С 13 по 19 мая в Мариуполе прошёл VI Международный мультикультурный фестиваль «Звёзды над Донбассом» организованный Общественной палатой Донецкой Народной Республики при поддержке Президентского фонда культурных инициатив. На фестиваль приехали более 500 прозаиков, поэтов, актеров, музыкантов, принявших участие в более чем 100 мероприятиях. В том числе и в представлении журнала «Огни Кузбасса», которое провела наш автор Ольга Ерёмина. Сегодня мы хотим напомнить, что нынешний масштабный форум начинался как фестиваль фантастики, и представить вам участников фестиваля, работающих в этом неувядаемом жанре.
Максим Черепанов
И СТАЛ СВЕТ
Алька заметил его сразу, еще издалека. Пожилые и дети всегда поднимались на верх холма Саур-Могилы, к памятнику Неизвестному Герою, на курсирующей вверх-вниз гравиплатформе, но этот старик шел пешком. Останавливался, отдыхал, шел снова. Пока не оказался наконец напротив скамейки с Алькой и не сел рядом, слегка покосившись на него, примерно в метре. Ладони, покрытые узором вздувшихся вен, опирались на набалдашник трости, седые волосы развевались на ветру.
Стоял глубокий вечер, но было светло, как белой ночью в Питере. Свет шел от четырёх сияющих белых спиц на горизонте, опускающихся из облаков в энергоприемники. Где-то в вышине космоса, невидимые отсюда, плыли махины солнечных электростанций, СЭЦ, раскинувшие паутины гигантских графеновых линз, концентрирующих свет от Солнца в узкий луч, направленный вниз. Пять километров вокруг энергоприёмника – зона отчуждения, земля иссушена в песок. Далее – зона условных «тропиков», где выращивают бананы и виноград для знаменитых на весь мир и Союз Славянских Республик донбасских вин. Алька знал всё это из учебника и даже ездил на экскурсию с классом. Столб света, на который они смотрели тогда через специальные тёмные очки с обзорной площадки виноградника, на дистанции в несколько километров казался ярче солнца, и даже на таком расстоянии ощущался исходящий от него жар.
Сейчас же лучи СЭЦ освещали памятник Неизвестному Герою, к которому юнармейцы в красных беретах возлагали цветы. Неизвестный Герой, сидевший за приборной доской странного вида, с доброй улыбкой смотрел на них вниз. Алька, украдкой разглядывая старика, поразился сходству его улыбки и выражению лица с памятником.
– Над Саур-Могилой ветер, ветер, – сказал вдруг тот, – и стоят, новёхоньки, кресты…
Алька проследил за его взглядом, туда, где никаких крестов не было, а стояли обелиски Первым Героям, и продолжил стихи древней поэтессы:
– Человек так хрупок, но не смертен, человек так слаб и так бессмертен, как кусок старинной бересты.
– Листок, – поправил старик, – а так молодец. Я ещё помню время, когда там действительно кресты стояли. Сначала деревянные, потом каменные. В школе тогда учился. Пятый класс?
– Шестой, – отозвался Алька, – а можно спросить?
Старик кивнул утвердительно.
– Вы так много знаете и помните, – продолжил Алька, – можете сказать, а что именно сделал Неизвестный Герой? В учебнике про это… как-то туманно. Остановил вторжение. Но как это мог сделать один человек? Учителя нам не отвечают. Говорят, потом узнаете. Но почему потом?
Старик посмотрел вдаль, прищурившись. Потом кашлянул и ответил:
– Всё очень просто. Двадцать первого июня две тысячи тридцать девятого года…
Двадцать первого июня две тысячи тридцать девятого года оператор первой донбасской СЭЦ «Западная» Алексей Стачинский общался со своей девушкой, находящейся далеко внизу, на Земле. В иллюминатор слева он видел изгиб голубого диска, а прямо перед собой, на дисплее ноутбука – улыбающееся лицо Талки.
– И вот, я ему говорю – как хотите, а я поведу их купаться! Как это – дети в лагере месяц, а купались полтора раза, притом что жара стоит? А он мне – вы за это ответите! А я ему…
Они болтали обо всем на свете, и им не надоедало. С Талкой было интересно и поговорить, и помолчать – и молчание это не давило, оно оставалось лёгким, полным тёплых улыбок, мечтательных взглядов. Алексей слушал про то, какой диктатор начальник лагеря, какие замечательные у нее мальчишки и девчонки в этом году, как она по нему соскучилась и как его ждёт, и это согревало его, висящего в металлической скорлупке, среди ледяной пустоты, в двухстах километрах над поверхностью Земли.
– А ещё пишут, что эти опять понагнали к границе войска, танки, шагоходы, орудия. Им на кораблях из-за океана понавезли. Говорят, что учения, но конечно, врут, как всегда! Наши военные мрачные все, а дядя Саша говорит, что они не посмеют. А ты что думаешь?
– Маловероятно, – ответил Алексей, – сколько раз уже такое было.
Когда настало время прощаться, он сказал:
– Талка… покажи?
Она потупилась, наматывая на палец светлую прядь.
– Тебе же только неделя осталась, Лёшк! Скоро вернешься и сам всё увидишь. И не только увидишь…
Он продолжал смотреть, ни слова ни говоря, и она сдалась. Розовея щеками, медленно расстегнула пуговицы белой блузки и развела ее в стороны. Белья на ней не было.
Алексей бессознательно потянулся и уперся пальцами в экран.
– Жду не дождусь, – только и смог выговорить он.
Связь прервалась.
Утром, пока согревался кофе, Алексей заглянул в новости, потом на обзорный экран, показывающий панораму внизу, и глаза его полезли на лоб. Полыхало везде по границе, горели деревни, с внешней стороны ползли колонны пятнистых танков, отсюда кажущиеся микроскопическими и игрушечными, выплёвывая бледные язычки пламени. Он метнулся в Сеть, к европейским новостям. «Реагируя на многочисленные провокации и обстрелы… невозможно более терпеть… миротворческая операция…». На видео из ООН рубил воздух рукой российский президент, рядом хмурился китайский председатель, но их окружали многочисленные лоснящиеся морды, они тянули что-то своё, и внизу ничего не менялось, пожары расползались и уже добрались до Горловки…
Горловка! Там же Талка!
Он набрал номер Талки. Гудки. Он набрал снова. Нет ответа. Он набрал в третий раз.
«Ну же. Ну, ну, ну». Тишина.
«Она может быть просто занята» – уговаривал он себя. Потом вспомнил контакт и набрал Бориса. Тот ответил, хотя и не сразу. Фоном в отдалении грохотала канонада.
– Боря, слава Богу! Слушай, звоню Талке, она не берет. У вас там всё в порядке? Эвакуируетесь?
– Лёш, – голос Бори звучал глухо и как будто очень издалека, – Лёш, прости, но… Талки больше нет.
Остекленевая, он слушал про то, как начались первые прилёты, как Талка собирала детей, и как не досчиталась двоих, видимо испугались и спрятались, как побежала обратно в корпус за ними, и как весь корпус накрыло.
– Может, она жива? – спросил Алексей сипло, – вдруг уцелела? Ведь могла уцелеть?
– Нет, Лёш. Это точно. Есть фото.
Космос в иллюминаторе показался особенно чёрным.
– Перешли.
– Лёш, может не надо? Она там очень… не целая.
– Перешли.
Борис переслал. Алексей посмотрел. Один раз. Закрыл глаза.
А когда открыл их, в ушах звучал хрустальный звон и пришла полная ясность, что нужно делать. Оставался ещё один звонок.
Когда ответил женский голос, Алексей сразу понял, что поговорить не получится.
– Сестра Анна, – проговорил он, – мне нужно поговорить с отцом Адрианом.
– Отец Адриан ведет службу, – был ответ, – что-нибудь передать?
– Я наберу позже.
Звон в ушах нарастал. Алексей вводил на пульте команды. Указал свой пароль. Разорвал конверт и указал другой. Выдернул с мясом из задней стенки пульта кабель, про который он не должен был знать, но знал, лишив возможности его дистанционно отключить.
СЭЦ вздрогнула всем корпусом, когда он положил ладони на штурвал, переводя маневрирование с автоматики на ручное управление. Свел луч с платформы энергоприёмника и по единственно возможной траектории, обходя хозпостройки и виноградники, повёл его к Горловке.
В детстве во дворе Алексея был мальчик по имени Олег, который в солнечный день обожал играть с лупой, сжигая насекомых. Муравей, попавший в слепяще-белый сужающийся круг, начинал метаться, пытаясь спастись, пока не застывал небольшим потрескивающим угольком в пылающем кружке миллиметров в пять диаметром.
Нечто подобное сейчас происходило под лучом СЭЦ. Пехотинцы просто сгорали бледными огоньками и исчезали. Танки начинали крутиться на месте, потом вспыхивали и оставались неподвижными чёрными остовами. Шагоходы смешно прыгали, пытаясь уйти в сторону, потом тоже вспыхивали и оставались лежать на боку, поджав под себя манипуляторы, как околевшие тараканы.
Олега они тогда отлупили, и, прежде чем разбить лупу, слегка прижгли пылающей точкой ему руку, чтобы на себе попробовал, каково это. Как он верещал…
А здесь некому меня остановить, подумал Алексей, накрывая лучом очередную группу танков, пытающуюся в панике разъехаться в стороны. В иллюминаторе в паре километров от станции в черноте космоса внезапно расцвел огненный цветок. Не попали, меланхолично подумал он, доворачивая штурвал.
Пульт мерцал сигналами вызова, верещал смартфон. Алексей не отвечал – зачем? О чём говорить, если Талки больше нет? Когда танки закончились, он вспомнил – корабли. Корабли привезли сюда тех, кто убил Талку. И повёл луч к порту. Маленькие смешные игрушечные кораблики пытались разбежаться по воде. Медленно, слишком медленно. Сейчас доведём…
– Сынок, – сказал отец Адриан с большого экрана, обычно показывающего телеметрию станции, – сынок, хватит, остановись. Они поняли.
Только тогда он уронил голову на руки.
– Вот так примерно всё и было, – закончил старик.
Алька тряхнул головой и понял, что уже поздно. На вершине Саур-Могилы кроме них и двух странных приближающихся фигур в плащах, никого уже не было.
– А ну-ка, – сказал старик, – беги быстро отсюда.
– Но я…
– Бе-ги, – сказал старик таким голосом, что Алька сразу бросился бежать вниз, оглядываясь.
Когда двое приблизились, старик встал.
– Мы долго тебя искали, – сказал тот, что повыше.
– Ну вот, нашли, – спокойно ответил старик.
– Мой отец был танкистом, – продолжил второй, – а ты сжёг его из космоса, тварь.
– Твой отец пришёл на чужую землю.
– Он пришёл прогнать оккупантов!
– Много болтаете, – сказал старик, – а между тем мальчик, что убежал, довольно сообразительный. У вас мало времени.
– Он прав, Джек, – сказал высокий, – нужно спешить.
Старик шагнул вперёд, замахиваясь тростью. Выстрелы прозвучали негромко и глуховато. Алексей упал навзничь и остался лежать в луже подтекающей тёмной крови.
– Вон они, вон! – кричал мальчишка, ведя за собой мужчин в красных беретах, и они стреляли, целясь по двум убегающим теням, и тени отстреливались в ответ, пытаясь скрыться в темноте, и всё это уже не имело никакого значения.
Из слепящего света навстречу ему шагнула заплаканная Талка. Они обнялись.
– Так долго, – сказала она, вздыхая, – почему ты так долго.
ПЕРВЫЙ СРЕДИ РАВНЫХ
Американский президент изволила опаздывать.
Денис, сцепив кисти, еще раз обвел взглядом собравшихся за круглым столом. Грузный немец, кося голубым глазом, шептал на ухо французской президентше, та кивала и улыбалась. Китаец погрузился в свой планшет, индиец активно обсуждал что-то с запахнувшимся в оранжевую тогу президентом Африканского союза. На дальнем от Дениса краю кучковались арабы в недавно вошедших в моду серебристых гутрах. Саудит поймал взгляд Дениса и искательно улыбнулся.
На вчерашних выборах председателя Мирового Совета королевство Аравия отдало свой голос за Джейн Маккейн, президента США, но ситуация сложилась не в ее пользу. Когда Китай и Индия проголосовали за него, Дениса Снегова, предстоятеля Российского Союза, исход стал предрешенным, и даже британский премьер сориентировался на лету и присовокупил свой голос к общему хору. Теперь саудит чувствовал себя неуютно, и Денис вполне разделял его опасения.
Время шло, председатель Мирового совета не проронил ни слова, и разговоры за столом постепенно смолкали, молчание сгущалось и становилось ватным, давящим.
Наконец входная панель скользнула вправо, и американка вошла. Сильно прихрамывая, опираясь на старомодную палку из морёного дуба, Джейн неторопливо проследовала на своё место под взглядами собравшихся. Усевшись, она сцепила руки в замок и, ни слова не говоря, откинулась на спинку кресла.
Что-что, а оттягивать на себя внимание мы умеем, подумал Денис. Выждал несколько секунд и тяжело произнес:
– Вы опоздали.
Пожилая негритянка сделала неопределенный жест руками – дескать, ну так получилось, что уж теперь. Денис прямо смотрел ей в лицо, но ответом была только рассеянная полуулыбка. Взгляда она не отводила, но смотрела ему куда-то в район переносицы.
По долгу службы Денис Снегов очень многое знал о Джейн Маккейн. И девяносто процентов этой информации ему активно не нравилось. Пожилая хромая негритянка-лесбиянка, образ можно было бы счесть анекдотическим, но Денису отлично было известно, какой жестокий и беспощадный аналитический ум скрывается за ее обманчиво-расслабленно блуждающими зрачками. В политике невозможно оставить свои ладони чистыми, но виртуальные руки Джейн были в крови и грязи по самые плечи. И, конечно, Денис предпочел бы не иметь с ней никаких дел.
Но – делай то, что можешь, с тем, что имеешь, там, где ты есть.
– Опоздание – это неуважение к Совету, – обронил он, – и при повторе будет иметь последствия.
Джейн моргнула.
– Я сожалею, – легко произнесла она по-английски. Визор в правом глазу Дениса, как и у всех в зале, отобразил перевод, транслятор механическим женским голосом шепнул его в правое ухо.
Черта лысого ты сожалеешь, подумал Денис. Сожалеешь не больше, чем гаджет, который только что перевел твои слова с местного наречия на общепринятый для общения в мире русский. Но вслух произнес:
– Итак, повестка дня…
Говорили о многом, в основном о повсеместном внедрении минимальных жизненных и образовательных стандартов, выравнивании планетарного уровня жизни, о переброске ресурсов в Африку, освоении близлежащих планет, развитии лунных городов и обеспечении бесперебойных поставок с Луны гелия-3.
– В настоящий момент поставки лунного гелия-3 на Землю осуществляют шесть гелиевых танкеров. Три наших, один немецкий и два американских, – продолжал Денис, – есть предложение, учитывая высокие энергетические потребности Африки, передавать им треть привозимого гелия.
Немец кивнул. Американка фыркнула.
– У них есть нефть, – протянула она, – пусть жгут.
Денис усмехнулся.
– Чувствую себя очень странно, озвучивая прописные истины, – сказал он, – но при термоядерном синтезе, при вступлении в реакцию одной тонны гелия-3, высвобождается энергия, эквивалентная сгоранию пятнадцати миллионов тонн нефти. Не говоря уже об экологическом и иных аспектах.
– Мы не считаем данное предложение ни целесообразным, ни справедливым, – отрезала Джейн.
– Справедливым? – переспросил Денис, борясь с закипающей внутри яростью, – справедливым…
– Воздух!! – страшно заорал Сашка, и они бросились к окопам. Едва Денис успел спрыгнуть вниз, как в палящем африканском небе пронеслись две тени, а потом сверху обрушилась смерть. Мир тряхнуло, Дениса приложило о бруствер и опрокинуло навзничь. О бронестекло шлема шлепнулась и отлетела, оставив размазанный кровавый след, чья-то кисть без двух пальцев. Шатаясь, он встал. В ушах звенело. Разинув в беззвучном крике рты, его товарищи стреляли вслед теням из ручных лучеметов, но расстояние было слишком велико. Денис хотел сказать, что стойте, не тратьте заряд зря, но тут увидел, что осталось от Сашки, и на глаза упала кровавая пелена. Столкнув с ложемента тело наводчика, Денис сел за спаренный зенитный лучемет и крутанулся навстречу двум возвращающимся машинам. Мощность – на максимум. Проклятье, кровь заливает левый глаз. Перекрестье прицела – на пять корпусов вперед. Давайте, чуть поближе…
– Скажите, миссис Маккейн, – ровным голосом произнес он, – а вы считаете справедливой, например, вашу интервенцию в Конго в две тысячи семидесятом?
Джейн приподняла бровь.
– Нашу миротворческую операцию, вы имеете в виду?
Денис посмотрел на свои ладони, с пальцами, согнутыми, словно они всё еще сжимали гашетку зенитного лучемета, и заставил себя расслабиться. Она знает, что я был там, подумал он. А я знаю, что она знает, и так далее.
– Один великий русский писатель в двадцатом веке сказал, что если ради идеала приходится делать подлости, то цена этому идеалу – дерьмо. Почему вы, американцы, всегда убивали якобы ради мира?
– Позвольте…
– Не позволю, – жестко сказал Денис, – больше не позволю. Никто больше не посмеет напасть на суверенную страну по надуманному поводу. Собственно, и стран скоро не останется как таковых. Никто больше не будет бомбить города и убивать сотни тысяч ни в чем не повинных людей просто потому, что захотелось взять территорию под контроль и качать ресурсы. Никогда больше не будет так, что в одном регионе планеты люди миллионами убивают друг друга и гибнут от голода, а в другом – закапывают еду бульдозерами и выменивают у первых золото за тушенку. Хватит. Детство человечества закончилось.
Джейн улыбалась, но глаза ее излучали ненависть.
– Мистер Снегофф, – нараспев произнесла она по-русски, – конечно, сейчас ваш Союз является монополистом в части владения технологией использования так называемых волновых роботов и диктует всему миру свою волю. Но вы ведь не полагаете, что так будет продолжаться вечно?
Старая лиса права, подумал Денис. Рано или поздно они украдут технологию или сами изобретут ее. И тогда…
– Ничто не вечно, – сказал Денис, – и мне известны ваши усилия в данном направлении. Однако, заметьте, что целью наших волновых роботов, которые пять лет назад превратили весь американский оружейный плутоний в стоящих на боевом дежурстве ракетах в свинец, являлся только металл. У нас же есть данные о том, что вы ведете исследования в направлении устойчивых волновых структур, способных разрушать органику.
За столом поднялся ропот. Улыбка Джейн заледенела.
– С возмущением отвергаем это чудовищное обвинение. Какие ваши доказательства?
– Будут доказательства, – пообещал Денис, – но я бы вас предостерег от подобных экспериментов. Видите ли, волновые роботы, разрушающие органику – это ничуть не менее чудовищно, чем химическое или бактериологическое оружие. Или, скажем, нейтронная бомба. И отношение Мирового Совета к подобным исследованиям совершенно однозначное. Мы будем им противодействовать. Всеми способами.
Члены Совета кивали, даже британец. Маккейн молчала.
– Также на вашем месте, – продолжал Денис, – я воздержался бы от попыток снарядить новые носители плутонием. Технологический прорыв последних лет, реакторы на гелии-3, раз и навсегда победившие энергетический кризис, основание трёх баз на Марсе, бурный рост лунных городов – всё это обусловлено тем, что стало возможным направить военные расходы на науку, космос и социальные нужды. С кем вы собираетесь воевать? Понимаете, вы мыслите архаичными категориями. Давно пора расширить свое сознание до планетарного масштаба.
– Мы отрицаем…
– Иногда я думаю, – перебил ее Денис, – что было бы, если история пошла по другому пути? Если бы в конце двадцатого века вам удалось разрушить Советский Союз, как вы это задумывали, привычно развязать третью мировую, решить за ее счет все свои финансовые вопросы, снова поменять свою тушенку на золото, как во время второй мировой, собрать у себя лучшие умы со всего мира? При одной мысли, если честно, мороз по коже. Но мы тогда выстояли. Выстоим и сейчас. Кто к нам с мечом придет – тот от меча и погибнет. Знаете эту цитату?
Джейн прикрыла глаза.
– Замените «меч» на «волновые роботы» и получите актуальную версию, – устало закончил Денис.
Неожиданно наушник зашептал председателю Мирового Совета в ухо, информация дублировалась в визире крупными красными буквами. Новость была такой силы, что Денис выпрямился в кресле, не совладав с лицом, привлекая всеобщее внимание. Джейн судорожно вцепилась в свою палку, ее правый зрачок метался как бешеный – она тоже явно считывала с визира срочный рапорт.
– Дамы и господа, – изменившимся голосом произнес Денис, – позвольте представить вам чрезвычайного и полномочного посла Галактической Федерации.
Входная панель под воздействием непреодолимой силы обрушилась внутрь помещения, и в зал Совета вплыла, паря над полом, высокая фигура в развевающемся фиолетовом одеянии. Над двумя парами рук, сложенных на груди, красовался крупный череп, покрытый зеленой чешуей. Выделялись огромные чёрные глаза без зрачков.
– Приветствую. Вас. От имени. Галактической. Федерации, – прозвучало в наушниках всех присутствующих, – Мы. Давно. Наблюдаем. За вами. Теперь. У вас. Единое. Планетарное. Руководство. Что делает. Контакт. Возможным. Кто. Старший. С кем. Говорить?
– Со мной, – хрипло сказал Денис Снегов, вставая, – говорить со мной.
г. Челябинск
Владимир Софиенко
ПОЗЫВНОЙ "АМЕРИКА"
Всплеск. Круг на воде ширился, нарушая хрупкость отражённой реальности. Следом за ним – второй, третий… Белый войлок кучевых облаков, проплывавших в небесной синеве, вдруг исказился, изогнулось и небо, закачалось, как лодочка на волне. Пролетев ещё немного, плоский камушек опять оттолкнулся от поверхности реки, совершил очередной прыжок и, будто споткнувшись, пошёл ко дну. Встревоженная стрекоза, сверкнув крылышками, сорвалась со стебля осоки и умчалась прочь.
Этим мартовским утром, ещё не вобравшим в себя тепло щедрого южного солнца, на улице было особенно свежо, пахло молодой листвой; в прозрачном воздухе, ожившем жужжанием мух и пчёл, витала безотчётная хмельная радость пробудившейся ото сна земли.
– Деда, ты видел? Мой камень три прыжка сделал! А ты так умеешь?
Мальчуган лет семи забежал на веранду, где в кресле-качалке сидел старик, укрытый клетчатым пледом. Мальчик опустился на корточки и ткнулся лицом в колени деда, чем спугнул большого шмеля, танцующего над красным шерстяным квадратом. Жужжа, шмель барражировал ещё некоторое время над клетчатым полотном, потом улетел. Проводив задумчивым взглядом шмеля, старик посмотрел на мальчугана: морщинистое лицо его посветлело, и сам он, казалось, стал моложе.
– Нет, Егорка, я не могу так, как ты, – улыбнулся дед. Он опустил на рыжую макушку сухонькую, без мизинца ладонь, ласково потрепал непослушные вихры правнука. – Раньше мог, а теперь уже силы не те.
– Раньше – это когда был на войне? – Егорка пытливо уставился на прадеда: тот нахмурился, бескровное лицо вытянулось.
Мальчик любил слушать дедовы рассказы о войне. Из них он знал, что у каждого ополченца был свой позывной. С прадедом плечом к плечу сражались его друзья со странными и даже немного смешными прозвищами. Были среди героев тех историй и «Чапай», и «Ташкент», и «Весёлый». Все они погибли на братоубийственной войне. Вот только прадед не признавался, какой позывной был у него самого – вечно откладывал до другого раза.
Сейчас, затаив дыхание, внук ждал очередную историю.
– Помнишь, ты обещал рассказать, как попал под бомбу, – подсказал Егорка, поглядывая на увечную руку старика.
Втайне мальчик надеялся, что сегодня прадедушка раскроет свой позывной. Он давно для себя решил: когда вырастет, станет военным, как все мужчины в их большой семье, и непременно возьмёт для себя этот позывной.
– Егорка, оставь прадедушку в покое! Сегодня у него трудный и ответственный день! – Из дома на веранду вышла пожилая женщина в белом брючном костюме.
Правильные черты лица её ещё хранили былую красоту, собранные на затылке волосы были аккуратно уложены. Несмотря на строгость костюма, она выглядела празднично: жакет украшал бант из георгиевской ленты и маленький бутон розы.
– Сегодня прадедушку с Днём Освобождения будет поздравлять Президент! – сказала женщина, подходя к креслу-качалке.
От изумления и восторга у мальчугана расширились глаза. Он шмыгнул носом.
– Неужели сам Президент?! Он что, сюда приедет, к нам?! Да, бабушка?
– Нет, к нам не приедет, – улыбнулась она. – Жителей города Миллиона Роз он поздравит по национальной сети. Но первой поздравлю нашего героя я. С праздником тебя, папа! – склонившись к старику, женщина обняла его за шею и поцеловала в щёку.
– Ура! – радостно крикнул Егорка.
Он сбежал со ступенек веранды к речке, схватил увесистый камень и далеко закинул его в воду. Камень громко булькнул, пустил сердитые круги по воде.
– Спасибо, доченька… Спасибо, Лизонька, – отец благодарно коснулся её руки.
– Я так рада, что тебе стало лучше, – сказала она. – К празднику нагладила твой парадный китель. А ещё, пока ты болел, из военкомата передали медаль. Вот гляди, на ней изображён аэропорт.
Лиза вложила в ладонь отца красную велюровую коробочку. Внутри была серебряная медаль. На лицевой стороне её, в верхней части круга, – государственная символика, в центре – очертания руин терминала, диспетчерской вышки и надпись: «Шестьдесят лет со дня Освобождения».
Напрягая глаза, старик внимательно разглядывал детали изображения. Да, всё именно так, как запомнилось ему.
…Мины сыпались на двор монастыря одна за другой. На брусчатке после взрывов оставались круги похожие на те, что расходятся по водной глади, стоит запустить в неё камешком.
– Монастырь, приём! Ответь «девятке»! Монастырь, приём! – шипя, требовала рация.
На полу под крупными кусками штукатурки неподвижно лежал ополченец. Где-то совсем рядом за стеной раздался оглушительный взрыв. Стены трёхэтажного здания вздрогнули. С потолка снова посыпалась штукатурка. Солдат застонал, пошевелился. Ещё один снаряд попал в здание, заскрипели балки перекрытия, заскрежетали оголённой арматурой. Где-то с грохотом обрушилась то ли стена, а может, лестничный пролёт. Сознание вернулось к раненому. Рука его легла на нагрудный карман, повозившись, он всё же вытащил рацию. Непослушные пальцы на ощупь искали кнопку, чтобы ответить. Каждое движение давалось человеку с большим трудом. Казалось, боль заполнила всё тело. Рация настойчиво вызывала монастырь: требовала, кричала, ругалась. Наконец, пальцы справились: раздался характерный слабый щелчок.
– «Девятка», приём! «Америка» на связи!
Собственный голос, непривычно хриплый, надломленный, показался раненому чужим, будто кто-то другой назвался его позывным. Прикусив губу, чтобы не застонать от боли, ополченец сумел приподняться на руках, затем, чуть двинувшись, привалился спиной к кирпичной кладке стены. Огляделся: он находился в длинном коридоре. Сильно пахло гарью, нос и рот забила едкая пыль. Теперь в положении сидя боль сосредоточилась где-то слева, захватив весь бок и руку. В памяти всплыло то, что случилось до ранения.
Отряд, в котором служил Сергей Березин, он же «Америка», входил в тактическую группу «Суть времени» и нёс боевое дежурство в полуразрушенном монастыре, недалеко от нового терминала аэропорта. «Суть времени» удерживала сам монастырь и посёлок Весёлое. После интенсивных боёв и перехода аэропорта под полный контроль ополченцев наступило перемирие. По крайней мере, так они считали, ведь на перемирие согласилась вражеская сторона, был объявлен день тишины. Многим ополченцам тогда удалось на короткое время вернуться в город Миллиона Роз, навестить свои семьи. На передовой остались нести боевое дежурство лишь небольшие отряды. Именно в тот день противник открыл ураганный огонь по позициям ополченцев, двинули вражеская бронетехника, пехота. А на пути у них стоял женский монастырь, келья настоятельницы – «двойка» и трёхэтажный монашеский корпус – «трёшка». Здесь отряд из девяти ополченцев и принял бой. Когда от обрушенной башни, кем-то метко прозванной «пеньком», выдвинулась вражеская бронетехника, командир отряда приказал рассредоточиться по корпусу. На втором этаже «Америку» оглушило, и он потерял сознание.
– «Америка», докладывай обстановку, приём! – облегчённо вздохнув, приказала рация.
– У нас перемирие! – ухмыльнулся «Америка». – Удерживаем «трёшку».
Краем глаза он заметил тень: в проёме появился неясная фигура. Враг?! Отложив рацию, не сводя глаз с силуэта, ополченец нащупал возле себя СВД[1], резким движением закинул винтовку на ноги, клацнул затвором.
– Спокойно, Серый, это я – Андрей. У меня рация накрылась. Осколками посекло, чудом жив остался. Ты как? – Под берцами «Ташкента» хрустел битый кирпич, шоркалась и ломалась обвалившаяся штукатурка.
Березин молча протянул рацию командиру отряда. Тот, окинув Сергея взглядом, присел рядом.
Рация шуршала динамиком. На той стороне снова требовали доложить обстановку.
– Я «Ташкент»! – наконец, командир ответил. – Докладываю! От «пенька» идут два танка и два БМП[2]. Нас утюжат «Градами»[3] и сто двадцатыми. Два «Гнома»[4] накрылись, «Утёс»[5] разбит прямым попаданием. Осталось лёгкое стрелковое вооружение и «Мухи»[6]. Потерь в личном составе нет. Ждём подкрепление. Поддержите огнём. «Девятка», приём!
– Поддержать огнём не можем! Не дайте танкам прорваться в город, держите «трёшку»! Вышлем подкрепление при первой возможности, приём!
– Есть – держать «трёшку»! – Прервав вызов, «Ташкент» на правах командира сунул рацию к себе в карман.
– Слыхал, брат? Надо держать «трёшку», а ты развалился тут! – он подмигнул, на чёрном от копоти лице сверкнула белозубая улыбка. «Ташкент» поднял с пола каску и нахлобучил «Америке» на голову. – Сильно тебя? – командир кивнул на окровавленную руку Березина.
– Чем это меня так шарахнуло? – «Америка» тоже разглядывал рану – мизинца как не бывало.
– Танк. Прямое попадание, – мрачно пошутил «Ташкент» и крикнул: – «Весёлый», «Карась», ко мне!
Снова ударила вражеская артиллерия. Здание вздрогнуло, закачалось. В коридор вбежали бойцы.
– Парни, тут Серого зацепило. У кого гемостатик? Обработайте рану.
– …Папа, просыпайся! – Лиза осторожно потрепала по плечу задремавшего на веранде отца: – Медсестра пришла делать укол. Пойдём в дом.
– Да я ведь и не сплю, – старик открыл глаза.
– Не обманывай, – Лиза наклонилась к нему, дотронулась до отцовых ладоней. – У-у, руки совсем холодные! Давай я согрею, – погладила замёрзшие пальцы. – Папа… – начала она, в голосе слышалось некоторое смущение.
– А? Ты хочешь что-то сказать? Ну, говори? – старик заглянул в лицо дочери.
‑Так… Ничего особенного, – Лиза пожала плечами, – просто ты стонал во сне. Я волновалась…
– Привиделось что-то, – нарочито бодро ответил отец. – Говорю же: я прекрасно себя чувствую. – Он ласково смотрел на дочь, пригладил прядь на её голове и спохватился:– А где гости? Лёшку нашего отпустили с заставы? – вспомнил о внуке.
– Гости уже в доме. Просто мы не хотели беспокоить тебя. А Лёша отмарширует на параде и к нам присоединится – никуда не денется, – потом Лиза добавила о муже: – Жаль, Антона не отпустили: дежурство у него. – Она ещё раз, словно выискивая признаки плохого самочувствия, всмотрелась в лицо отца.
– Да не беспокойся ты. Всё хорошо, – ради шутки старый солдат сделал строгое лицо и по-командирски приказал: – Веди гостей!
– Пап, давай после укола, а? Пойдём в твою комнату, – улыбнулась дочь.
Максим Черепанов
И СТАЛ СВЕТ
Алька заметил его сразу, еще издалека. Пожилые и дети всегда поднимались на верх холма Саур-Могилы, к памятнику Неизвестному Герою, на курсирующей вверх-вниз гравиплатформе, но этот старик шел пешком. Останавливался, отдыхал, шел снова. Пока не оказался наконец напротив скамейки с Алькой и не сел рядом, слегка покосившись на него, примерно в метре. Ладони, покрытые узором вздувшихся вен, опирались на набалдашник трости, седые волосы развевались на ветру.
Стоял глубокий вечер, но было светло, как белой ночью в Питере. Свет шел от четырёх сияющих белых спиц на горизонте, опускающихся из облаков в энергоприемники. Где-то в вышине космоса, невидимые отсюда, плыли махины солнечных электростанций, СЭЦ, раскинувшие паутины гигантских графеновых линз, концентрирующих свет от Солнца в узкий луч, направленный вниз. Пять километров вокруг энергоприёмника – зона отчуждения, земля иссушена в песок. Далее – зона условных «тропиков», где выращивают бананы и виноград для знаменитых на весь мир и Союз Славянских Республик донбасских вин. Алька знал всё это из учебника и даже ездил на экскурсию с классом. Столб света, на который они смотрели тогда через специальные тёмные очки с обзорной площадки виноградника, на дистанции в несколько километров казался ярче солнца, и даже на таком расстоянии ощущался исходящий от него жар.
Сейчас же лучи СЭЦ освещали памятник Неизвестному Герою, к которому юнармейцы в красных беретах возлагали цветы. Неизвестный Герой, сидевший за приборной доской странного вида, с доброй улыбкой смотрел на них вниз. Алька, украдкой разглядывая старика, поразился сходству его улыбки и выражению лица с памятником.
– Над Саур-Могилой ветер, ветер, – сказал вдруг тот, – и стоят, новёхоньки, кресты…
Алька проследил за его взглядом, туда, где никаких крестов не было, а стояли обелиски Первым Героям, и продолжил стихи древней поэтессы:
– Человек так хрупок, но не смертен, человек так слаб и так бессмертен, как кусок старинной бересты.
– Листок, – поправил старик, – а так молодец. Я ещё помню время, когда там действительно кресты стояли. Сначала деревянные, потом каменные. В школе тогда учился. Пятый класс?
– Шестой, – отозвался Алька, – а можно спросить?
Старик кивнул утвердительно.
– Вы так много знаете и помните, – продолжил Алька, – можете сказать, а что именно сделал Неизвестный Герой? В учебнике про это… как-то туманно. Остановил вторжение. Но как это мог сделать один человек? Учителя нам не отвечают. Говорят, потом узнаете. Но почему потом?
Старик посмотрел вдаль, прищурившись. Потом кашлянул и ответил:
– Всё очень просто. Двадцать первого июня две тысячи тридцать девятого года…
Двадцать первого июня две тысячи тридцать девятого года оператор первой донбасской СЭЦ «Западная» Алексей Стачинский общался со своей девушкой, находящейся далеко внизу, на Земле. В иллюминатор слева он видел изгиб голубого диска, а прямо перед собой, на дисплее ноутбука – улыбающееся лицо Талки.
– И вот, я ему говорю – как хотите, а я поведу их купаться! Как это – дети в лагере месяц, а купались полтора раза, притом что жара стоит? А он мне – вы за это ответите! А я ему…
Они болтали обо всем на свете, и им не надоедало. С Талкой было интересно и поговорить, и помолчать – и молчание это не давило, оно оставалось лёгким, полным тёплых улыбок, мечтательных взглядов. Алексей слушал про то, какой диктатор начальник лагеря, какие замечательные у нее мальчишки и девчонки в этом году, как она по нему соскучилась и как его ждёт, и это согревало его, висящего в металлической скорлупке, среди ледяной пустоты, в двухстах километрах над поверхностью Земли.
– А ещё пишут, что эти опять понагнали к границе войска, танки, шагоходы, орудия. Им на кораблях из-за океана понавезли. Говорят, что учения, но конечно, врут, как всегда! Наши военные мрачные все, а дядя Саша говорит, что они не посмеют. А ты что думаешь?
– Маловероятно, – ответил Алексей, – сколько раз уже такое было.
Когда настало время прощаться, он сказал:
– Талка… покажи?
Она потупилась, наматывая на палец светлую прядь.
– Тебе же только неделя осталась, Лёшк! Скоро вернешься и сам всё увидишь. И не только увидишь…
Он продолжал смотреть, ни слова ни говоря, и она сдалась. Розовея щеками, медленно расстегнула пуговицы белой блузки и развела ее в стороны. Белья на ней не было.
Алексей бессознательно потянулся и уперся пальцами в экран.
– Жду не дождусь, – только и смог выговорить он.
Связь прервалась.
Утром, пока согревался кофе, Алексей заглянул в новости, потом на обзорный экран, показывающий панораму внизу, и глаза его полезли на лоб. Полыхало везде по границе, горели деревни, с внешней стороны ползли колонны пятнистых танков, отсюда кажущиеся микроскопическими и игрушечными, выплёвывая бледные язычки пламени. Он метнулся в Сеть, к европейским новостям. «Реагируя на многочисленные провокации и обстрелы… невозможно более терпеть… миротворческая операция…». На видео из ООН рубил воздух рукой российский президент, рядом хмурился китайский председатель, но их окружали многочисленные лоснящиеся морды, они тянули что-то своё, и внизу ничего не менялось, пожары расползались и уже добрались до Горловки…
Горловка! Там же Талка!
Он набрал номер Талки. Гудки. Он набрал снова. Нет ответа. Он набрал в третий раз.
«Ну же. Ну, ну, ну». Тишина.
«Она может быть просто занята» – уговаривал он себя. Потом вспомнил контакт и набрал Бориса. Тот ответил, хотя и не сразу. Фоном в отдалении грохотала канонада.
– Боря, слава Богу! Слушай, звоню Талке, она не берет. У вас там всё в порядке? Эвакуируетесь?
– Лёш, – голос Бори звучал глухо и как будто очень издалека, – Лёш, прости, но… Талки больше нет.
Остекленевая, он слушал про то, как начались первые прилёты, как Талка собирала детей, и как не досчиталась двоих, видимо испугались и спрятались, как побежала обратно в корпус за ними, и как весь корпус накрыло.
– Может, она жива? – спросил Алексей сипло, – вдруг уцелела? Ведь могла уцелеть?
– Нет, Лёш. Это точно. Есть фото.
Космос в иллюминаторе показался особенно чёрным.
– Перешли.
– Лёш, может не надо? Она там очень… не целая.
– Перешли.
Борис переслал. Алексей посмотрел. Один раз. Закрыл глаза.
А когда открыл их, в ушах звучал хрустальный звон и пришла полная ясность, что нужно делать. Оставался ещё один звонок.
Когда ответил женский голос, Алексей сразу понял, что поговорить не получится.
– Сестра Анна, – проговорил он, – мне нужно поговорить с отцом Адрианом.
– Отец Адриан ведет службу, – был ответ, – что-нибудь передать?
– Я наберу позже.
Звон в ушах нарастал. Алексей вводил на пульте команды. Указал свой пароль. Разорвал конверт и указал другой. Выдернул с мясом из задней стенки пульта кабель, про который он не должен был знать, но знал, лишив возможности его дистанционно отключить.
СЭЦ вздрогнула всем корпусом, когда он положил ладони на штурвал, переводя маневрирование с автоматики на ручное управление. Свел луч с платформы энергоприёмника и по единственно возможной траектории, обходя хозпостройки и виноградники, повёл его к Горловке.
В детстве во дворе Алексея был мальчик по имени Олег, который в солнечный день обожал играть с лупой, сжигая насекомых. Муравей, попавший в слепяще-белый сужающийся круг, начинал метаться, пытаясь спастись, пока не застывал небольшим потрескивающим угольком в пылающем кружке миллиметров в пять диаметром.
Нечто подобное сейчас происходило под лучом СЭЦ. Пехотинцы просто сгорали бледными огоньками и исчезали. Танки начинали крутиться на месте, потом вспыхивали и оставались неподвижными чёрными остовами. Шагоходы смешно прыгали, пытаясь уйти в сторону, потом тоже вспыхивали и оставались лежать на боку, поджав под себя манипуляторы, как околевшие тараканы.
Олега они тогда отлупили, и, прежде чем разбить лупу, слегка прижгли пылающей точкой ему руку, чтобы на себе попробовал, каково это. Как он верещал…
А здесь некому меня остановить, подумал Алексей, накрывая лучом очередную группу танков, пытающуюся в панике разъехаться в стороны. В иллюминаторе в паре километров от станции в черноте космоса внезапно расцвел огненный цветок. Не попали, меланхолично подумал он, доворачивая штурвал.
Пульт мерцал сигналами вызова, верещал смартфон. Алексей не отвечал – зачем? О чём говорить, если Талки больше нет? Когда танки закончились, он вспомнил – корабли. Корабли привезли сюда тех, кто убил Талку. И повёл луч к порту. Маленькие смешные игрушечные кораблики пытались разбежаться по воде. Медленно, слишком медленно. Сейчас доведём…
– Сынок, – сказал отец Адриан с большого экрана, обычно показывающего телеметрию станции, – сынок, хватит, остановись. Они поняли.
Только тогда он уронил голову на руки.
– Вот так примерно всё и было, – закончил старик.
Алька тряхнул головой и понял, что уже поздно. На вершине Саур-Могилы кроме них и двух странных приближающихся фигур в плащах, никого уже не было.
– А ну-ка, – сказал старик, – беги быстро отсюда.
– Но я…
– Бе-ги, – сказал старик таким голосом, что Алька сразу бросился бежать вниз, оглядываясь.
Когда двое приблизились, старик встал.
– Мы долго тебя искали, – сказал тот, что повыше.
– Ну вот, нашли, – спокойно ответил старик.
– Мой отец был танкистом, – продолжил второй, – а ты сжёг его из космоса, тварь.
– Твой отец пришёл на чужую землю.
– Он пришёл прогнать оккупантов!
– Много болтаете, – сказал старик, – а между тем мальчик, что убежал, довольно сообразительный. У вас мало времени.
– Он прав, Джек, – сказал высокий, – нужно спешить.
Старик шагнул вперёд, замахиваясь тростью. Выстрелы прозвучали негромко и глуховато. Алексей упал навзничь и остался лежать в луже подтекающей тёмной крови.
– Вон они, вон! – кричал мальчишка, ведя за собой мужчин в красных беретах, и они стреляли, целясь по двум убегающим теням, и тени отстреливались в ответ, пытаясь скрыться в темноте, и всё это уже не имело никакого значения.
Из слепящего света навстречу ему шагнула заплаканная Талка. Они обнялись.
– Так долго, – сказала она, вздыхая, – почему ты так долго.
ПЕРВЫЙ СРЕДИ РАВНЫХ
Американский президент изволила опаздывать.
Денис, сцепив кисти, еще раз обвел взглядом собравшихся за круглым столом. Грузный немец, кося голубым глазом, шептал на ухо французской президентше, та кивала и улыбалась. Китаец погрузился в свой планшет, индиец активно обсуждал что-то с запахнувшимся в оранжевую тогу президентом Африканского союза. На дальнем от Дениса краю кучковались арабы в недавно вошедших в моду серебристых гутрах. Саудит поймал взгляд Дениса и искательно улыбнулся.
На вчерашних выборах председателя Мирового Совета королевство Аравия отдало свой голос за Джейн Маккейн, президента США, но ситуация сложилась не в ее пользу. Когда Китай и Индия проголосовали за него, Дениса Снегова, предстоятеля Российского Союза, исход стал предрешенным, и даже британский премьер сориентировался на лету и присовокупил свой голос к общему хору. Теперь саудит чувствовал себя неуютно, и Денис вполне разделял его опасения.
Время шло, председатель Мирового совета не проронил ни слова, и разговоры за столом постепенно смолкали, молчание сгущалось и становилось ватным, давящим.
Наконец входная панель скользнула вправо, и американка вошла. Сильно прихрамывая, опираясь на старомодную палку из морёного дуба, Джейн неторопливо проследовала на своё место под взглядами собравшихся. Усевшись, она сцепила руки в замок и, ни слова не говоря, откинулась на спинку кресла.
Что-что, а оттягивать на себя внимание мы умеем, подумал Денис. Выждал несколько секунд и тяжело произнес:
– Вы опоздали.
Пожилая негритянка сделала неопределенный жест руками – дескать, ну так получилось, что уж теперь. Денис прямо смотрел ей в лицо, но ответом была только рассеянная полуулыбка. Взгляда она не отводила, но смотрела ему куда-то в район переносицы.
По долгу службы Денис Снегов очень многое знал о Джейн Маккейн. И девяносто процентов этой информации ему активно не нравилось. Пожилая хромая негритянка-лесбиянка, образ можно было бы счесть анекдотическим, но Денису отлично было известно, какой жестокий и беспощадный аналитический ум скрывается за ее обманчиво-расслабленно блуждающими зрачками. В политике невозможно оставить свои ладони чистыми, но виртуальные руки Джейн были в крови и грязи по самые плечи. И, конечно, Денис предпочел бы не иметь с ней никаких дел.
Но – делай то, что можешь, с тем, что имеешь, там, где ты есть.
– Опоздание – это неуважение к Совету, – обронил он, – и при повторе будет иметь последствия.
Джейн моргнула.
– Я сожалею, – легко произнесла она по-английски. Визор в правом глазу Дениса, как и у всех в зале, отобразил перевод, транслятор механическим женским голосом шепнул его в правое ухо.
Черта лысого ты сожалеешь, подумал Денис. Сожалеешь не больше, чем гаджет, который только что перевел твои слова с местного наречия на общепринятый для общения в мире русский. Но вслух произнес:
– Итак, повестка дня…
Говорили о многом, в основном о повсеместном внедрении минимальных жизненных и образовательных стандартов, выравнивании планетарного уровня жизни, о переброске ресурсов в Африку, освоении близлежащих планет, развитии лунных городов и обеспечении бесперебойных поставок с Луны гелия-3.
– В настоящий момент поставки лунного гелия-3 на Землю осуществляют шесть гелиевых танкеров. Три наших, один немецкий и два американских, – продолжал Денис, – есть предложение, учитывая высокие энергетические потребности Африки, передавать им треть привозимого гелия.
Немец кивнул. Американка фыркнула.
– У них есть нефть, – протянула она, – пусть жгут.
Денис усмехнулся.
– Чувствую себя очень странно, озвучивая прописные истины, – сказал он, – но при термоядерном синтезе, при вступлении в реакцию одной тонны гелия-3, высвобождается энергия, эквивалентная сгоранию пятнадцати миллионов тонн нефти. Не говоря уже об экологическом и иных аспектах.
– Мы не считаем данное предложение ни целесообразным, ни справедливым, – отрезала Джейн.
– Справедливым? – переспросил Денис, борясь с закипающей внутри яростью, – справедливым…
– Воздух!! – страшно заорал Сашка, и они бросились к окопам. Едва Денис успел спрыгнуть вниз, как в палящем африканском небе пронеслись две тени, а потом сверху обрушилась смерть. Мир тряхнуло, Дениса приложило о бруствер и опрокинуло навзничь. О бронестекло шлема шлепнулась и отлетела, оставив размазанный кровавый след, чья-то кисть без двух пальцев. Шатаясь, он встал. В ушах звенело. Разинув в беззвучном крике рты, его товарищи стреляли вслед теням из ручных лучеметов, но расстояние было слишком велико. Денис хотел сказать, что стойте, не тратьте заряд зря, но тут увидел, что осталось от Сашки, и на глаза упала кровавая пелена. Столкнув с ложемента тело наводчика, Денис сел за спаренный зенитный лучемет и крутанулся навстречу двум возвращающимся машинам. Мощность – на максимум. Проклятье, кровь заливает левый глаз. Перекрестье прицела – на пять корпусов вперед. Давайте, чуть поближе…
– Скажите, миссис Маккейн, – ровным голосом произнес он, – а вы считаете справедливой, например, вашу интервенцию в Конго в две тысячи семидесятом?
Джейн приподняла бровь.
– Нашу миротворческую операцию, вы имеете в виду?
Денис посмотрел на свои ладони, с пальцами, согнутыми, словно они всё еще сжимали гашетку зенитного лучемета, и заставил себя расслабиться. Она знает, что я был там, подумал он. А я знаю, что она знает, и так далее.
– Один великий русский писатель в двадцатом веке сказал, что если ради идеала приходится делать подлости, то цена этому идеалу – дерьмо. Почему вы, американцы, всегда убивали якобы ради мира?
– Позвольте…
– Не позволю, – жестко сказал Денис, – больше не позволю. Никто больше не посмеет напасть на суверенную страну по надуманному поводу. Собственно, и стран скоро не останется как таковых. Никто больше не будет бомбить города и убивать сотни тысяч ни в чем не повинных людей просто потому, что захотелось взять территорию под контроль и качать ресурсы. Никогда больше не будет так, что в одном регионе планеты люди миллионами убивают друг друга и гибнут от голода, а в другом – закапывают еду бульдозерами и выменивают у первых золото за тушенку. Хватит. Детство человечества закончилось.
Джейн улыбалась, но глаза ее излучали ненависть.
– Мистер Снегофф, – нараспев произнесла она по-русски, – конечно, сейчас ваш Союз является монополистом в части владения технологией использования так называемых волновых роботов и диктует всему миру свою волю. Но вы ведь не полагаете, что так будет продолжаться вечно?
Старая лиса права, подумал Денис. Рано или поздно они украдут технологию или сами изобретут ее. И тогда…
– Ничто не вечно, – сказал Денис, – и мне известны ваши усилия в данном направлении. Однако, заметьте, что целью наших волновых роботов, которые пять лет назад превратили весь американский оружейный плутоний в стоящих на боевом дежурстве ракетах в свинец, являлся только металл. У нас же есть данные о том, что вы ведете исследования в направлении устойчивых волновых структур, способных разрушать органику.
За столом поднялся ропот. Улыбка Джейн заледенела.
– С возмущением отвергаем это чудовищное обвинение. Какие ваши доказательства?
– Будут доказательства, – пообещал Денис, – но я бы вас предостерег от подобных экспериментов. Видите ли, волновые роботы, разрушающие органику – это ничуть не менее чудовищно, чем химическое или бактериологическое оружие. Или, скажем, нейтронная бомба. И отношение Мирового Совета к подобным исследованиям совершенно однозначное. Мы будем им противодействовать. Всеми способами.
Члены Совета кивали, даже британец. Маккейн молчала.
– Также на вашем месте, – продолжал Денис, – я воздержался бы от попыток снарядить новые носители плутонием. Технологический прорыв последних лет, реакторы на гелии-3, раз и навсегда победившие энергетический кризис, основание трёх баз на Марсе, бурный рост лунных городов – всё это обусловлено тем, что стало возможным направить военные расходы на науку, космос и социальные нужды. С кем вы собираетесь воевать? Понимаете, вы мыслите архаичными категориями. Давно пора расширить свое сознание до планетарного масштаба.
– Мы отрицаем…
– Иногда я думаю, – перебил ее Денис, – что было бы, если история пошла по другому пути? Если бы в конце двадцатого века вам удалось разрушить Советский Союз, как вы это задумывали, привычно развязать третью мировую, решить за ее счет все свои финансовые вопросы, снова поменять свою тушенку на золото, как во время второй мировой, собрать у себя лучшие умы со всего мира? При одной мысли, если честно, мороз по коже. Но мы тогда выстояли. Выстоим и сейчас. Кто к нам с мечом придет – тот от меча и погибнет. Знаете эту цитату?
Джейн прикрыла глаза.
– Замените «меч» на «волновые роботы» и получите актуальную версию, – устало закончил Денис.
Неожиданно наушник зашептал председателю Мирового Совета в ухо, информация дублировалась в визире крупными красными буквами. Новость была такой силы, что Денис выпрямился в кресле, не совладав с лицом, привлекая всеобщее внимание. Джейн судорожно вцепилась в свою палку, ее правый зрачок метался как бешеный – она тоже явно считывала с визира срочный рапорт.
– Дамы и господа, – изменившимся голосом произнес Денис, – позвольте представить вам чрезвычайного и полномочного посла Галактической Федерации.
Входная панель под воздействием непреодолимой силы обрушилась внутрь помещения, и в зал Совета вплыла, паря над полом, высокая фигура в развевающемся фиолетовом одеянии. Над двумя парами рук, сложенных на груди, красовался крупный череп, покрытый зеленой чешуей. Выделялись огромные чёрные глаза без зрачков.
– Приветствую. Вас. От имени. Галактической. Федерации, – прозвучало в наушниках всех присутствующих, – Мы. Давно. Наблюдаем. За вами. Теперь. У вас. Единое. Планетарное. Руководство. Что делает. Контакт. Возможным. Кто. Старший. С кем. Говорить?
– Со мной, – хрипло сказал Денис Снегов, вставая, – говорить со мной.
г. Челябинск
Владимир Софиенко
ПОЗЫВНОЙ "АМЕРИКА"
Всплеск. Круг на воде ширился, нарушая хрупкость отражённой реальности. Следом за ним – второй, третий… Белый войлок кучевых облаков, проплывавших в небесной синеве, вдруг исказился, изогнулось и небо, закачалось, как лодочка на волне. Пролетев ещё немного, плоский камушек опять оттолкнулся от поверхности реки, совершил очередной прыжок и, будто споткнувшись, пошёл ко дну. Встревоженная стрекоза, сверкнув крылышками, сорвалась со стебля осоки и умчалась прочь.
Этим мартовским утром, ещё не вобравшим в себя тепло щедрого южного солнца, на улице было особенно свежо, пахло молодой листвой; в прозрачном воздухе, ожившем жужжанием мух и пчёл, витала безотчётная хмельная радость пробудившейся ото сна земли.
– Деда, ты видел? Мой камень три прыжка сделал! А ты так умеешь?
Мальчуган лет семи забежал на веранду, где в кресле-качалке сидел старик, укрытый клетчатым пледом. Мальчик опустился на корточки и ткнулся лицом в колени деда, чем спугнул большого шмеля, танцующего над красным шерстяным квадратом. Жужжа, шмель барражировал ещё некоторое время над клетчатым полотном, потом улетел. Проводив задумчивым взглядом шмеля, старик посмотрел на мальчугана: морщинистое лицо его посветлело, и сам он, казалось, стал моложе.
– Нет, Егорка, я не могу так, как ты, – улыбнулся дед. Он опустил на рыжую макушку сухонькую, без мизинца ладонь, ласково потрепал непослушные вихры правнука. – Раньше мог, а теперь уже силы не те.
– Раньше – это когда был на войне? – Егорка пытливо уставился на прадеда: тот нахмурился, бескровное лицо вытянулось.
Мальчик любил слушать дедовы рассказы о войне. Из них он знал, что у каждого ополченца был свой позывной. С прадедом плечом к плечу сражались его друзья со странными и даже немного смешными прозвищами. Были среди героев тех историй и «Чапай», и «Ташкент», и «Весёлый». Все они погибли на братоубийственной войне. Вот только прадед не признавался, какой позывной был у него самого – вечно откладывал до другого раза.
Сейчас, затаив дыхание, внук ждал очередную историю.
– Помнишь, ты обещал рассказать, как попал под бомбу, – подсказал Егорка, поглядывая на увечную руку старика.
Втайне мальчик надеялся, что сегодня прадедушка раскроет свой позывной. Он давно для себя решил: когда вырастет, станет военным, как все мужчины в их большой семье, и непременно возьмёт для себя этот позывной.
– Егорка, оставь прадедушку в покое! Сегодня у него трудный и ответственный день! – Из дома на веранду вышла пожилая женщина в белом брючном костюме.
Правильные черты лица её ещё хранили былую красоту, собранные на затылке волосы были аккуратно уложены. Несмотря на строгость костюма, она выглядела празднично: жакет украшал бант из георгиевской ленты и маленький бутон розы.
– Сегодня прадедушку с Днём Освобождения будет поздравлять Президент! – сказала женщина, подходя к креслу-качалке.
От изумления и восторга у мальчугана расширились глаза. Он шмыгнул носом.
– Неужели сам Президент?! Он что, сюда приедет, к нам?! Да, бабушка?
– Нет, к нам не приедет, – улыбнулась она. – Жителей города Миллиона Роз он поздравит по национальной сети. Но первой поздравлю нашего героя я. С праздником тебя, папа! – склонившись к старику, женщина обняла его за шею и поцеловала в щёку.
– Ура! – радостно крикнул Егорка.
Он сбежал со ступенек веранды к речке, схватил увесистый камень и далеко закинул его в воду. Камень громко булькнул, пустил сердитые круги по воде.
– Спасибо, доченька… Спасибо, Лизонька, – отец благодарно коснулся её руки.
– Я так рада, что тебе стало лучше, – сказала она. – К празднику нагладила твой парадный китель. А ещё, пока ты болел, из военкомата передали медаль. Вот гляди, на ней изображён аэропорт.
Лиза вложила в ладонь отца красную велюровую коробочку. Внутри была серебряная медаль. На лицевой стороне её, в верхней части круга, – государственная символика, в центре – очертания руин терминала, диспетчерской вышки и надпись: «Шестьдесят лет со дня Освобождения».
Напрягая глаза, старик внимательно разглядывал детали изображения. Да, всё именно так, как запомнилось ему.
…Мины сыпались на двор монастыря одна за другой. На брусчатке после взрывов оставались круги похожие на те, что расходятся по водной глади, стоит запустить в неё камешком.
– Монастырь, приём! Ответь «девятке»! Монастырь, приём! – шипя, требовала рация.
На полу под крупными кусками штукатурки неподвижно лежал ополченец. Где-то совсем рядом за стеной раздался оглушительный взрыв. Стены трёхэтажного здания вздрогнули. С потолка снова посыпалась штукатурка. Солдат застонал, пошевелился. Ещё один снаряд попал в здание, заскрипели балки перекрытия, заскрежетали оголённой арматурой. Где-то с грохотом обрушилась то ли стена, а может, лестничный пролёт. Сознание вернулось к раненому. Рука его легла на нагрудный карман, повозившись, он всё же вытащил рацию. Непослушные пальцы на ощупь искали кнопку, чтобы ответить. Каждое движение давалось человеку с большим трудом. Казалось, боль заполнила всё тело. Рация настойчиво вызывала монастырь: требовала, кричала, ругалась. Наконец, пальцы справились: раздался характерный слабый щелчок.
– «Девятка», приём! «Америка» на связи!
Собственный голос, непривычно хриплый, надломленный, показался раненому чужим, будто кто-то другой назвался его позывным. Прикусив губу, чтобы не застонать от боли, ополченец сумел приподняться на руках, затем, чуть двинувшись, привалился спиной к кирпичной кладке стены. Огляделся: он находился в длинном коридоре. Сильно пахло гарью, нос и рот забила едкая пыль. Теперь в положении сидя боль сосредоточилась где-то слева, захватив весь бок и руку. В памяти всплыло то, что случилось до ранения.
Отряд, в котором служил Сергей Березин, он же «Америка», входил в тактическую группу «Суть времени» и нёс боевое дежурство в полуразрушенном монастыре, недалеко от нового терминала аэропорта. «Суть времени» удерживала сам монастырь и посёлок Весёлое. После интенсивных боёв и перехода аэропорта под полный контроль ополченцев наступило перемирие. По крайней мере, так они считали, ведь на перемирие согласилась вражеская сторона, был объявлен день тишины. Многим ополченцам тогда удалось на короткое время вернуться в город Миллиона Роз, навестить свои семьи. На передовой остались нести боевое дежурство лишь небольшие отряды. Именно в тот день противник открыл ураганный огонь по позициям ополченцев, двинули вражеская бронетехника, пехота. А на пути у них стоял женский монастырь, келья настоятельницы – «двойка» и трёхэтажный монашеский корпус – «трёшка». Здесь отряд из девяти ополченцев и принял бой. Когда от обрушенной башни, кем-то метко прозванной «пеньком», выдвинулась вражеская бронетехника, командир отряда приказал рассредоточиться по корпусу. На втором этаже «Америку» оглушило, и он потерял сознание.
– «Америка», докладывай обстановку, приём! – облегчённо вздохнув, приказала рация.
– У нас перемирие! – ухмыльнулся «Америка». – Удерживаем «трёшку».
Краем глаза он заметил тень: в проёме появился неясная фигура. Враг?! Отложив рацию, не сводя глаз с силуэта, ополченец нащупал возле себя СВД[1], резким движением закинул винтовку на ноги, клацнул затвором.
– Спокойно, Серый, это я – Андрей. У меня рация накрылась. Осколками посекло, чудом жив остался. Ты как? – Под берцами «Ташкента» хрустел битый кирпич, шоркалась и ломалась обвалившаяся штукатурка.
Березин молча протянул рацию командиру отряда. Тот, окинув Сергея взглядом, присел рядом.
Рация шуршала динамиком. На той стороне снова требовали доложить обстановку.
– Я «Ташкент»! – наконец, командир ответил. – Докладываю! От «пенька» идут два танка и два БМП[2]. Нас утюжат «Градами»[3] и сто двадцатыми. Два «Гнома»[4] накрылись, «Утёс»[5] разбит прямым попаданием. Осталось лёгкое стрелковое вооружение и «Мухи»[6]. Потерь в личном составе нет. Ждём подкрепление. Поддержите огнём. «Девятка», приём!
– Поддержать огнём не можем! Не дайте танкам прорваться в город, держите «трёшку»! Вышлем подкрепление при первой возможности, приём!
– Есть – держать «трёшку»! – Прервав вызов, «Ташкент» на правах командира сунул рацию к себе в карман.
– Слыхал, брат? Надо держать «трёшку», а ты развалился тут! – он подмигнул, на чёрном от копоти лице сверкнула белозубая улыбка. «Ташкент» поднял с пола каску и нахлобучил «Америке» на голову. – Сильно тебя? – командир кивнул на окровавленную руку Березина.
– Чем это меня так шарахнуло? – «Америка» тоже разглядывал рану – мизинца как не бывало.
– Танк. Прямое попадание, – мрачно пошутил «Ташкент» и крикнул: – «Весёлый», «Карась», ко мне!
Снова ударила вражеская артиллерия. Здание вздрогнуло, закачалось. В коридор вбежали бойцы.
– Парни, тут Серого зацепило. У кого гемостатик? Обработайте рану.
– …Папа, просыпайся! – Лиза осторожно потрепала по плечу задремавшего на веранде отца: – Медсестра пришла делать укол. Пойдём в дом.
– Да я ведь и не сплю, – старик открыл глаза.
– Не обманывай, – Лиза наклонилась к нему, дотронулась до отцовых ладоней. – У-у, руки совсем холодные! Давай я согрею, – погладила замёрзшие пальцы. – Папа… – начала она, в голосе слышалось некоторое смущение.
– А? Ты хочешь что-то сказать? Ну, говори? – старик заглянул в лицо дочери.
‑Так… Ничего особенного, – Лиза пожала плечами, – просто ты стонал во сне. Я волновалась…
– Привиделось что-то, – нарочито бодро ответил отец. – Говорю же: я прекрасно себя чувствую. – Он ласково смотрел на дочь, пригладил прядь на её голове и спохватился:– А где гости? Лёшку нашего отпустили с заставы? – вспомнил о внуке.
– Гости уже в доме. Просто мы не хотели беспокоить тебя. А Лёша отмарширует на параде и к нам присоединится – никуда не денется, – потом Лиза добавила о муже: – Жаль, Антона не отпустили: дежурство у него. – Она ещё раз, словно выискивая признаки плохого самочувствия, всмотрелась в лицо отца.
– Да не беспокойся ты. Всё хорошо, – ради шутки старый солдат сделал строгое лицо и по-командирски приказал: – Веди гостей!
– Пап, давай после укола, а? Пойдём в твою комнату, – улыбнулась дочь.
I Далее