Глава 1
– Зы-здрасьте! – Голос дернулся от внезапно напавшей на меня икоты.
– Здрасьте! Отдел кадров. Слушаю вас.
– К вы-ам дозировщики требуются, да? – Я глубоко вдохнула и замерла в ожидании. Икота-икота...
– Нет, не требуются. Вакансия закрыта. Через месяц звоните!
– По-онятно, – Нужно было закончить вызов. Колбасная витрина источала едкий аромат глутамата натрия. Я икала.
– Ой, подождите! Как вас зовут? – Телефонная трубка завибрировала торопливым женским сопрано.
– Надя!
– Надя! Надежда, значит! Знаете, у нас много новых сотрудников принято. Может, кто-то передумает работать? Мало ли? Работа сложная. Только такой вариант имеется. Могу записать ваш телефон и перезвонить, если нужно?
– Записыывайте! – я проикала свой сотовый.
– Все! Записала! До свидания!
– До свы-идания! – Нажав на красную кнопку, я бросила телефон на колбасную витрину. На темном экране высветилось: «время вызова – 1М:56С». Почти две минуты. Две бесполезные минуты жизни.
Входные двери «Гастронома» открылись и с грохотом закрылись. Снова открылись и снова грохнули. Еще раз. И еще раз. Кто-то настойчиво пытался зайти в продуктовый магазин, где я работала продавцом. В это плотное, тяжелое от мороза утро каждый покупатель был эксклюзивным.
Дверная пружина в очередной раз заскрипела от натуги, и в магазин, преодолевая серьезное препятствие в виде пластикового порожка, спотыкаясь об этот порожек, зашел дядя Коля. Сделал пару шагов и упал на колени. Он еле дышал.
– Во-водки бы! Надь! А? – спросил он тихо. – Ыыпить!
Я застыла от неожиданности. Дядя Коля был постоянным и скромным покупателем – одиноким пенсионером, проживающим в соседнем доме. Его жена, Валентина, буквально сгорела от рака поджелудочной железы, дети уехали в другой город и баловали отца только скупыми телефонными звонками. Оставшись в одиночестве, дядя Коля растерялся. Он все так же подкармливал воробьев, помогал соседкам-старушкам с заменой розеток, но жить без Валентины не мог – не знал как. Не умел приспособиться. В последнее время он все чаще и чаще заходил в маленький «Гастроном» за беленькой и за хлебом. «Выпью, Надь, и как будто легче на душе, как говорится. Понимаешь?».
– Налей, а? Хррр... – дядя Коля захрипел и закашлялся.
Я вышла из-за прилавка и присела на корточки возле дяди Коли.
– Дядя Коля! Ты много выпил. На улице мороз, а ты без шапки, – я попыталась поднять дядя Колю. – Вставай, дядь Коль! Молока тебе налью сейчас! Вставай и иди домой!
– А зачем? Домой? – дядя Коля посмотрел измученными глазами и попытался привстать с пола. – Что там? А? Дома? Хррр...
Он закашлялся.
– У всех январь. Елки-шмолки, понимаешь. Салаты, пфу! Фонарики мигают. А мне что? Зачем январь одинокому? С кем хороводы плясать, как грится? – он всхлипнул.
– Надежда! Имя-то у тя какое – Надежда! – продолжал дядя Коля, впиваясь мне в лицо пронзительным и протяжным взглядом. Я знала этот взгляд – живого покойника. Он до сих пор звенел тоскливой пустотой где-то в межреберном пространстве и никак не успокаивался. Так когда-то смотрел отец.
– Я к Вальке хочу! И в горе, понимаешь? – Он опрокинул голову и упал на пол – отключился. Может умер.
Мне необходимо было что-то сделать: проверить пульс у дяди Коли, вызвать «скорую помощь», полицию, выбежать на улицу с истошным криком «Помогите!», махая руками и пугая прохожих – нужно было.
Я встала, прошла на кассу, нажала кнопку быстрого реагирования и упала на пустой ящик из-под пива, прикрытый старым одеяльцем.
Минуты через две приехали представители охранного предприятия «Сибирские медведи» – два суровых бронированных парня в черных шапках и с автоматами.
– Это кто здесь лежит? – Один из них, бородатый, ткнул дядю Колю носком ботинка в бок. – Живой хоть?
– Не знаю. Проверьте. Может, «Скорую» нужно вызвать?
– Дак и вызвала бы! Что сопли-то мотаешь-стоишь? Он буянил, что ли? – говоривший со мной парень, уперев руки в бока. – Вызывай ноль три, Корявый! Понаберут, елки-палки, ворон!
– Я одна в магазине! У меня нет возможности обслуживать покупателей и одновременно разбираться с ними! Вообще-то, ваша служба для этого и нужна! – я смотрела на единственную сторублевую купюру, лежащую в кассе.
– Разберемся! Водицы пробей мне, негазированной! Полтораху!
Корявый нащупал пульс на руке дяди Коли и стал набирать цифры на телефоне.
– Але! Скорая? Тут ваш клиент в магазине валяется. Кто-кто? Бронь в пальто! Пультовая охрана! Нас вызвали – мы приехали! А он лежит!
Я достала с нижней полки полуторалитровую бутылку негазированной воды.
– По безналу чирикни! – Второй пытался поднять дядю Колю. – Ну и тяжелый старикашка!
Культурный словесный «безнал» не заполнить напыщенным камуфляжным обмундированием. Это существенная брешь в человеческом облике. А вот дядя Коля интересно разговаривал. По-русски. С душой.
Через двадцать минут приехала бригада «скорой помощи» и забрала дядю Колю в больницу. Я вышла в подсобную пристройку, чтобы не провожать покупателя.
Двери снова открылись, и на пороге магазина появилась баба Маша.
– Привет-букет!
Это было ее фирменное приветствие. Утренний поход в магазин баба Маша считала пробежкой с пользой – и прошлась с утра, и продукты купила.
Каждый человек, приходящий в магазин, отмечался для меня определенным продуктовым набором, отпечатанным сканером. И, складывая выбранный набор в пакет, я как будто упаковывала один-два-три дня съестного быта этого человека, его ближайшую перспективу. Набор бабы Маши включал свежее молоко, кефир, буханку черного хлеба и плюшку «Московскую». Лишнего она не могла себе позволить приобрести в «Гастрономе».
– Здравствуйте, баб Маш!
Баба Маша в оренбургском платке была, пожалуй, единственной старушкой в этом торговом пространстве, которая никогда не жаловалась на цены, на жизнь, на детей, на внуков. Никогда не вспоминала Сталина и советскую власть. Этим она мне очень нравилась. Многие покупатели приходили в «Гастроном» как на исповедь.
– Надя, кефира не надо! Только молока и хлеба сегодня! В сумку положи, будь любезна, – баба Маша протянула мне свою любимую сумку с аленьким цветком на кармашке и продолжила: – Вчера сходила в библиотеку – в нашу, которая здесь, на горе-то, и взяла детективы про этого сыщика. Ой, ну как же его зовут-то? А? Надь? Забыла.
Она закрыла глаза и кончиками пальцев начала пощипывать лоб, как будто заряжала чем-то резервуары памяти.
– Пуаро, баб Маш? – я улыбнулась.
Для бабы Маши очень важно было все помнить, потому что, забыв какую-то деталь из происходящей жизни вокруг, она покорилась бы времени.
– Агаты Кристи?
– Да! Он самый! Но каков архаровец-то, да? Надь? Ты читала?
– Начинала читать, баб Маш. Давно. На литфаке. На первом курсе еще-ы, – я снова икнула.
Мне не хотелось признаваться этой милой старушке, которая, несмотря на проблемы со зрением, с таким размахом поглощала упущенные когда-то шедевры мировой литературы, и, именно во мне нашла толкового соратника, по ее словам, – признаваться в том, что ни один начатый детектив Агаты Кристи я так и не смогла дочитать до конца. И хорошую книгу не читала давно, хотя периодически заглядывала в книжный магазин. Ритуально. Раз в три месяца.
– Баба Маша! Хлеб вчера привозили! Свежего нет пока, – я с совестливым сожалением посмотрела на оренбургский платок. Всем известный бельгиец давно провел новое расследование, и бабе Маше важно было проследить за действиями этого виртуоза. – И молоко тоже вчера привозили!
– Как так, Надя? Время – десять тридцать? Что случилось? – Она заговорщически подняла полинявшую редкую бровь и чуть наклонилась ко мне через прилавок, как будто собиралась узнать очередную тайну для великого Пуаро. У этой милой старушки проявлялась особая тяга к познаниям любого рода. – И скорая с утра стояла? Возле вас, вроде?
– Не знаю, почему не везут! Я же одна пока, баб Маш! Заведующая будет позже, – я театрально развела руками. Самый понятный и популяризированный жест в России, который снимает с тебя всякую ответственность за происходящее. – А скорая за дядей Колей приезжала. Упал он тут у меня.
– Это Валькин, что ли? – Баба Маша собиралась выйти, но резко притормозила.
– Да! Он! Скучает по супруге. Тяжело ему одному. Как-никак, сорок три года вместе прожили ведь. Целая жизнь.
– А тебе? – лоб бабы Маши разгладился.
– Что – мне? – я растерялась.
– Легко? Тебе? – баба Маша смотрела на меня в упор. – Мне? Легко? Муж двадцать три года назад в шахте погиб! Засыпало. Сын в аварии ноги потерял. Обе! Не смог оклематься – покончил собой! Легко, Надя? – Ни один мускул не дрогнул на ее лице. – У каждого свое испытание. Дорога-то жизни совсем асфальтом незакатанная. Ни для кого. У тебя – своя кочка. У меня – своя ямка. А у кого-то и горы сплошные. Жить надо, Надя! Жить! Несмотря ни на что! А за молоком приду! В двенадцать! Ты уж отложи, пожалуйста! Будь любезна!
Баба Маша развернулась и решительно вышла из магазина.
***
Мой рабочий день продолжался. Заведующая позвонила, предупредив, что задержится на еженедельном собрании в головном офисе, и перспектива утреннего одиночества порадовала меня.
Все утро я на автомате здоровалась с покупателями, сдавала сдачу, закрывала дыры в витринах, протирала полки, принимала товар, расписывалась в накладных, считала глазированные сырки, клеила ценники на колбасу – все бесполезно. Мысли, как ершик, скользящий по стеклянной банке, крутились в голове и не давали покоя.
– Привет! – Андрей позвонил около одиннадцати.
– Привет!
– Чет я не слышал, как ты ушла сегодня? Че? Звонила? – Голос у него был сонный. Видимо, он только что проснулся.
– Куда позвонила? На завод?
– Ну да! А куда еще-то? – Он раздражался.
– Звонила. Не надо пока дозировщиков.
– Ммм... Ясно. Ладно, давай! До вечера! Расскажешь потом!
– Давай!
Андрей недавно устроился работать слесарем на газоочистку металлургического завода – мать посодействовала. Долго ходила к начальнику газоочистки за этой вакансией. Сама она двадцать лет работала в шихтовом отделении производственного цеха и даже не рассматривала для сына других вариантов.
– У тебя даже образования соответствующего нет! Ты же ничего не умеешь?! Ты не слесарь, ты – монтажник! Найди себе работу по специальности! – я приводила последний довод.
– А там и не обязательно металлургическое образование, любое образование – впрок. Лишь бы было. В процессе всему научится, если вникать будет. Главное – старание и усердие, ответственность и исполнительность, – Тамара Валентиновна умела быть убедительной, настойчивой и решительной, когда речь шла об Андрюше.
С новой работы Андрей возвращался довольный – до краев наполненный новыми эмоциями.
– В заводскую столовую ходил седня! На сто рублей поесть можно! А сорок-то завод оплачивает! Прикинь? Не от пуза, конечно, наелся, но червячок – нормально. Успокоился! А еще молоко же дают там! За вредность!
Вчера он весь вечер настраивался на важный разговор. Он не играл в компьютер. Не пил кофе. Пиво. Он кругами ходил из угла в угол и бросал на меня косые взгляды. Он даже пол помыл и цветы полил. К комнатным растениям он испытывал особую любовь. Нежную и нудную. Все его фикусы постоянно переезжали с нами из одной съемной квартиры в другую.
– Андрей! Да что случилось-то?
– Мамка звонила седня. На завод дозировщики требуются, говорит. Ну, которые дозируют материалы в печь. Ты позвонила бы завтра на завод? Узнала?
– Для кого... узнать? – Я в недоумении посмотрела на Андрея.
– Для себя! Для кого еще-то? – Он присел ко мне на диван, где я, удобно расположившись, пролистывала Ремарка.
Книга, купленная на этой неделе, еще пахла типографией, сырой древесиной и тайной. Эти запахи погружали меня в мир, в мой одинокий мир, до краев наполненный прочитанными, практически прожитыми событиями, в который я никого не пускала. Сегодня я не читала – я вдыхала ее, аккуратно перелистывая страницы, рассматривая слова.
– Не хочу на завод идти! – Я отрицательно помотала головой. – Я в школу планирую осенью. Как раз новый учебный год начнется. Зачем мне завод, когда у меня диплом специалиста пылится в ящике?
Я закрыла лицо книжным разворотом, чтобы вдохнуть книгу до конца, чтобы впитать в себя каждое слово.
– Да успеешь ты еще в школу свою! – Андрей подпрыгнул с дивана и перешел на крик. – Какая там зарплата? Никакая! А нам с тобой жилье надо! Свое что-то! Не будем же мы по съемкам постоянно болтаться! Уже пора и подумать!
Я отложила книгу и молча посмотрела на старый ковер, прикрывавший цветные доски. Съемные квартиры всегда пустые и печальные – при любой обстановке. Мысли о собственном жилье постоянно елозили по съемной квартире.
– Надя! Это же ненадолго! Школа-то не убежит никуда! Успеешь! Диплом ведь не имеет срока годности!
– Имеет, – мой голос громко задрожал. – Срок годности все имеет. Все! Даже человек! Годности, давности! Три года! Три года квалификация будет! А потом – все! Шесть напрасно потраченных лет! Зачем мне завод? Первое время, да – небольшая зарплата в школе! В магазине – тоже небольшая! Живем же как-то? Не голодаем!
– В твоей школе зарплата меньше, чем у продавца в магазине! Проклятый это труд! Нервы! Тетради вечные! Будешь, как мышь очкастая, – вся в больших линзах и пальцы в красной пасте! Сгорбатишься! Купишь себе жилет из верблюжьей шерсти. Чтоб в спину не дуло. У нас такая по географии была! – Андрей улыбнулся. – Ты подумай! Мм?..
***
Морозное утро лениво просачивалось в день, неохотно прощаясь с серой копотью, покрывающей промышленный город. Новогодние гирлянды тускнели в набирающем силу дневном свете. Мороз все еще люто управлял человеческими потребностями – покупателей практически не было.
Я сидела на том же ящике из-под пива и бесцельно играла на телефоне в «шарики – три в ряд». Проиграла – начала заново. Необходимое условие для полноценной взрослой жизни – это обязательно наиграться в детском возрасте. В «войнушку», в «больничку», в «кубики-рубики», в «дочки-матери», в «начальников». Иначе, набирая годы, ты не прекратишь играть и будешь везде искать себе роль. Каждый раз новую. Будешь постоянным имитатором. GAME OVER – всегда неожиданный. Перезагрузить жизненный файл или пройти заново определенный этап жизни невозможно. Поэтому я перезагружала «шарики».
В служебную дверь раздался уверенный стук – заведующая магазином вернулась с собрания. Елена Николаевна – в красной помаде, в песцовой шапке, в норковой шубе, воротник которой она подвязала шарфом цвета бордо, походила на хлебную или молочную барыню. На это бордо легли щеки Елены Николаевны, как неотъемлемый и изрядно подмерзший аксессуар, сливающийся с ним.
Я улыбнулась. Мне редко приходилось наблюдать столь полное соответствие лица и профессии.
– Морозно на улице! Бр-р-р! Я даже водолазку шерстяную сегодня напялила, все равно пробирает до костей прямо! – Елена Николаевна, на ходу разматывая бордо, подошла к зеркалу, расположенному на двери туалетной комнаты, и попыталась реанимировать щеки, хлопая по ним ладошками. Получалась у нее это презабавно.
– Доброе утро, Надежда!
Надежда! Я испытывала крайнюю степень смущения, когда меня называли полным именем – я предпочитала его уменьшительные формы. Мое собственное имя ассоциировалось со святыми сестрами с иконы: Верою и Любовью.
В детстве, которое прошло в поселке городского типа, стараниями отца Сергия новая церковь явилась чудесным и мощным украшением обрывистого холма. Иконы с ликами, черты которых я слабо различала, потому что все они были с чистейшим оттенком смиренного величия – именно оттенок объединял эти образа – больше всего притягивали мой взгляд. А еще там нестерпимо и вечно благоухал ладан.
Я не ставила свечи. Не читала молитвы. Неохотно скрещивала пальцы, считая это вычурным и пошлым ритуалом – поклон. Но я с благоговением смотрела на святые лики, впитывая их в свою память. Тогда иконопись казалась мне подлинным искусством – холодным, спокойным, торжественным. Альтернативы в поселке, кроме как книжных иллюстраций, не было никакой. Я трепетала в молчании, не смея выразить свой душевный восторг. Это были самые спокойные минуты моей жизни.
Особенно притягивала мой взор икона Веры, Надежды и Любови с их матерью Софьей-мученицей. В названии иконы я прочитывала свое имя. И это для меня что-то значило. На Надежду я не смотрела – я была ею. Вера, высокая и умная, находилась всегда справа от матери, и, наверное, именно тогда я ей поверила.
С тех самых пор она, конечно, изменила свой имидж – она переоделась. Вера заменила нимб элегантной широкополой шляпой с неизменной вуалью, всегда светлой и опущенной; элегантный брючный костюм, застегнутый на все пуговицы, подчеркивающий ее хрупкость, и обязательный собранный дорожный ридикюль синего цвета в левой руке.
Последнее время она все чаще и чаще переодевалась. Моя Вера становилась вероломной. Это стало как хобби для нее. Креста, который она держала в правой руке на иконе, уже не было – его заменили часы классического стиля, на кожаном ремешке, которые показывали время. Мое время.
Любовь же так и осталась простоволосой, болезненной девчонкой в хлопчатом сарафанчике с босыми ногами. Но! У нее появилось редкое увлечение – икебана. Причем все ее икебаны оказывались пресными и скудными.
***
– Надежда! Время-то – обедать пора! Давай хоть чайку с тобой выпьем? Я-то совсем проголодалась! Столько времени сидели там! Выслушивали! И ведь одно и то же! Каждый понедельник! Бублик, что ли, скушать? Хлебный привоз уже был сегодня? Надежда?
– Да. На завтра хлеб не заказывайте! Два вчерашних лотка еще не продали.
– Надо же! – Елена Николаевна начинала подготовку к рабочей смене: зевала во весь рот и с удовольствием. – Ты поставила чайник, Надежда?
– Да!
Я сидела на корточках, спиной подперев косяк служебного входа, молча наблюдая в приоткрытую дверь, как замороженный полдень наращивает темп пробежки городских жителей.
Елена Николаевна сидела за единственным столом в подсобном помещении и отщипывала пальцами кусочки от бублика. С удовольствием.
– Генеральный наш совсем с ума сошел! Январь на дворе! Денег сколько на Новый год надо? Для подарков-то! У меня вот двое детей! И не какую-то там куколку, а самую красивую надо! И стол накрыть надо. И в гости сходить надо.
Люди-то потратились! А он план товарный поднял, представляешь?!
Электрочайник выключился, и Елена Николаевна, возмущенно размахивая кружкой, прошла в торговый зал, чтобы налить себе кипятку.
– Представляешь? Куда вот! Как? Где его брать-то? План этот? В январе? – Елена Николаевна вдыхала цветочный аромат, парящий из кружки.
– Поднял? – я равнодушно удивилась. Меня не особо интересовал план, выручка и прочие детали нашей работы. – Нам же в декабре поднимали. С чего вдруг?
– Да кто его знает? В январе! Поднять план! – возмущалась Елена Николаевна. – Придется пояса затянуть. Потуже!
– А в феврале? – Я смотрела, как сахарная пудра от бублика обрамляет мелкие усики Елены Николаевны. Ела она с удовольствием. Как в последний раз.
– Шо? В аврале? – Елена Николаевна не успела прожевать бублик, но очень хотела продолжить разговор.
– Что поменяется в феврале? Для людей, которым туго в январе приходится? Что поменяется для них в марте? Апреле? Через год? Через два?
– Как это что? Муж зарплату январскую получит! Там праздничные смены у него были! Все полегче будет! Надь, от зарплаты до зарплаты ведь живем. Хорошо, хоть мой Коля на завод устроился. Там хоть какая-то стабильность есть. Кстати, Надежда! Сегодня под зарплату возьму молоко, творог, кефир и сметану.
– И мне можно взять под зарплату? И Ксюхе? – задавая вопрос, я внимательно посмотрела на Елену Николаевну. – На собрании разрешение, что ли, дали на выдачу продуктов под зарплату?
– Нет. Не дали, – Елена Николаевна виновато поджала губы. – Надя, но девчонкам-то своим я как объясню, что деньги, отложенные на продукты, закончились?
– Другим тоже взять захочется? Взять бесплатно? – глядя на то, как Елена Николаевна недовольно вытягивает губы, я думала о царь-рыбе и ее голове, о поднятой на заводе зарплате.
– Я не бесплатно, Надежда! Я в долг! В конце концов, все равно вся ответственность на мне! Я пока заведующая тут!
– В том и дело, Елена Николаевна! Что вы заведуете! А всю недостачу, если она возникнет, с нас вычтут! – я не собиралась сдавать позиции, прекрасно зная, что стоит кому-то одному из коллектива взять в долг продукты, независимо от должностного положения – и сразу же начнут брать в долг все работники. Даже если в этом не будет для них особой необходимости. За компанию.
Нет живописнее картины, чем недовольное лицо доброго человека. Обида Елены Николаевны надула и поджала ее губы. С работы она ушла ровно в пять, гордым гусиным шагом и с пустым пакетом.
– До свиданья! – бросила она мне через плечо, задвигая колбасную витрину на место.
– До свидания, Елена Николаевна, – я спокойно попрощалась с заведующей.
***
Телефонный звонок раздался, когда я стояла на хлипкой, в двух местах перемотанной скотчем стремянке и выставляла на витрину яблочный сок в коробках. Одна коробка выпала из моих рук и взорвалась от удара об пол.
– Алло! Я слушаю.
– Девушка! Кажется, это вы звонили сегодня утром по поводу дозировщика?
– Да, это я... я звонила вам утром, – только бы не икнуть.
– Вы можете подъехать на следующей неделе в отдел кадров с необходимыми документами: паспорт, трудовая, СНИЛС, ИНН.
– Но у меня нет трудовой книжки, я работаю на другой работе пока еще.
– Хорошо, везите, что есть, остальное довезете потом!
Человек передумал.
– Зы-здрасьте! – Голос дернулся от внезапно напавшей на меня икоты.
– Здрасьте! Отдел кадров. Слушаю вас.
– К вы-ам дозировщики требуются, да? – Я глубоко вдохнула и замерла в ожидании. Икота-икота...
– Нет, не требуются. Вакансия закрыта. Через месяц звоните!
– По-онятно, – Нужно было закончить вызов. Колбасная витрина источала едкий аромат глутамата натрия. Я икала.
– Ой, подождите! Как вас зовут? – Телефонная трубка завибрировала торопливым женским сопрано.
– Надя!
– Надя! Надежда, значит! Знаете, у нас много новых сотрудников принято. Может, кто-то передумает работать? Мало ли? Работа сложная. Только такой вариант имеется. Могу записать ваш телефон и перезвонить, если нужно?
– Записыывайте! – я проикала свой сотовый.
– Все! Записала! До свидания!
– До свы-идания! – Нажав на красную кнопку, я бросила телефон на колбасную витрину. На темном экране высветилось: «время вызова – 1М:56С». Почти две минуты. Две бесполезные минуты жизни.
Входные двери «Гастронома» открылись и с грохотом закрылись. Снова открылись и снова грохнули. Еще раз. И еще раз. Кто-то настойчиво пытался зайти в продуктовый магазин, где я работала продавцом. В это плотное, тяжелое от мороза утро каждый покупатель был эксклюзивным.
Дверная пружина в очередной раз заскрипела от натуги, и в магазин, преодолевая серьезное препятствие в виде пластикового порожка, спотыкаясь об этот порожек, зашел дядя Коля. Сделал пару шагов и упал на колени. Он еле дышал.
– Во-водки бы! Надь! А? – спросил он тихо. – Ыыпить!
Я застыла от неожиданности. Дядя Коля был постоянным и скромным покупателем – одиноким пенсионером, проживающим в соседнем доме. Его жена, Валентина, буквально сгорела от рака поджелудочной железы, дети уехали в другой город и баловали отца только скупыми телефонными звонками. Оставшись в одиночестве, дядя Коля растерялся. Он все так же подкармливал воробьев, помогал соседкам-старушкам с заменой розеток, но жить без Валентины не мог – не знал как. Не умел приспособиться. В последнее время он все чаще и чаще заходил в маленький «Гастроном» за беленькой и за хлебом. «Выпью, Надь, и как будто легче на душе, как говорится. Понимаешь?».
– Налей, а? Хррр... – дядя Коля захрипел и закашлялся.
Я вышла из-за прилавка и присела на корточки возле дяди Коли.
– Дядя Коля! Ты много выпил. На улице мороз, а ты без шапки, – я попыталась поднять дядя Колю. – Вставай, дядь Коль! Молока тебе налью сейчас! Вставай и иди домой!
– А зачем? Домой? – дядя Коля посмотрел измученными глазами и попытался привстать с пола. – Что там? А? Дома? Хррр...
Он закашлялся.
– У всех январь. Елки-шмолки, понимаешь. Салаты, пфу! Фонарики мигают. А мне что? Зачем январь одинокому? С кем хороводы плясать, как грится? – он всхлипнул.
– Надежда! Имя-то у тя какое – Надежда! – продолжал дядя Коля, впиваясь мне в лицо пронзительным и протяжным взглядом. Я знала этот взгляд – живого покойника. Он до сих пор звенел тоскливой пустотой где-то в межреберном пространстве и никак не успокаивался. Так когда-то смотрел отец.
– Я к Вальке хочу! И в горе, понимаешь? – Он опрокинул голову и упал на пол – отключился. Может умер.
Мне необходимо было что-то сделать: проверить пульс у дяди Коли, вызвать «скорую помощь», полицию, выбежать на улицу с истошным криком «Помогите!», махая руками и пугая прохожих – нужно было.
Я встала, прошла на кассу, нажала кнопку быстрого реагирования и упала на пустой ящик из-под пива, прикрытый старым одеяльцем.
Минуты через две приехали представители охранного предприятия «Сибирские медведи» – два суровых бронированных парня в черных шапках и с автоматами.
– Это кто здесь лежит? – Один из них, бородатый, ткнул дядю Колю носком ботинка в бок. – Живой хоть?
– Не знаю. Проверьте. Может, «Скорую» нужно вызвать?
– Дак и вызвала бы! Что сопли-то мотаешь-стоишь? Он буянил, что ли? – говоривший со мной парень, уперев руки в бока. – Вызывай ноль три, Корявый! Понаберут, елки-палки, ворон!
– Я одна в магазине! У меня нет возможности обслуживать покупателей и одновременно разбираться с ними! Вообще-то, ваша служба для этого и нужна! – я смотрела на единственную сторублевую купюру, лежащую в кассе.
– Разберемся! Водицы пробей мне, негазированной! Полтораху!
Корявый нащупал пульс на руке дяди Коли и стал набирать цифры на телефоне.
– Але! Скорая? Тут ваш клиент в магазине валяется. Кто-кто? Бронь в пальто! Пультовая охрана! Нас вызвали – мы приехали! А он лежит!
Я достала с нижней полки полуторалитровую бутылку негазированной воды.
– По безналу чирикни! – Второй пытался поднять дядю Колю. – Ну и тяжелый старикашка!
Культурный словесный «безнал» не заполнить напыщенным камуфляжным обмундированием. Это существенная брешь в человеческом облике. А вот дядя Коля интересно разговаривал. По-русски. С душой.
Через двадцать минут приехала бригада «скорой помощи» и забрала дядю Колю в больницу. Я вышла в подсобную пристройку, чтобы не провожать покупателя.
Двери снова открылись, и на пороге магазина появилась баба Маша.
– Привет-букет!
Это было ее фирменное приветствие. Утренний поход в магазин баба Маша считала пробежкой с пользой – и прошлась с утра, и продукты купила.
Каждый человек, приходящий в магазин, отмечался для меня определенным продуктовым набором, отпечатанным сканером. И, складывая выбранный набор в пакет, я как будто упаковывала один-два-три дня съестного быта этого человека, его ближайшую перспективу. Набор бабы Маши включал свежее молоко, кефир, буханку черного хлеба и плюшку «Московскую». Лишнего она не могла себе позволить приобрести в «Гастрономе».
– Здравствуйте, баб Маш!
Баба Маша в оренбургском платке была, пожалуй, единственной старушкой в этом торговом пространстве, которая никогда не жаловалась на цены, на жизнь, на детей, на внуков. Никогда не вспоминала Сталина и советскую власть. Этим она мне очень нравилась. Многие покупатели приходили в «Гастроном» как на исповедь.
– Надя, кефира не надо! Только молока и хлеба сегодня! В сумку положи, будь любезна, – баба Маша протянула мне свою любимую сумку с аленьким цветком на кармашке и продолжила: – Вчера сходила в библиотеку – в нашу, которая здесь, на горе-то, и взяла детективы про этого сыщика. Ой, ну как же его зовут-то? А? Надь? Забыла.
Она закрыла глаза и кончиками пальцев начала пощипывать лоб, как будто заряжала чем-то резервуары памяти.
– Пуаро, баб Маш? – я улыбнулась.
Для бабы Маши очень важно было все помнить, потому что, забыв какую-то деталь из происходящей жизни вокруг, она покорилась бы времени.
– Агаты Кристи?
– Да! Он самый! Но каков архаровец-то, да? Надь? Ты читала?
– Начинала читать, баб Маш. Давно. На литфаке. На первом курсе еще-ы, – я снова икнула.
Мне не хотелось признаваться этой милой старушке, которая, несмотря на проблемы со зрением, с таким размахом поглощала упущенные когда-то шедевры мировой литературы, и, именно во мне нашла толкового соратника, по ее словам, – признаваться в том, что ни один начатый детектив Агаты Кристи я так и не смогла дочитать до конца. И хорошую книгу не читала давно, хотя периодически заглядывала в книжный магазин. Ритуально. Раз в три месяца.
– Баба Маша! Хлеб вчера привозили! Свежего нет пока, – я с совестливым сожалением посмотрела на оренбургский платок. Всем известный бельгиец давно провел новое расследование, и бабе Маше важно было проследить за действиями этого виртуоза. – И молоко тоже вчера привозили!
– Как так, Надя? Время – десять тридцать? Что случилось? – Она заговорщически подняла полинявшую редкую бровь и чуть наклонилась ко мне через прилавок, как будто собиралась узнать очередную тайну для великого Пуаро. У этой милой старушки проявлялась особая тяга к познаниям любого рода. – И скорая с утра стояла? Возле вас, вроде?
– Не знаю, почему не везут! Я же одна пока, баб Маш! Заведующая будет позже, – я театрально развела руками. Самый понятный и популяризированный жест в России, который снимает с тебя всякую ответственность за происходящее. – А скорая за дядей Колей приезжала. Упал он тут у меня.
– Это Валькин, что ли? – Баба Маша собиралась выйти, но резко притормозила.
– Да! Он! Скучает по супруге. Тяжело ему одному. Как-никак, сорок три года вместе прожили ведь. Целая жизнь.
– А тебе? – лоб бабы Маши разгладился.
– Что – мне? – я растерялась.
– Легко? Тебе? – баба Маша смотрела на меня в упор. – Мне? Легко? Муж двадцать три года назад в шахте погиб! Засыпало. Сын в аварии ноги потерял. Обе! Не смог оклематься – покончил собой! Легко, Надя? – Ни один мускул не дрогнул на ее лице. – У каждого свое испытание. Дорога-то жизни совсем асфальтом незакатанная. Ни для кого. У тебя – своя кочка. У меня – своя ямка. А у кого-то и горы сплошные. Жить надо, Надя! Жить! Несмотря ни на что! А за молоком приду! В двенадцать! Ты уж отложи, пожалуйста! Будь любезна!
Баба Маша развернулась и решительно вышла из магазина.
***
Мой рабочий день продолжался. Заведующая позвонила, предупредив, что задержится на еженедельном собрании в головном офисе, и перспектива утреннего одиночества порадовала меня.
Все утро я на автомате здоровалась с покупателями, сдавала сдачу, закрывала дыры в витринах, протирала полки, принимала товар, расписывалась в накладных, считала глазированные сырки, клеила ценники на колбасу – все бесполезно. Мысли, как ершик, скользящий по стеклянной банке, крутились в голове и не давали покоя.
– Привет! – Андрей позвонил около одиннадцати.
– Привет!
– Чет я не слышал, как ты ушла сегодня? Че? Звонила? – Голос у него был сонный. Видимо, он только что проснулся.
– Куда позвонила? На завод?
– Ну да! А куда еще-то? – Он раздражался.
– Звонила. Не надо пока дозировщиков.
– Ммм... Ясно. Ладно, давай! До вечера! Расскажешь потом!
– Давай!
Андрей недавно устроился работать слесарем на газоочистку металлургического завода – мать посодействовала. Долго ходила к начальнику газоочистки за этой вакансией. Сама она двадцать лет работала в шихтовом отделении производственного цеха и даже не рассматривала для сына других вариантов.
– У тебя даже образования соответствующего нет! Ты же ничего не умеешь?! Ты не слесарь, ты – монтажник! Найди себе работу по специальности! – я приводила последний довод.
– А там и не обязательно металлургическое образование, любое образование – впрок. Лишь бы было. В процессе всему научится, если вникать будет. Главное – старание и усердие, ответственность и исполнительность, – Тамара Валентиновна умела быть убедительной, настойчивой и решительной, когда речь шла об Андрюше.
С новой работы Андрей возвращался довольный – до краев наполненный новыми эмоциями.
– В заводскую столовую ходил седня! На сто рублей поесть можно! А сорок-то завод оплачивает! Прикинь? Не от пуза, конечно, наелся, но червячок – нормально. Успокоился! А еще молоко же дают там! За вредность!
Вчера он весь вечер настраивался на важный разговор. Он не играл в компьютер. Не пил кофе. Пиво. Он кругами ходил из угла в угол и бросал на меня косые взгляды. Он даже пол помыл и цветы полил. К комнатным растениям он испытывал особую любовь. Нежную и нудную. Все его фикусы постоянно переезжали с нами из одной съемной квартиры в другую.
– Андрей! Да что случилось-то?
– Мамка звонила седня. На завод дозировщики требуются, говорит. Ну, которые дозируют материалы в печь. Ты позвонила бы завтра на завод? Узнала?
– Для кого... узнать? – Я в недоумении посмотрела на Андрея.
– Для себя! Для кого еще-то? – Он присел ко мне на диван, где я, удобно расположившись, пролистывала Ремарка.
Книга, купленная на этой неделе, еще пахла типографией, сырой древесиной и тайной. Эти запахи погружали меня в мир, в мой одинокий мир, до краев наполненный прочитанными, практически прожитыми событиями, в который я никого не пускала. Сегодня я не читала – я вдыхала ее, аккуратно перелистывая страницы, рассматривая слова.
– Не хочу на завод идти! – Я отрицательно помотала головой. – Я в школу планирую осенью. Как раз новый учебный год начнется. Зачем мне завод, когда у меня диплом специалиста пылится в ящике?
Я закрыла лицо книжным разворотом, чтобы вдохнуть книгу до конца, чтобы впитать в себя каждое слово.
– Да успеешь ты еще в школу свою! – Андрей подпрыгнул с дивана и перешел на крик. – Какая там зарплата? Никакая! А нам с тобой жилье надо! Свое что-то! Не будем же мы по съемкам постоянно болтаться! Уже пора и подумать!
Я отложила книгу и молча посмотрела на старый ковер, прикрывавший цветные доски. Съемные квартиры всегда пустые и печальные – при любой обстановке. Мысли о собственном жилье постоянно елозили по съемной квартире.
– Надя! Это же ненадолго! Школа-то не убежит никуда! Успеешь! Диплом ведь не имеет срока годности!
– Имеет, – мой голос громко задрожал. – Срок годности все имеет. Все! Даже человек! Годности, давности! Три года! Три года квалификация будет! А потом – все! Шесть напрасно потраченных лет! Зачем мне завод? Первое время, да – небольшая зарплата в школе! В магазине – тоже небольшая! Живем же как-то? Не голодаем!
– В твоей школе зарплата меньше, чем у продавца в магазине! Проклятый это труд! Нервы! Тетради вечные! Будешь, как мышь очкастая, – вся в больших линзах и пальцы в красной пасте! Сгорбатишься! Купишь себе жилет из верблюжьей шерсти. Чтоб в спину не дуло. У нас такая по географии была! – Андрей улыбнулся. – Ты подумай! Мм?..
***
Морозное утро лениво просачивалось в день, неохотно прощаясь с серой копотью, покрывающей промышленный город. Новогодние гирлянды тускнели в набирающем силу дневном свете. Мороз все еще люто управлял человеческими потребностями – покупателей практически не было.
Я сидела на том же ящике из-под пива и бесцельно играла на телефоне в «шарики – три в ряд». Проиграла – начала заново. Необходимое условие для полноценной взрослой жизни – это обязательно наиграться в детском возрасте. В «войнушку», в «больничку», в «кубики-рубики», в «дочки-матери», в «начальников». Иначе, набирая годы, ты не прекратишь играть и будешь везде искать себе роль. Каждый раз новую. Будешь постоянным имитатором. GAME OVER – всегда неожиданный. Перезагрузить жизненный файл или пройти заново определенный этап жизни невозможно. Поэтому я перезагружала «шарики».
В служебную дверь раздался уверенный стук – заведующая магазином вернулась с собрания. Елена Николаевна – в красной помаде, в песцовой шапке, в норковой шубе, воротник которой она подвязала шарфом цвета бордо, походила на хлебную или молочную барыню. На это бордо легли щеки Елены Николаевны, как неотъемлемый и изрядно подмерзший аксессуар, сливающийся с ним.
Я улыбнулась. Мне редко приходилось наблюдать столь полное соответствие лица и профессии.
– Морозно на улице! Бр-р-р! Я даже водолазку шерстяную сегодня напялила, все равно пробирает до костей прямо! – Елена Николаевна, на ходу разматывая бордо, подошла к зеркалу, расположенному на двери туалетной комнаты, и попыталась реанимировать щеки, хлопая по ним ладошками. Получалась у нее это презабавно.
– Доброе утро, Надежда!
Надежда! Я испытывала крайнюю степень смущения, когда меня называли полным именем – я предпочитала его уменьшительные формы. Мое собственное имя ассоциировалось со святыми сестрами с иконы: Верою и Любовью.
В детстве, которое прошло в поселке городского типа, стараниями отца Сергия новая церковь явилась чудесным и мощным украшением обрывистого холма. Иконы с ликами, черты которых я слабо различала, потому что все они были с чистейшим оттенком смиренного величия – именно оттенок объединял эти образа – больше всего притягивали мой взгляд. А еще там нестерпимо и вечно благоухал ладан.
Я не ставила свечи. Не читала молитвы. Неохотно скрещивала пальцы, считая это вычурным и пошлым ритуалом – поклон. Но я с благоговением смотрела на святые лики, впитывая их в свою память. Тогда иконопись казалась мне подлинным искусством – холодным, спокойным, торжественным. Альтернативы в поселке, кроме как книжных иллюстраций, не было никакой. Я трепетала в молчании, не смея выразить свой душевный восторг. Это были самые спокойные минуты моей жизни.
Особенно притягивала мой взор икона Веры, Надежды и Любови с их матерью Софьей-мученицей. В названии иконы я прочитывала свое имя. И это для меня что-то значило. На Надежду я не смотрела – я была ею. Вера, высокая и умная, находилась всегда справа от матери, и, наверное, именно тогда я ей поверила.
С тех самых пор она, конечно, изменила свой имидж – она переоделась. Вера заменила нимб элегантной широкополой шляпой с неизменной вуалью, всегда светлой и опущенной; элегантный брючный костюм, застегнутый на все пуговицы, подчеркивающий ее хрупкость, и обязательный собранный дорожный ридикюль синего цвета в левой руке.
Последнее время она все чаще и чаще переодевалась. Моя Вера становилась вероломной. Это стало как хобби для нее. Креста, который она держала в правой руке на иконе, уже не было – его заменили часы классического стиля, на кожаном ремешке, которые показывали время. Мое время.
Любовь же так и осталась простоволосой, болезненной девчонкой в хлопчатом сарафанчике с босыми ногами. Но! У нее появилось редкое увлечение – икебана. Причем все ее икебаны оказывались пресными и скудными.
***
– Надежда! Время-то – обедать пора! Давай хоть чайку с тобой выпьем? Я-то совсем проголодалась! Столько времени сидели там! Выслушивали! И ведь одно и то же! Каждый понедельник! Бублик, что ли, скушать? Хлебный привоз уже был сегодня? Надежда?
– Да. На завтра хлеб не заказывайте! Два вчерашних лотка еще не продали.
– Надо же! – Елена Николаевна начинала подготовку к рабочей смене: зевала во весь рот и с удовольствием. – Ты поставила чайник, Надежда?
– Да!
Я сидела на корточках, спиной подперев косяк служебного входа, молча наблюдая в приоткрытую дверь, как замороженный полдень наращивает темп пробежки городских жителей.
Елена Николаевна сидела за единственным столом в подсобном помещении и отщипывала пальцами кусочки от бублика. С удовольствием.
– Генеральный наш совсем с ума сошел! Январь на дворе! Денег сколько на Новый год надо? Для подарков-то! У меня вот двое детей! И не какую-то там куколку, а самую красивую надо! И стол накрыть надо. И в гости сходить надо.
Люди-то потратились! А он план товарный поднял, представляешь?!
Электрочайник выключился, и Елена Николаевна, возмущенно размахивая кружкой, прошла в торговый зал, чтобы налить себе кипятку.
– Представляешь? Куда вот! Как? Где его брать-то? План этот? В январе? – Елена Николаевна вдыхала цветочный аромат, парящий из кружки.
– Поднял? – я равнодушно удивилась. Меня не особо интересовал план, выручка и прочие детали нашей работы. – Нам же в декабре поднимали. С чего вдруг?
– Да кто его знает? В январе! Поднять план! – возмущалась Елена Николаевна. – Придется пояса затянуть. Потуже!
– А в феврале? – Я смотрела, как сахарная пудра от бублика обрамляет мелкие усики Елены Николаевны. Ела она с удовольствием. Как в последний раз.
– Шо? В аврале? – Елена Николаевна не успела прожевать бублик, но очень хотела продолжить разговор.
– Что поменяется в феврале? Для людей, которым туго в январе приходится? Что поменяется для них в марте? Апреле? Через год? Через два?
– Как это что? Муж зарплату январскую получит! Там праздничные смены у него были! Все полегче будет! Надь, от зарплаты до зарплаты ведь живем. Хорошо, хоть мой Коля на завод устроился. Там хоть какая-то стабильность есть. Кстати, Надежда! Сегодня под зарплату возьму молоко, творог, кефир и сметану.
– И мне можно взять под зарплату? И Ксюхе? – задавая вопрос, я внимательно посмотрела на Елену Николаевну. – На собрании разрешение, что ли, дали на выдачу продуктов под зарплату?
– Нет. Не дали, – Елена Николаевна виновато поджала губы. – Надя, но девчонкам-то своим я как объясню, что деньги, отложенные на продукты, закончились?
– Другим тоже взять захочется? Взять бесплатно? – глядя на то, как Елена Николаевна недовольно вытягивает губы, я думала о царь-рыбе и ее голове, о поднятой на заводе зарплате.
– Я не бесплатно, Надежда! Я в долг! В конце концов, все равно вся ответственность на мне! Я пока заведующая тут!
– В том и дело, Елена Николаевна! Что вы заведуете! А всю недостачу, если она возникнет, с нас вычтут! – я не собиралась сдавать позиции, прекрасно зная, что стоит кому-то одному из коллектива взять в долг продукты, независимо от должностного положения – и сразу же начнут брать в долг все работники. Даже если в этом не будет для них особой необходимости. За компанию.
Нет живописнее картины, чем недовольное лицо доброго человека. Обида Елены Николаевны надула и поджала ее губы. С работы она ушла ровно в пять, гордым гусиным шагом и с пустым пакетом.
– До свиданья! – бросила она мне через плечо, задвигая колбасную витрину на место.
– До свидания, Елена Николаевна, – я спокойно попрощалась с заведующей.
***
Телефонный звонок раздался, когда я стояла на хлипкой, в двух местах перемотанной скотчем стремянке и выставляла на витрину яблочный сок в коробках. Одна коробка выпала из моих рук и взорвалась от удара об пол.
– Алло! Я слушаю.
– Девушка! Кажется, это вы звонили сегодня утром по поводу дозировщика?
– Да, это я... я звонила вам утром, – только бы не икнуть.
– Вы можете подъехать на следующей неделе в отдел кадров с необходимыми документами: паспорт, трудовая, СНИЛС, ИНН.
– Но у меня нет трудовой книжки, я работаю на другой работе пока еще.
– Хорошо, везите, что есть, остальное довезете потом!
Человек передумал.