бриллиантовые! Отчество бы еще тебе сменить.
Шрайнер. Про генерала Власова слыхала, про предателя?
Ривкина. Кто ж про него, иуду, не слыхал?
Шрайнер. Его Андрей зовут. Что ж теперь, всех Андреев расстрелять?
Клюева. Ты, Райка, да, угомонись. Мало ли, кого как звать! Вон Ложкин – фамилия смешная, а парень-то серьезный. Вдумчивый.
Ривкина. Опять ее защищаешь? А ведь глаза готова была выцарапать!
Клюева. Да что уже... Не вернешь никого.
Виноградова. А мне Ложкин обещал руку вылечить. У него шаман знакомый есть.
Ривкина. Вот вам и серьезный! Шаманам верит!
Виноградова. А что такого? В Сибири тайга кругом, а в тайге чего не бывает... Деду одному медведь руку сгрыз, а шаман тот вылечил! Ложкин обещал его сюда позвать.
Ривкина. Ишь ты, обещал... А жениться он тебе не обещал?
Виноградова. Выдумала! Он на врача идет учиться. (Пауза.) Дай скакалку мою.
Ривкина молча показывает ей кукиш. Подумав, показывает кукиш и второй рукой.
Виноградова. Мне упражнения делать! Ложкин научил! Каждое утро надо!
Шрайнер. Да отдай. Если что, напишем домой: удавилась в сортире. Среди дерьма. Героически!
Ривкина. Утром отдам.
Свечка, догорев, гаснет. Девушки ложатся спать.
5.
Кабинет Хромова. Ривкина сидит на стуле, Хромов подписывает ее документы.
Хромов. Как самочувствие общее?
Ривкина. Да ерунда снится: фриц на мушке, я ему – бац! – и в сердце. А целила-то в лоб!
Хромов. Он же все равно убит.
Ривкина. Я люблю видеть, как у него морда исчезает от моей разрывной.
Хромов внимательно смотрит на Ривкину.
Хромов. После войны чем думаете заняться?
Ривкина. А пока еще – война. Пока их надо убивать, как положено, да и всё.
Хромов. И как же положено убивать?
Ривкина. Метко.
Хромов (отдает Ривкиной документы). Берегите себя.
Ривкина. В запасном-то полку? Если только перловки объемся... Мне на фронт никак?
Хромов. В заключении все причины указаны.
Ривкина (читает вслух). Проникающее осколочное ранение брюшной полости с повреждением печени, множественные осколочные слепые ранения грудной клетки.
Хромов (назидательно). Тяжелая сочетанная травма груди и живота.
Ривкина. Обширное повреждение тканей молочных желез, контузия правого легкого.
Хромов. Вы притом еще и курите.
Ривкина. А вы мне за это губы оборвите! Всю изрезали, давайте и губы еще...
Хромов. Перестаньте. Просто такая фигура речи...
Ривкина. Разрешите идти, товарищ майор?
Хромов. У меня к вам просьба напоследок.
Ривкина. Курить не брошу.
Хромов. Вы зачем это сказали? Что, вам курение так важно? Или тему сменить, чтобы вас убеждали? Вы меня слушать не хотите? Так и скажите!
Ривкина. Ладно. Не буду курить. Постараюсь... Обещаю. Обещаю, что постараюсь. Просьба исполнена?
Хромов. Нет. Разрешите, я буду вам писать?
Ривкина. Ой... Зачем это?
Хромов. А зачем люди пишут друг другу? Мужчины и женщины...
Ривкина. Вы, может, меня и замуж позовете?
Хромов. А вы откажетесь?
Ривкина. Я уж не молоденькая, 23 года, и вдова опять же. (Смеется.) Точно по вашему диагнозу: ограниченно годная!
Хромов. Я серьезно.
Ривкина. Что ж вы неженатый, если такой серьезный?
Хромов. Под Вязьмой в 41-м разбомбили госпиталь, жена была начмедом. Была жена...
Ривкина. Как же не спасли ее? Это ж госпиталь!
Хромов. Травматическая ампутация ног, острая массивная кровопотеря. Чудес не бывает. Но я за нее спокоен: все военные врачи попадают в рай.
Ривкина. Вы верующий, что ли?
Звонит телефон, Хромов снимает трубку.
Хромов. Хромов. Добрый. Я общежитие партшколы не громил. Да балбесы они в санотделе СибВо! Повторяю: не громил, а забрал обе ванны. Мне лежачих мыть надо! А партийцы – кони здоровые, в баню сходят, там рядом. Да, именно кони, товарищ второй секретарь. В среду? Нет. У вас бюро, а у меня операционный день! Вы что, мне строгача без меня не влепите? Я тоже так думаю. И вам долгих лет...(Кладет трубку.)
Ривкина. Трудная служба...
Хромов. Не трудней, чем под Вязьмой.
Ривкина. Вы... Вы, получается, там были?
Хромов. Был. Через три месяца. Зимой 42-го наступали там.
Ривкина. На могилку к ней сходили?
Хромов. Наступали, да... Возникли, так сказать, крупные очаги санитарных потерь. Поспишь часок и снова – скальпель, пеан, пинцет, кохер, лигатура... Не сходил.
Ривкина. Могли бы уж время-то найти! А еще в Бога верите...
Хромов. Я хирург. Верю в то, что вижу.
Ривкина. А сказали, что врачи попадают в рай! Видели вы его?
Хромов. Может, обсудим это в письмах?
Ривкина. Я сначала отомстить должна. Потом если, когда мир будет...
Хромов. Мира никогда не будет. Просто стрелять перестанут. Но я могу вас подождать.
Ривкина. Вы пока роман с кем-нибудь заведите, на войне же это быстро!
Хромов. Война не библиотека, романов на всех не хватит.
Ривкина. Я что, похожа на нее?
Хромов. Нет.
Ривкина. А почему тогда я?
Хромов. Медицина этого не объясняет...
Ривкина. Вы же сами мне осколки из груди вычищали! И никакой груди не оставили. Всю изрезали. Какая я теперь жена... Не надо ждать.
Хромов. Значит, не судьба?
Ривкина. Почему не судьба? Просто судьба такая. Разрешите идти?
Хромов. До свидания, товарищ младший сержант Рая.
Ривкина. Прощайте...
Хромов. Алексей Степанович. Алексей...
Ривкина. Прощайте... Товарищ майор.
Ривкина выходит.
6.
Женская палата. Шрайнер лежит на койке, Клюева моет дверь,
Виноградова – у окна.
Клюева. Закрывай уже! Антонина! Закрывай!
Виноградова. Пусть еще продует. У Раи тумбочка табачищем просто провоняла!
Клюева. Главное – режим! Открыли-закрыли, чтоб свежо всегда, но не холодно.
Шрайнер. Да я не мерзну.
Клюева. Я медик, мне видней. Антонина! Скажи, пусть нам белье прокипятят!
Виноградова (закрывая окно). Девочка должна родиться. Мальчиков много перед войной было, примета такая. А сейчас – девочки! Невесты.
Клюева. Нас, невест, и так хватает.
Виноградова. Какие мы теперь невесты...
Клюева. Антонина! (Кидает в нее тряпку.) Ну-ка, пыль сотри! Парень родится. Мужик!
Виноградова. Где протирать-то? Всё уж на два раза протерли!
Клюева. Что сказала акушерка? Покой и чистота! У окна протри, поди, надуло...
Виноградова. Имя тогда надо удобное... Двухстороннее! Валентин. Или Евгений. (Протирает пыль.) Мама сына ждала, Антоном хотела назвать, а родилась я. Антонина!
Клюева. Какой еще Евгений? В честь отца надо. Андрей. Андрей Андреевич!
Шрайнер беззвучно плачет. Клюева подсаживается к ней, гладит ее.
Шрайнер. Спасибо, Лида...
Клюева. Как же ты его не сберегла?
Шрайнер. Знаешь ведь, он всегда в пекло лезет, говорила я...
Клюева. И я сколько раз! Сколько раз! Нет, лезет! Чумовой...
Шрайнер. Утро такое красивое было, талым снегом пахло, от озера туман... Из тумана они и вышли. Тоже разведка, шуму не хотят. Ну, и схлестнулись на ножах.
Виноградова. И ты ножом дралась?
Шрайнер. Я и понять-то не успела, как их положили. Один живучий оказался, саданул из автомата. И Андрюша... Меня собой закрыл насмерть.
Клюева (шепотом). Вот он какой, мой Андрюша! Вот какой... Настоящий мужик.
Входит Ривкина. Она в сапогах и шинели, за плечами вещмешок.
Клюева. Стой! Не тащи микробов! Строгая гигиена!
Ривкина. На полслова... В кадрах сказали: комиссия в начале мая, числа девятого.
Клюева. Я тут останусь. Хромов говорит: нужны специалисты. Да и за ней пригляжу...
Ривкина. Что, без тебя не родит? Врачей навалом.
Клюева. Это же его ребенок. Понимаешь? Его.
Ривкина. Тогда и Тоньку не бросай... Может, встретимся еще.
Клюева. Когда всех убьешь по счету, жить-то сможешь?
Ривкина. Я не убиваю. Я караю. Разница есть.
Клюева. Эх, война-паскудина... Живешь ты, Рая, как во сне на месте топчешься. (Обнимает Ривкину.) А нам надо жить вперед!
Ривкина. Кому это нам?
Клюева. Всем! Особенно нам, бабам. Жить вперед! А иначе все, кто помер, – зря.
Ривкина. Я напишу тебе. (Идет к двери, останавливается.) На твое имя... И записочку вложу, ты передай, ладно?
Клюева. Кому?
Ривкина. Я напишу, кому.
Стук в дверь. Входит Ложкин.
Ложкин. Выходим теплую подменку получать и на занятия!
Ривкина дает Ложкину подзатыльник, выходит. Виноградова стеснительно чмокает его в щеку, выходит.
Ложкин. Это зачем сейчас всё было?
Клюева. Чтоб на врача хорошо учился. Сибиряк с печки бряк! (Выходит.)
Шрайнер. Как думаете, Ложкин, хорошее имя для девочки – Лида?
Ложкин. Хорошее... При чем тут «бряк»-то? Вы, товарищ новенькая, отдыхайте пока.
Ложкин выходит. Шрайнер лежит, улыбаясь,
но по щекам ее текут светлые слезы.
Шрайнер. Лида. Лидия. Лидия Андреевна... Эх, Андрюша, нам ли быть в печали?
Занавес.
Хромов. Чтоб страна жила, надо дома строить и хлеб растить. И люди нужны без ненависти! Такие, как вы, кого не отравила еще война эта поганая...
Ложкин. Это справедливая война! Священная! Они же на нас напали!
Хромов. Верно. Но я не обязан любить войну, даже если она справедливая. Можете, кстати, в своей жалобе добавить: доктор Хромов считает войну мерзким делом.
Ложкин. Почему вы мне это говорите?
Хромов. Потому, что вы мужчина, Ложкин. Мужчина обязан страну от войны хранить, война душу выжигает. Особенно у женщин. А им еще детей рожать.
Ложкин. Так они ж вон сами на фронт рвутся!
Хромов. Плохо! Стыдно нам должно быть, что войну к ним подпустили. Страшней убитых женщин только мертвые дети.
Ложкин. Вас тоже война отравила?
Хромов. Я хирург, мне положено смертью дышать. А вот Виноградовой положено на свидания бегать в легком платьице. А у нее обширные ожоги третьей степени, контрактура пальцев... Волосы на голове сгорели. И уже не вырастут.
Ложкин. А без волос жить нельзя? Живая же...
Хромов. Вы, Ложкин, не понимаете: для женщин это страшно. И пальцы у нее разгибаться не будут. Что ей приснится – счастье или как топливо горит под бомбежкой?
Ложкин. Вообще-вообще ничего сделать нельзя?
Хромов. Глубокие повреждения тканей, волосяные фолликулы уничтожены. Я не Бог...
Ложкин. Как же она на фронт собралась?
Хромов. На фронт? Да ей комиссия инвалидность поставит, и всё, домой!
Ложкин. И правильно! Я ей тоже: у вас – рука, а она: «Тащи обмундирование!» А куда она с такими пальцами? Как стрелять-то будет? Убьют ее зря.
Хромов. Какое обмундирование, Ложкин?
Ложкин. На фронт бежать. Я говорю: вам лечиться надо, а они с Клюевой: «Трус, трус!» Ну, принес два вещмешка с подменкой.
Хромов. И когда они собрались?
Ложкин. Ривкину завтра выпишут, и эти тоже... А какая им война? Чуть живые сами.
Хромов. Почему сразу не доложили? С ними рвануть хотели?
Ложкин. Ну... (Вздыхает.) Работать-то, и правда, некому. Мужиков тьму побило, а посевная скоро. Витька-сосед говорит: на агронома выучусь... А хирургом страшно быть?
Хромов. У нас милосердная работа. Даже когда ноги ампутируем.
Ложкин. А у Виноградовой чтоб волосы были и пальцы вылечить – в Москве смогут?
Хромов. Сейчас – нет. Но раньше и от гриппа помирали, а теперь-то лечим. (Глянув на часы, встает, протягивает Ложкину жалобу.) Я на обход. Не забудьте вашу...
Ложкин берет жалобу, рвет ее, идет к двери. Останавливается.
Ложкин. Но я хоть сейчас, если вдруг что! Я не трус, товарищ майор.
Хромов. Я вижу.
Хромов и Ложкин выходят. На столе Хромова звонит телефон. Звонит долго и нудно.
4.
Женская палата. Появилась четвертая койка, на ней – Ольга Шрайнер вся в бинтах. У окна Ривкина, Клюева и Виноградова разглядывают обмундирование.
Клюева. Шинели он еще сулил. Но лучше б ватник, в нем сподручней.
Ривкина. Лучше, хуже... Не барахолка! Документы получу, и рванем. Эшелоны в ночь ходят часто, к утру далеко будем! Табачку бы в дорогу и бумажки...
Виноградова (нюхает гимнастерку). Как в ней ехать? Хлоркой воняет – ужас!
Клюева. Зато стерильно. Ни грязи, ни крови.
Виноградова. Откуда здесь кровь-то?
Клюева. С таких же, как мы. В банно-прачечном штопали, глянь: у меня две пули было в живот, а у тебя, похоже, осколок – ишь, как раскроило.
Виноградова. У тебя такая же, Рая?
Ривкина. Откуда здесь другие-то?
Шрайнер. Девчонки... Девчонки, а почему тут потолок синий?
Ривкина (глядит на потолок). Он вообще-то желтый. С трещинами.
Шрайнер. А должен быть белый. В госпитале должен быть белый потолок.
Клюева. С дороги тебя туманит. И анемия – как живая... Кушать хорошо и спать.
Шрайнер. Неделю сплю в санпоезде, аж с Венгрии. Меня куда привезли?
Виноградова. В Сибирь...
Шрайнер. Ничего себе... А тепло!
Ривкина. Топят хорошо. Куришь?
Клюева. Да постой ты! (Шрайнер.) Где тебя?
Шрайнер. На Балатоне в феврале. Не курю.
Ривкина. Слыхали мы про Балатон... Как там было-то?
Шрайнер. Как бывает на войне, так и было. По-всякому.
Клюева. Жарко?
Шрайнер. Да уж, не мерзли...
Клюева. Это Рая, это Тоня, я Лида.
Шрайнер. Ольга. Шрайнер.
Ривкина. Немка? Ты немка?
Шрайнер. Немка.
Виноградова. Ну, немцы разные есть...
Ривкина. Не спорю, разные. Есть бомбой битые, есть танком давленные... А я вот любила – в харю пулей! Специально заряжала разрывной, чтоб рыло вдребезги!
Шрайнер. Я тоже видела разных немцев.
Ривкина. Видела она... А сама хоть одного фрица шлепнула?
Шрайнер. Как там поймешь, кто Фриц, кто Ганс, а кто, может, Иоганн? Себастьян. Бах.
Виноградова. Вот именно, Рая! Известный музыкант-немец! И антифашисты есть!
Клюева. Хватит! Развели политотдел: фашисты, антифашисты... Как завтра уйти-то?
Виноградова. Да хоть через забор!
Ривкина. Чинно уйдем, в ворота. Я-то с документами. Скажу, мол, на анализы веду.
Виноградова. Сапоги все огромные... Других нет, что ли, в армии?
Клюева. На мужиков же шьют. Нам, было дело, и трусы мужские выдавали – ужас!
В коридоре голос Хромова: «После обхода готовьте Левченко на ампутацию кисти, ассистирует Холмогорова...». Девушки торопливо суют обмундирование в вещмешки, прячут их под койки. Входит Хромов с медкартой в руках.
Хромов. Здравия желаю, товарищи... (Шрайнер.) Главный хирург майор Хромов. (Читает медкарту.) Лейтенант Шрайнер, так... Касательное височной области справа, сквозное пулевое правого плеча, сквозное пулевое непроникающее грудной клетки, сквозное пулевое правого бедра. Две штуки... Кучно.
Ривкина. Как-то всё с одной стороны... За стеной пряталась, лейтенант?
Хромов. Ривкина, здесь я – главный хирург! (Шрайнер.) Уличный бой?
Шрайнер. Озеро Балатон. Автомат почти в упор.
Хромов. Просто отлично! Раны все хорошие, сквозные, в ткани. Как общее самочувствие после санпоезда (смотрит в медкарту), Ольга Адольфовна?
Ривкина. Адольфовна?
Шрайнер. Товарищ майор, прошу разговор наедине. Это необходимо. Жизненно важно.
Хромов жестом приказывает Виноградовой, Ривкиной и Клюевой выйти. Они выходят.
Шрайнер. Товарищ майор, мне долго здесь лежать?
Хромов. Офицерская палата, конечно, есть, как положено по уставу. Но мужская.
Шрайнер. Я не про это... Сколько мне лечиться?
Хромов. Месяца три. Если будете выполнять все предписания, а то кое-кто...
Шрайнер. Буду. Я буду. Но мне нужно врача, чтоб осматривал.
Хромов. Естественно, вас будут наблюдать. Это же госпиталь, вы не волнуйтесь!
Шрайнер. Гражданского врача, товарищ майор... Женского.
Хромов. В медкарте этот факт не отмечен.
Шрайнер. Вы мне не верите?
Хромов. Я хирург. Верю в то, что вижу. Сквозные пулевые вот вижу...
Шрайнер. Есть у женщин признаки. На первом этапе.
Хромов. Не ваш случай. Множественные ранения, стресс... Всё объяснимо и так.
Шрайнер. Нет, не так! Я чувствую. Я знаю.
Хромов. Что ж, позвоню коллегам. Еще жизненные вопросы есть?
Шрайнер. Просто не хотела при всех, подумают – походно-полевая жена, подстилка...
Хромов. А вы где служили?
Шрайнер. Армейская разведка. Переводчица. Спасибо, товарищ майор...
Хромов. На здоровье. (Кричит в сторону двери.) Товарищи, прошу обратно!
Входят Виноградова, Ривкина и Клюева.
Хромов. Ривкина, Клюева, Виноградова, не буду утомлять вас деталями взаимодействия наркоматов и ведомств, скажу кратко: наш эвакогоспиталь 1239-бис – тыловое лечебное учреждение, но здесь действует воинский устав. Ясно?
Виноградова. Так точно.
Хромов. По уставу приказ командира – закон для подчиненного. Приказ выполняют безоговорочно, точно и в срок, чем поддерживают дисциплину, особенно необходимую во время войны. Вопросы?
Клюева. Никак нет.
Хромов. Вещмешки на середину палаты.
Ривкина. Какие вещмешки?
Хромов. С обмундированием, в котором Клюева и Виноградова хотели самовольно покинуть место лечения, грубо нарушив дисциплину. Ясно, товарищ младший сержант?
Ривкина. Так точно, товарищ майор.
Ривкина достает из-под койки вещмешки, Хромов их забирает и выходит.
Виноградова. Все равно... Все равно сбегу!
Клюева. В халате? До первого патруля... Как узнал-то? А?
Ривкина (кивая на Шрайнер). Адольфовна... Подходящее отчество. И дела похожие!
Шрайнер. Я ничего про вас не говорила.
Ривкина. А про что вы говорили? Наедине, важно, необходимо...
Шрайнер. Это мое личное дело.
Ривкина. Немец-перец-колбаса, кислая капуста!
Виноградова. Предательша!
Клюева. Да зачем ей?
Ривкина. Нация такая поганая. Выше всех себя ставят, другие для них не люди.
Виноградова. Предательша! Предательша!
Шрайнер. Не сметь! Я воевала, как все!
Ривкина. В штабной столовой компот разносила – в ночную смену, ага?
Шрайнер. Я не обязана перед вами отчитываться.
Виноградова. А перед нами отчитываться не надо. Мы тебя просто судить будем.
Ривкина. По фронтовым законам.
Клюева. Антонина! Райка! Очумели?
Виноградова. А что ты ее защищаешь?
Клюева. Оля... Оля, ты откуда родом?
Шрайнер. С Поволжья.
Ривкина. Немка!
Клюева. Не из Берлина же! Наша она!
Ривкина. Наша молчала бы или с нами рванула, а эта боится, что ее любимых фрицев-иоганнов бить едем... Вот и доложила.
Клюева. Куда ей с нами-то, ее вон как изрешетило...
Ривкина. Неизвестно еще, где. Вывезли, поди, к озеру на генеральский пикничок...
Виноградова. Бойкот ей! Будет стонать-подыхать – даже не подойдем! Бойкот!
Шрайнер накрывается с головой одеялом, Ривкина и Виноградова отходят к окну.
Клюева. Рехнулись, точно... Она такая же, как мы!
Ривкина. Она – не мы, она, как тот, в медсанбате. Кровь у нее, Лида, тоже скользкая.
Клюева. Ты с больной-то головы...
Ривкина. Убивать их надо. Каждый день хотя бы одного. Прицел под каску – бах! – и мозги брызгами.
Виноградова. Ты каждый день их так? Правильно!
Ривкина. Не каждый, жалко. Но под Ломжей сразу пять! И еще 12 надо, чтоб сошлось.
Клюева. В политотделе, что ли, насчитали план?
Ривкина. Сама. 96 фрицев – аккурат по два за душу, а за детскую по три.
Клюева. Ничего себе личный норматив!
Ривкина. А как иначе? Была деревня Синий Камень, и нет ее. Зола да ветер.
Виноградова. Ой, Рая... (Обнимает ее.) Ты ж говорила, ждут тебя там...
Ривкина. Конечно, ждут. Я им обещала каждого отдельно помянуть.
Клюева. И давно так поминаешь?
Ривкина. С лета 43-го партизанила, а как наши пришли – в регулярной. Фрицев-то, которых гранатой или чем, я не считаю. Только тех, что разрывной в морду.
Клюева. Что уж так... Смерть всегда смерть.
Ривкина. Когда деревню хоронили, своих не нашла: обуглило всех, скрючило, детей только по росту отличали. Черепа горелые, лиц вообще нет. Ни у кого! Вот пусть и фрицам так же!
Клюева. Легчает хоть, когда стреляешь?
Ривкина. Пока нет.
Стук в дверь. Входит Ложкин.
Клюева. Ты чего опять тарабанишь?
Ложкин. А вдруг вы голые?
Ривкина. Размечтался!
Ложкин (Шрайнер). Товарищ новенькая! Товарищ новенькая, вы спите? Товарищ майор просил передать, что сделал, как вы сказали. Завтра будет, как договорились.
Ривкина. Ты про что это, а?
Ложкин (пожимает плечами). Он вот так велел сказать.
Виноградова. А про то! Про нас, про что ж еще? Что никуда мы... Точно это всё она!
Шрайнер сдавленно всхлипывает под одеялом, Клюева подходит, гладит ее.
Виноградова. Лида! У нас же бойкот!
Клюева. Людьми-то надо быть, раненая же она! (Ложкину.) Тебе-то не влетело, что форму нам принес?
Виноградова. Тс-с! Услышит она... (Шепотом, Ложкину.) Завтра снова принесешь?
Ложкин. Что еще тут за бойкот?
Виноградова. Этой предательше! Донесла, что мы на фронт бежим, а Хромов наорал и забрал всё. Вот и пусть она ревет хоть всю ночь!
Ложкин. Это я.
Виноградова. Что?
Ложкин. Сказал! Про вас, про фронт... Не она.
Клюева. Ты?
Ложкин. И никакой вам формы больше не будет!
Виноградова. Это ты... Ты сказал Хромову?
Ложкин. Пальцы не гнутся – как стрелять? Лечить надо! И вообще, не женское дело...
Виноградова. А когда, значит, бензин на спине горит – это женское... Где ж ты раньше был, такой мужчина? Там, на станции, я Верку Грачеву из-под теплушки потащила, а вытащила пол-Верки! И ее кишки по рельсам... Где? Ты? Был?
Ложкин. Где надо! Где приказали, там и был! А теперь нам страну надо налаживать...
Клюева. То есть, ты на фронт идти раздумал?
Ложкин. Я учиться пойду.
Ривкина. Еще один никчемный! Учиться он пойдет...
Ложкин. Я хирургом стану! И открытие сделаю, чтоб волосы после ожога снова росли, чтоб таким, как вот она помогать.
Виноградова. А что, у меня не вырастут, что ли?
Ложкин. Товарищ майор сказал, что нет.
Виноградова. Много он понимает! Мне в Уфе сказали, что... А где Хромов?
Ложкин. На операции. Да он точно сказал: не из чего, говорит, расти, всё сгорело...
Ривкина. Ложкин! Шел бы ты уже! И так наговорил много...
Ложкин, вздохнув, идет к двери. Останавливается.
Ложкин. Вы бойкот свой отменяйте. Не при чем она, точно.
Ложкин выходит.
Шрайнер (из-под одеяла). Blöde Kuh! Du hast ein grosses Maul! Du machst mich krank, Armleuchter! Es geht mir echt auf die Eier! Feck dich! Leck mich am arsch! Verpiss dich! Du Arsch mit Ohren! Scheisse... (Откидывает одеяло.) Перевести?
Виноградова. Да понятно в общих чертах...
Шрайнер. Извинений не попросите?
Ривкина (едко). Виноваты, товарищ лейтенант, сдуру померещилось! Больше никогда!
Шрайнер. А если по-людски?
Ривкина. А по-людски – всяко бывает, сама знаешь... Воевала же.
Клюева. Райка, да обнимитесь вы, помиритесь! Как вы дальше-то будете?
Ривкина. Так и будем... Скоро ужин и спать, а утром я – ту-ту! Чего обниматься-то?
Шрайнер. Рая, я тоже убивала фашистов. И немцы были, и венгры, и даже один русский. Власовец. Мы его в лесу повесили.
Ривкина. Партизанила, что ли?
Шрайнер. В рейд ходила с разведгруппой. Пару раз.
Клюева. О! Разведка! А какой фронт?
Виноградова. Товарищ лейтенант... Оля, скажи Хромову, чтоб меня отпустил! Мне очень надо! Он же тебя слушает... Ты его о чем просила?
Шрайнер. Это личная просьба была. Врачебная тайна.
Ривкина. Ишь ты... А тут не разведка! Тут мы все одинаковы, все несчастные бабы...
Виноградова. Я не баба вам! И не несчастная!
Виноградова выбегает из палаты.
Шрайнер. Чего она такая нервная?
Клюева. Молодая еще, вот и рвется. Погибнуть ей приспичило.
Шрайнер. Погибнуть? Зачем ее с собой тогда брали?
Клюева. Это здесь от ерунды помереть охота, а там ой как жизнь любят, сама знаешь! Не погибла бы, инстинкт не дал бы.
Ривкина. Инстинкт... Куда она теперь такая?
Шрайнер. Все мы тут такие... Что ж теперь? Жить надо, я считаю.
Клюева. Точно! Из-за каждого письма лоб под пулю подставлять? Лбов не напасешься!
Шрайнер. Ей письмо пришло плохое?
Клюева. Дурацкое! Там, значит... (Ривкиной.) Где оно? Я ж тебе отдавала.
Ривкина. Мне? Когда? Какое письмо?
Клюева. Райка!
Ривкина. Понимаешь, с бумагой же туго... Прямо нет бумаги, хоть плачь!
Клюева. Скурила, что ли? Райка-Райка...
Ривкина. Да зачем оно ей? Чтоб свою любовь несчастную вспоминать, как ты?
Клюева (настойчиво). У меня счастливая была! (Шрайнер.) Оля, какой у тебя фронт?
Шрайнер. 3-й Украинский. 57-я армия.
Клюева. Ого-го! Свои, родные! Слушай, есть такой лейтенант Петров... Не знаешь? Тоже разведчик.
Ривкина. Хорошо не Иванов, уже легче. Петровых-то у нас раз-два и обчелся.
Шрайнер. Нет, не знаю. Фронт большой...
Клюева. Разведчиков-то меньше, чем пехоты, вот и думала я...Лейтенант Петров. Нет?
Шрайнер. У нас... У нас капитан Петров был.
Клюева. А может, он уже и капитан! Андрей?
Шрайнер. Игнатьевич. Из Читы?
Клюева. Верно! Молодец какой, капитан уже! (Напевает.) «Эх, Андрюша, нам ли быть в печали...»
Шрайнер. Он убит.
Клюева. Не ври... Ты врешь!
Шрайнер. Капитан Петров Андрей Игнатьевич, из Читы. Убит.
Клюева. Это не он, значит... Точно, не он! Зачем врешь?
Шрайнер. Балатон, 26 февраля. Юго-западный берег, утро. Сама видела.
Ривкина. А ты там что делала?
Шрайнер. На пикничок выехала... По приказу штаба армии.
Клюева. Это не он там был! У Андрюши примета особая... Не для всех!
Шрайнер. Шрам у него такой, как горы. (Показывает.) Вот тут. Как две горы...
Клюева (отрешенно). Зигзагообразный рубец от касательного осколочного ранения. (Кричит.) Тебя же ранило там! Что ты видела-то, какой шрам? Ранило же тебя...
Шрайнер. Я его раньше видела. Много раз.
Пауза.
Клюева. Штабная тварь! Чего ты с ним в разведку потащилась?
Ривкина. Что, отпала охота мириться-обниматься? Я же говорю – Адольфовна...
Клюева. Если б она не раненая была... Если б не раненая! Тварь! Мразь!
Клюева ложится на свою койку, утыкается лицом в подушку. Входит Виноградова.
Виноградова. Девочки, а где мое письмо? Ну, которое... То?
Ривкина (суетливо). Письмо? Да где-то... Поищем... Тут вот было... Срочно надо?
Виноградова. Просто сжечь его хотела. Найдешь если, забери на цигарки.
Ривкина. А, ладно... Ладно. Что тебе Хромов-то сказал?
Виноградова. Медицина пока бессильна. А Ложкину, мол, язык отрежу за болтовню.
Ривкина. Язык отрежу, губы оборву... Живодер! Одно слово – хирург.
Виноградова. Нет, он хороший, он мне всё объяснил. Жить, говорит, надо.
Шрайнер. Правильно говорит.
Клюева. Тебя не спросили, подстилка штабная!
Шрайнер. Я ведь не только по-немецки, я могу и по-русски матом обложить!
Клюева. Давай, попробуй! Лахудра!
Ривкина. Хватит уже! Мужика у вас убило, а вы грызетесь, как шавки...
Виноградова. Раньше думала: после войны такая жизнь будет, сплошное счастье! А что это за счастье – хочешь не хочешь, а живи... Это разве жизнь?
Ривкина. Хорош тоску нагонять! Весь аппетит отбили, даже на ужин неохота... Скорей бы утро да уехать!
Девушки ложатся, засыпают; в палате темно и клубятся беспокойные сны. Виноградова встает, вырывает листок из тетради, неловко пишет забинтованной рукой.
Шрайнер (приподнимает голову). Ты что там делаешь?
Виноградова. Стихи пишу.
Шрайнер. Стихи? Какие стихи?
Виноградова. Про любовь, какие ж еще...
Шрайнер. С ума сошла? Какие ночью стихи?
Виноградова. А когда их еще пишут? Всегда по ночам. Спи.
Виноградова оставляет листочек бумаги на тумбочке, выходит.
Шрайнер. Рая, Лида! (Пауза.) Клюева! Ривкина! (Пауза.) Девчонки! (Пытается встать с койки.) Девочки, вы ж не спите, я знаю... Девочки!
Ривкина. Ну, что, что, что? Чего тебе? Медсестру позвать?
Шрайнер. Тоня куда-то ушла...
Ривкина. Придет. Что нам ее, и в туалет провожать, что ли?
Шрайнер. Она писала что-то. Говорит, стихи...
Клюева. Какие еще стихи ночью?
Шрайнер. Вот и я говорю! На тумбочке... Посмотрите на тумбочке ее...
Ривкина встает, берет с тумбочки листочек, читает в полумраке.
Ривкина. Вот же каракули... Вот же... Лидка! За мной!
Ривкина и Клюева выбегают. Через некоторое время входят, ведя Виноградову. У Ривкиной в руках веревка.
Ривкина. Завтра Ложкину всю морду расхлещу веревкой этой!
Виноградова. Я сказала, что скакалку делать для занятий... Он не знал. И записка тоже, что сама, чтоб вас не таскали... Все равно задушусь.
Ривкина. Вот я не Ложкину, а тебе сейчас этой веревкой всыплю!
Виноградова. Кто просил меня спасать, такую уродину? Кому я нужна...
Ривкина. Уродина? Девчата, слышите? Да ты что? Да глянь на меня или вон на Лидку – у нее вообще нос картошкой!
Клюева. Какой еще картошкой?
Ривкина (с нажимом). Картошкой! И шея короткая.
Клюева. А у тебя... Коленки толстые!
Шрайнер. А у меня уши оттопыренные и ключицы торчат.
Клюева. Да ты вообще вобла!
Ривкина. Ну-ка, тихо! Видишь, Тоня, какие мы? А у тебя и нос ровный, и глаза красивые, и губы, и... Лидка, дай зеркало свое!
Виноградова. Только свет не включайте! Не хочу руку свою видеть.
Ривкина достает из тумбочки свечу, зажигает. От свечи по тоскливой госпитальной палате расплывается покой. Девушки, притихнув, сидят вокруг дрожащего огонька.
Шрайнер. Воском пахнет.
Ривкина. Это венчальная. Моя.
Клюева. Ого! В церкви, что ли, замуж выходила?
Ривкина. Пожгли храмы-то... Отец Кузьма у нас минером был, муж его и попросил.
Клюева. Во дают партизаны! Как при царе прям... А комиссар вам что сказал?
Ривкина. Сказал: главное, чтоб любовь и бить фрица, а там разберемся.
Шрайнер. Мама говорила, венчальные свечи беречь надо. Для трудных моментов.
Ривкина. Самое сегодня время.
Клюева. У нас молился кое-кто... А в ноябре приказ: плацдарм на Дунае расширить. А фриц как даст минометами! Молился, не молился – все вповалку, раненых тьма. Тащу одного, раз – и как в яму глухую! В санбате, говорят, кровь из сапога через край текла...
Ривкина. Свое не слышишь, это точно. Я под Ружаном позицию меняла, бегу за костел – вдруг в живот, в грудь остро так вдарило, как стеклом горячим кинули. И дышать никак. Твою ж мать! Упала, а помирать неохота. Осень, красота, небо синее...
Клюева. А не говори, помирать прям неохота-неохота! Еще лежишь так некрасиво, в грязи...
Ривкина. Нет, я красиво лежала, вся в осенних листьях – желтые, красные... Краля!
Хохочут.
Виноградова. Чего ржете-то? Чего смешного?
Клюева. Если в клочья разнесет, смешного точно мало. Собирала таких, знаю. А мы-то живы! Руки-ноги на месте!
Виноградова. Лучше б меня там на станции в клочья разнесло...
Шрайнер. Разнесло бы – другой разговор! Погибла за Родину. А в сортире вешаться – гадость.
Ривкина. Вот верно говорит, хоть и Адольфовна!
Виноградова. Умные какие! Сами и повоевали, и любовь...
Клюева. Где она, любовь наша? Поубивало.
Виноградова. Так хоть была! А мне как жить?
Шрайнер. Жить как жить. Жизнью. После такой войны она другая станет. Совсем другая! Иначе вся наша кровь – зря. А так не может быть, это ж кровь...
Ривкина. Золотые слова, прям бриллиантовые! Отчество бы еще тебе сменить.
Шрайнер. Про генерала Власова слыхала, про предателя?
Ривкина. Кто ж про него, иуду, не слыхал?
Шрайнер. Его Андрей зовут. Что ж теперь, всех Андреев расстрелять?
Клюева. Ты, Райка, да, угомонись. Мало ли, кого как звать! Вон Ложкин – фамилия смешная, а парень-то серьезный. Вдумчивый.
Ривкина. Опять ее защищаешь? А ведь глаза готова была выцарапать!
Клюева. Да что уже... Не вернешь никого.
Виноградова. А мне Ложкин обещал руку вылечить. У него шаман знакомый есть.
Ривкина. Вот вам и серьезный! Шаманам верит!
Виноградова. А что такого? В Сибири тайга кругом, а в тайге чего не бывает... Деду одному медведь руку сгрыз, а шаман тот вылечил! Ложкин обещал его сюда позвать.
Ривкина. Ишь ты, обещал... А жениться он тебе не обещал?
Виноградова. Выдумала! Он на врача идет учиться. (Пауза.) Дай скакалку мою.
Ривкина молча показывает ей кукиш. Подумав, показывает кукиш и второй рукой.
Виноградова. Мне упражнения делать! Ложкин научил! Каждое утро надо!
Шрайнер. Да отдай. Если что, напишем домой: удавилась в сортире. Среди дерьма. Героически!
Ривкина. Утром отдам.
Свечка, догорев, гаснет. Девушки ложатся спать.
5.
Кабинет Хромова. Ривкина сидит на стуле, Хромов подписывает ее документы.
Хромов. Как самочувствие общее?
Ривкина. Да ерунда снится: фриц на мушке, я ему – бац! – и в сердце. А целила-то в лоб!
Хромов. Он же все равно убит.
Ривкина. Я люблю видеть, как у него морда исчезает от моей разрывной.
Хромов внимательно смотрит на Ривкину.
Хромов. После войны чем думаете заняться?
Ривкина. А пока еще – война. Пока их надо убивать, как положено, да и всё.
Хромов. И как же положено убивать?
Ривкина. Метко.
Хромов (отдает Ривкиной документы). Берегите себя.
Ривкина. В запасном-то полку? Если только перловки объемся... Мне на фронт никак?
Хромов. В заключении все причины указаны.
Ривкина (читает вслух). Проникающее осколочное ранение брюшной полости с повреждением печени, множественные осколочные слепые ранения грудной клетки.
Хромов (назидательно). Тяжелая сочетанная травма груди и живота.
Ривкина. Обширное повреждение тканей молочных желез, контузия правого легкого.
Хромов. Вы притом еще и курите.
Ривкина. А вы мне за это губы оборвите! Всю изрезали, давайте и губы еще...
Хромов. Перестаньте. Просто такая фигура речи...
Ривкина. Разрешите идти, товарищ майор?
Хромов. У меня к вам просьба напоследок.
Ривкина. Курить не брошу.
Хромов. Вы зачем это сказали? Что, вам курение так важно? Или тему сменить, чтобы вас убеждали? Вы меня слушать не хотите? Так и скажите!
Ривкина. Ладно. Не буду курить. Постараюсь... Обещаю. Обещаю, что постараюсь. Просьба исполнена?
Хромов. Нет. Разрешите, я буду вам писать?
Ривкина. Ой... Зачем это?
Хромов. А зачем люди пишут друг другу? Мужчины и женщины...
Ривкина. Вы, может, меня и замуж позовете?
Хромов. А вы откажетесь?
Ривкина. Я уж не молоденькая, 23 года, и вдова опять же. (Смеется.) Точно по вашему диагнозу: ограниченно годная!
Хромов. Я серьезно.
Ривкина. Что ж вы неженатый, если такой серьезный?
Хромов. Под Вязьмой в 41-м разбомбили госпиталь, жена была начмедом. Была жена...
Ривкина. Как же не спасли ее? Это ж госпиталь!
Хромов. Травматическая ампутация ног, острая массивная кровопотеря. Чудес не бывает. Но я за нее спокоен: все военные врачи попадают в рай.
Ривкина. Вы верующий, что ли?
Звонит телефон, Хромов снимает трубку.
Хромов. Хромов. Добрый. Я общежитие партшколы не громил. Да балбесы они в санотделе СибВо! Повторяю: не громил, а забрал обе ванны. Мне лежачих мыть надо! А партийцы – кони здоровые, в баню сходят, там рядом. Да, именно кони, товарищ второй секретарь. В среду? Нет. У вас бюро, а у меня операционный день! Вы что, мне строгача без меня не влепите? Я тоже так думаю. И вам долгих лет...(Кладет трубку.)
Ривкина. Трудная служба...
Хромов. Не трудней, чем под Вязьмой.
Ривкина. Вы... Вы, получается, там были?
Хромов. Был. Через три месяца. Зимой 42-го наступали там.
Ривкина. На могилку к ней сходили?
Хромов. Наступали, да... Возникли, так сказать, крупные очаги санитарных потерь. Поспишь часок и снова – скальпель, пеан, пинцет, кохер, лигатура... Не сходил.
Ривкина. Могли бы уж время-то найти! А еще в Бога верите...
Хромов. Я хирург. Верю в то, что вижу.
Ривкина. А сказали, что врачи попадают в рай! Видели вы его?
Хромов. Может, обсудим это в письмах?
Ривкина. Я сначала отомстить должна. Потом если, когда мир будет...
Хромов. Мира никогда не будет. Просто стрелять перестанут. Но я могу вас подождать.
Ривкина. Вы пока роман с кем-нибудь заведите, на войне же это быстро!
Хромов. Война не библиотека, романов на всех не хватит.
Ривкина. Я что, похожа на нее?
Хромов. Нет.
Ривкина. А почему тогда я?
Хромов. Медицина этого не объясняет...
Ривкина. Вы же сами мне осколки из груди вычищали! И никакой груди не оставили. Всю изрезали. Какая я теперь жена... Не надо ждать.
Хромов. Значит, не судьба?
Ривкина. Почему не судьба? Просто судьба такая. Разрешите идти?
Хромов. До свидания, товарищ младший сержант Рая.
Ривкина. Прощайте...
Хромов. Алексей Степанович. Алексей...
Ривкина. Прощайте... Товарищ майор.
Ривкина выходит.
6.
Женская палата. Шрайнер лежит на койке, Клюева моет дверь,
Виноградова – у окна.
Клюева. Закрывай уже! Антонина! Закрывай!
Виноградова. Пусть еще продует. У Раи тумбочка табачищем просто провоняла!
Клюева. Главное – режим! Открыли-закрыли, чтоб свежо всегда, но не холодно.
Шрайнер. Да я не мерзну.
Клюева. Я медик, мне видней. Антонина! Скажи, пусть нам белье прокипятят!
Виноградова (закрывая окно). Девочка должна родиться. Мальчиков много перед войной было, примета такая. А сейчас – девочки! Невесты.
Клюева. Нас, невест, и так хватает.
Виноградова. Какие мы теперь невесты...
Клюева. Антонина! (Кидает в нее тряпку.) Ну-ка, пыль сотри! Парень родится. Мужик!
Виноградова. Где протирать-то? Всё уж на два раза протерли!
Клюева. Что сказала акушерка? Покой и чистота! У окна протри, поди, надуло...
Виноградова. Имя тогда надо удобное... Двухстороннее! Валентин. Или Евгений. (Протирает пыль.) Мама сына ждала, Антоном хотела назвать, а родилась я. Антонина!
Клюева. Какой еще Евгений? В честь отца надо. Андрей. Андрей Андреевич!
Шрайнер беззвучно плачет. Клюева подсаживается к ней, гладит ее.
Шрайнер. Спасибо, Лида...
Клюева. Как же ты его не сберегла?
Шрайнер. Знаешь ведь, он всегда в пекло лезет, говорила я...
Клюева. И я сколько раз! Сколько раз! Нет, лезет! Чумовой...
Шрайнер. Утро такое красивое было, талым снегом пахло, от озера туман... Из тумана они и вышли. Тоже разведка, шуму не хотят. Ну, и схлестнулись на ножах.
Виноградова. И ты ножом дралась?
Шрайнер. Я и понять-то не успела, как их положили. Один живучий оказался, саданул из автомата. И Андрюша... Меня собой закрыл насмерть.
Клюева (шепотом). Вот он какой, мой Андрюша! Вот какой... Настоящий мужик.
Входит Ривкина. Она в сапогах и шинели, за плечами вещмешок.
Клюева. Стой! Не тащи микробов! Строгая гигиена!
Ривкина. На полслова... В кадрах сказали: комиссия в начале мая, числа девятого.
Клюева. Я тут останусь. Хромов говорит: нужны специалисты. Да и за ней пригляжу...
Ривкина. Что, без тебя не родит? Врачей навалом.
Клюева. Это же его ребенок. Понимаешь? Его.
Ривкина. Тогда и Тоньку не бросай... Может, встретимся еще.
Клюева. Когда всех убьешь по счету, жить-то сможешь?
Ривкина. Я не убиваю. Я караю. Разница есть.
Клюева. Эх, война-паскудина... Живешь ты, Рая, как во сне на месте топчешься. (Обнимает Ривкину.) А нам надо жить вперед!
Ривкина. Кому это нам?
Клюева. Всем! Особенно нам, бабам. Жить вперед! А иначе все, кто помер, – зря.
Ривкина. Я напишу тебе. (Идет к двери, останавливается.) На твое имя... И записочку вложу, ты передай, ладно?
Клюева. Кому?
Ривкина. Я напишу, кому.
Стук в дверь. Входит Ложкин.
Ложкин. Выходим теплую подменку получать и на занятия!
Ривкина дает Ложкину подзатыльник, выходит. Виноградова стеснительно чмокает его в щеку, выходит.
Ложкин. Это зачем сейчас всё было?
Клюева. Чтоб на врача хорошо учился. Сибиряк с печки бряк! (Выходит.)
Шрайнер. Как думаете, Ложкин, хорошее имя для девочки – Лида?
Ложкин. Хорошее... При чем тут «бряк»-то? Вы, товарищ новенькая, отдыхайте пока.
Ложкин выходит. Шрайнер лежит, улыбаясь,
но по щекам ее текут светлые слезы.
Шрайнер. Лида. Лидия. Лидия Андреевна... Эх, Андрюша, нам ли быть в печали?
Занавес.
Назад |