Описанная сцена меня поразила: вот это девушка, вот это характер! Можно добавить только, что возвращение Анны домой в ледостав случилось за год до войны. А потом она добровольно отправилась за своим женихом на фронт. Парня убили почти сразу, Анна же от Сталинграда прошла с боями через Украину, Румынию, Венгрию и закончила воевать в Австрии.
Рассказал Мефодий Иванович и о родственнике Павле Черкашине, сумевшем ручную гранату, брошенную в наш окоп фашистами, швырнуть к ним обратно. Об этом геройском поступке написала газета, вырезку из которой с гордостью хранили в семье. Павел вернулся с фронта весь в орденах, но, к сожалению, изрядно покалеченным и прожил потом недолго.
А сколько мужчин из этой деревни пало на полях Великой Отечественной! Одних только Грудининых – восемнадцать. «Так что Грудинино свой гражданский долг выполнило сполна», – уверен Мефодий Иванович.
Вот таких ярких, крепких духом людей воспитали земли, вскоре затопленные!
Ближе всего к деревне Грудинино было расположено селение Патроны. Откуда взялось столь необычное название, сейчас, увы, никто не знает. 20–25 домов стояло на правом берегу Ангары. Здешние жители тоже занимались сельским хозяйством, рыбной ловлей и охотой. И тоже любили малую родину. Давно уже старые Патроны оказались на дне, а взамен на другом, более высоком месте построены новые.
Деревня Пашки появилась в 1807 году. В 1929-м в ней было 26 дворов с населением в 118 человек. В советские времена в Пашках работал областной детский санаторий. В чудесном уголке природы с целебным воздухом дети отдыхали, поправляли свое здоровье. Неподалеку в конце 20-х годов прошлого столетия переселенцами с Украины была основана деревня Бурдаковка. Пашкам стало веселее. Жители двух соседних деревень, затерянных среди таежных просторов, знали друг друга, встречались, общались. Есть воспоминания о том, как отправляли на войну мужчин и парней из Пашков и Бурдаковки. С песнями под гармошку, со слезами проводили их до Ангары. Дальше их путь лежал к противоположному берегу, к железнодорожной станции, а затем в товарных вагонах поехали они к фронту...
Оставшимся в тылу женщинам пришлось тяжко. С утра до ночи трудились они на полях, на скотном дворе. Летом ели хлеб с лебедой, варили суп из крапивы. Многих выручали коровы в личных подворьях, не давала умереть с голоду сама ангарская земля, снабжавшая ягодами, грибами, орехами. Земля, которой больше нет...
Богатейшей историей известно Тальцинское – большое селение, в котором была церковь, школа, магазины. Появилось Тальцинское, или Тальцинск, благодаря стекольному заводу, основанному в 1784 году на реке Тальцинке ученым и путешественником Эриком Лаксманом и купцом Александром Барановым.
Завод выпускал стекло, посуду (в том числе и аптекарскую), лампады, бусы. Изделия были высокого качества, не уступали английским. Эрик Лаксман, ученик Михаила Ломоносова, открыл новый способ производства стекла: он заменил один из главных ингредиентов – поташ, который получали при сжигании древесины, глауберовой солью. Его открытие привело к перевороту в мировой стекольной промышленности и способствовало сохранению лесов.
Почему именно здесь, в сибирской глуши, в
47 километрах от Иркутска, построили стекольный завод? А потому, что рядом был Байкал, где Лаксман обнаружил большие запасы кварцевого песка и глауберовой соли.
В то время по всей Сибири насчитывалось не более шести стекольных заводов, и изделия Тальцинского завода имели большой спрос. Благодаря этому предприятию жители Иркутска смогли заменить слюдяные окна на стеклянные.
Завод был любимым детищем Лаксмана, и на закате своих дней ученый вспоминал о нем, затерянном среди прибайкальской тайги: «В этой мрачной пустыне я между многими беспокойными часами провел также и приятнейшие и научился познавать цену одинокой жизни. Здесь завод мой почти одиннадцать лет находился в беспрерывной деятельности. Он единственный в Иркутской, Якутской и Охотской областях, которые отсюда получают изящные стеклянные изделия...»
Более полутора веков существовал Тальцинский завод, ставший с годами промышленным комплексом. К его истории причастны многие иркутские купцы, среди которых особенно выделяется Яков Солдатов. Этот увлеченный человек стремился расширить и усовершенствовать производство. При нем была открыта фаянсовая фабрика и лесопильня, стали изготавливать сукно. Известен Тальцинский завод и тем, что здесь трудились декабристы: Александр Николаевич Сутгоф – в качестве управляющего фабрикой, а Андрей Андреевич Быстрицкий – как надзиратель.
Многое пережил завод: и годы расцвета, и довольно трудные времена. Но вот человек решил вмешаться в течение жизни самой природы... В 1951 году директору Тальцинского предприятия был направлен документ такого содержания: «Управление строительства сообщает, что для наполнения водохранилища Иркутской ГЭС установлен срок 1 декабря 1953 года. К этому сроку все строения и сооружения завода должны быть вынесены из зоны затопления силами и средствами вашего предприятия...» Так печально заканчивалась история замечательного завода!
Иркутская ГЭС уничтожила и Тальцинское урочище – как утверждают археологи, населенное с глубокой древности. Здесь жили палеоазиатские племена. Первое документальное упоминание об этом появилось еще в середине XVIII века.
Недалеко от Тальцов, на другом берегу, между двумя красивейшими мысами, располагалась деревня Подорвиха, ныне не существующая. Но название сохранилось и по сей день: так называется падь, речка и залив недалеко от истока Ангары, почти напротив поселка Большая Речка. По воспоминаниям старожилов, в Подорвихе была своя школа. Здесь стояли крепкие дома с ухоженными огородами. Земля была плодородной. Заливные луга обеспечивали кормом скотину. И жители уезжать из Подорвихи не хотели. Когда их предупредили, чтобы они не сажали весной картошку, они ее все же посадили. И как не посадить? Ведь надо было готовиться к зиме, а зимовать без картошки трудно. Но собрать урожай не успели: по делянкам уже плавали рыбы. Многие не успели запастись и топливом.
В общем, тягостных забот перед самым переселением хватало. А на новом месте предстояло начинать жизнь с нуля. И это притом, что большинство переселенцев составляли пожилые. Люди еще не отошли от войны, мало в каких семьях остались здоровые мужчины, в основном вернулись калеки. Поэтому переезд стал для многих очередным суровым испытанием. Многие находились в великом напряжении, они забыли, что такое радость. Такое могут выдержать, наверное, только русские люди.
В 1951 году в Подорвихе родился Александр Сокуров. Отец знаменитого кинорежиссера и сценариста был военным, а недалеко от деревни стояла воинская часть, охранявшая японских военнопленных. Когда Александру было четыре года, семья уехала из Подорвихи. И вот через много лет во время поездки в Иркутск он смог лишь с берега водохранилища взглянуть на место, где когда-то жил, о котором и воспоминаний-то не осталось, кроме «необъяснимого чувства сказочности, чистоты и прозрачности всего вокруг». «Я, как птица на ветке, взлетел от затопленной земли, – с горечью признался Сокуров. – И вроде бы есть родина, а вроде – и нет...» И еще одна горькая фраза была сказана тогда режиссером: «Там, где я родился, – вода, поэтому в некотором смысле я утопленник. Это сложное чувство, пронзительное. Чувствую, что по-настоящему лишился чего-то важного».
Наверное, каждый человек, уехавший из родных мест, стремится потом их посетить. И такая возможность у многих обычно появляется. Люди приезжают в свои поселки и города, заходят в свои дома, ступают по земле детства, прикасаются к цветам и деревьям, предаются воспоминаниям. Но те, чью родину сделали дном, свою землю не увидят никогда.
Вспоминает иркутский экскурсовод Анна Бугаева: «Как-то привозила в Тальцы туристку из Москвы. Ее отец этапировал японских военнопленных, как я поняла. И родилась она в Подорвихе. Показали ей это место. Как она искренне плакала! Ей говорили, что нет места, где она родилась. А вот оно! Туристку звали Светланой. И вот стоим мы на берегу, и слезы у нее градом... Она еще на следующий год с мужем приезжала, нашли меня, чтоб по Иркутску погулять. Туристов много за эти годы было, но такие случаи, как этот, не забудутся никогда».
Пьеса иркутского писателя Игоря Славина «Войной изломанные судьбы» как раз о пленных японцах, о военных людях и мирных жителях Подорвихи. Я с волнением ее прочитала. Много лиха хлебнули и русские, и японцы. И за что им выпала такая судьба? Простые люди не хотят воевать, они хотят жить в мире, растить детей. Но войны вспыхивают одна за другой, и больше всего от них страдает простой человек.
В аннотации к пьесе указывается: «Cентябрь
1946 года. Небольшая сибирская деревня на железной дороге у станции Подорвиха в 58 км к востоку от Иркутска. Здесь с октября 1945 года располагается лагерь 421-го отдельного рабочего батальона японских военнопленных. Пленные занимаются заготовкой и отгрузкой леса, который эшелонами идет на восстановление разрушенных городов на западе СССР. Иногда они погибают в результате несчастных случаев. И не только...»
Сюжет пьесы довольно прост. Японцы, измученные голодом и тяжелой, изнурительной работой, идут в лес хоронить соотечественников, убитых лесиной. Их сопровождают боец ВОХРа Гуринов и кладбищенский сторож Митрич. В лесу им встречается лесник дед Макар. У Митрича и деда Макара пленные вызывают сочувствие, а Гуринов видит в япошках (так он их называет) только врагов, которых надо истреблять. Между ними возникает горячий спор. Гуринов очень удивлен, узнав, что Митрич в прошлом был танкистом, воевал на Халхин-Голе и лишился там руки, а дед Макар – участник японской войны 1904–1905 годов. И Гуринова, не бывавшего в боях, больше всего поражает, как люди, воевавшие с японцами, могут им сочувствовать, ведь те русских не щадили. Дед Макар соглашается: да, солдат с оружием японцы не щадили, но к пленным относились снисходительно и к погибшему противнику уважение имели. И недоумевает: «Так же как нет в нас сострадания к поверженному противнику. Не по-божески это, не по-христиански...»
Пленники с уважением относятся к воинам-ветеранам и ненавидят Гуринова. И все же в конце пьесы, после долгих споров, после того, как японский лекарь Фукудо вправляет Гуринову вывихнутую ногу, после того, как другой японец отдает ему заряженный карабин, который боец ВОХРа уронил в яму, отношение охранника к пленным меняется.
Завершается пьеса замечательным монологом Митрича – Николая Дмитриевича Тюгашина: «Любой войне сопутствуют грязь и кровь, боль и увечье, смерть и плен. Никто не знает наперед, какую судьбу ему уготовила война. Убьют ли его в первом же бою, или пройдет он десятки сражений без единой царапины. Вернется ли домой героем, увешанным орденами, или испытает горькую участь плена. Но каждый солдат, выполнивший свой долг, достоин уважения... Каждый солдат».
В реальной жизни не всегда к японским военнопленным относились участливо. И много их осталось навсегда лежать недалеко от Ангары, на возвышенных местах. Это уже потом, гораздо позднее, потеплели отношения между нашими народами, и в Иркутске появилась площадь Российско-Японской Дружбы, одна из улиц получила название Канадзавы в честь японского города, ставшего побратимом Иркутска; были созданы российско-японские предприятия; заработали совместные программы в различных областях деятельности, был открыт Дом дружбы и организован обмен делегациями.
Вспоминает экскурсовод Татьяна Шишкина: «Регулярно приезжали потомки японских военнопленных, были специально организованные туристические поездки для потомков тех, кто был в госпиталях и лагерях рядом с Иркутском. Одна группа была как раз та, чьи предки и работали в лагере на левом берегу Ангары, недалеко от Подорвихи. Неисповедимыми путями удалось найти человека, который знал это место и согласился моих туристов туда отвезти, просто посмотреть, что осталось. Поехали практически все, с сухим пайком вместо обеда. Остался один, с которым мы общались на английском, у него предок лежал в госпитале, теперь это – в предместье Марата. Отвезла его туда, и даже медсестру мы нашли, теперь уже очень пожилую женщину, живущую недалеко от прежнего госпиталя. Лица этих «туристов» нельзя забыть! Люди приехали, чтобы вспомнить своих родных, даже не дети уже, а внуки или просто дальние родственники! И тех, кто ездил в Подорвиху, ждали долго, задержали самолет. Они приехали по пояс в болотной грязи, но счастливые оттого, что смогли увидеть место, где были их предки. Это – потомки военнопленных. А как должны ощущать это затопление те, для кого это была родная земля и родительский дом! Ломали через колено, ради «светлого будущего». Интересно, для кого оно наступило...»
Конечно, и мне захотелось увидеть место, где стоял лагерь военнопленных. Но поляна, где жили японцы, затеряна в глухой тайге, добраться до нее непросто. Пока место бывшего лагеря я видела только на фотографиях. Выручили мои земляки, семья Морозовых, очень трудолюбивая и легкая на подъем. Они хорошо знают и ближние, и дальние леса. Алексей Морозов, глава семьи, рассказал мне, что поляна, где стоял лагерь, находится километрах в десяти от бывшей Подорвихи. Сейчас там ничто не напоминает о японцах, кроме памятного знака на сосне. По словам Алексея Петровича, его сыновья Дмитрий и Арсений сфотографировали знак. Я попросила Арсения дать мне это фото. Он просмотрел свой айфон, но снимка не нашел. Тогда позвонили Дмитрию, студенту академии МЧС в подмосковных Химках, и уже через две минуты три фотографии поляны были у меня на Байкале. Вот они, современные возможности! Раньше краеведы и писатели о таком и мечтать не могли.
Теплым сентябрьским днем приехала я на Большую Речку, что находится почти напротив Подорвихи. Здесь со мной согласился поговорить местный житель Виктор Давыдов. Он в раннем детстве видел другую Ангару, настоящую. Только вот насколько хорошо он ее помнит?
Встретились мы в школе, где работает Виктор Леонидович. Он оказался еще довольно молодым и крепким человеком. До Ангары было не совсем близко, и, шагая по дороге, мы начали разговаривать.
– Вы, наверное, уже многим рассказывали о прежней Ангаре? – поинтересовалась я.
– Никому не рассказывал, – ответил мой попутчик.
– Почему же?
– А никто и не спрашивал...
Виктор Леонидович сообщил мне, что окончил Иркутский политех, и спросил, где училась я. Узнав, что я филолог, искренне обрадовался:
– Я очень люблю стихи и много знаю наизусть. Хотите, что-нибудь почитаю?
– Конечно, хочу!
– А давайте я вам первую главу из «Евгения Онегина» расскажу. Мы ее в школе учили, до сих пор всю помню.
Он начал читать «Евгения Онегина», а я шла и радовалась, что технарь, как он себя назвал, настолько любит стихи. Память у него отличная, значит, и Ангару он помнит!
Незаметно, под чтение пушкинских строк, подошли мы к берегу. Вот и открылась взору сентябрьская река. День выдался чудесный: теплынь и тишина, изредка нарушаемая шуршанием падающих с деревьев листьев. У синей воды лежат коровы. Напротив, на левом берегу, видны горы, вдохновенно расписанные осенью.
У берега стоит деревянная горка. Она высока и стара; мы осторожно поднимаемся по лестнице наверх и смотрим на Ангару с высоты. От такой красоты захватывает дух.
– Как называется вон та падь? – спросила я, глядя на разноцветные горы на противоположном берегу.
– Малолетка. В Малолетке до затопления жили в основном железнодорожники. А Большая Речка тогда была не на том месте, где сейчас. Она была вон там. – И Виктор Леонидович указал рукой на ангарские воды. – А там, где коровы, проходил тракт. На месте новой Большой Речки стоял сосновый лес. Его перед затоплением вырубили и поставили дома. Тогда и наша семья на Большую Речку переехала. Раньше мы жили в нескольких километрах от Большой Речки. Дом наш стоял на берегу. Это место теперь под водой.
– Вы жалеете прежний дом? – спросила я.
– Да, жалею. И старую Ангару жалею. Я и сейчас бы жил на прежнем месте в своем доме. Хорошо там было. Только далеко было в школу ходить. Я на Большой Речке учился. А морозы тогда были не то что сейчас, до пятидесяти градусов доходило. Но раньше ученики школу не пропускали, ходили в любую погоду. Потому наше поколение такое крепкое...
– А где была станция Подорвиха?
– Вон за тем мысом, – показал мой собеседник на крутой мыс, расположенный правее Малолетки, примерно в километре от нее. – Теперь ее нет, затоплена. Мы добирались туда, чтобы попасть на поезд, а попасть в Подорвиху с нашего берега можно было только на лодке. В Малолетке был перевозчик. Нужно было его покричать, и он приплывал на лодке. Пока лодка шла к нашему берегу, ее сносило течением метров на триста. Перевозчик тянул ее назад за веревку, привязанную к луке.
– Какой вы запомнили прежнюю Ангару?
– Она была неглубокая и узкая. Можно было камень перебросить на другую сторону. Мы и перебрасывали. Ангара была стремительная, летела как стрела. У Малолетки Ангара кипела. Здесь были буруны. Зимой реку можно было легко перейти. Вставала она в один день, со дна...
– Какая Ангара вам больше по душе: теперешняя или прежняя?
– Ангара моего детства...
Попрощавшись с Виктором Леонидовичем, я отправилась прогуляться вдоль берега. Прошла мимо нескольких коттеджей, построенных здесь недавно, и подошла к сосновой роще, привольно раскинувшейся на взгорке. Столетние сосны и лиственницы уцелели во время потрясений, и сейчас им пока везет, рощу не застраивают. Трудно приходится только тем деревьям, что растут у самого обрыва, их корни наполовину обнажены, и кажется, еще немного, и упадут они в ангарскую студеную водицу, разделив участь многих своих собратьев, на жизнь которых покушается человек. Но они вцепились в землю частью своих корней и живут, несмотря ни на что.
Гуляю по роще, вдыхаю приятный, живительный сосновый воздух. То поднимаюсь на горку и смотрю сверху на реку, частично скрытую деревьями, то спускаюсь к самому берегу. Фотографирую ангарские пейзажи. Задумчивые сосны и ласковое солнце делят рощу на светлые и теневые участки, и те и другие прекрасны. Между темных стволов блещет серебро реки. Ноги с наслаждением ступают по мягкой земле, выстланной хвоей. Щемит сердце, оттого что красота бабьего лета быстротечна...
Перед обратной дорогой сижу на камне у Ангары. У самого берега вода зеленоватая, в ней играют солнечные блики, временами ветерок вздымает рябь. Могучая река, присвоившая прибрежную землю, насытившаяся, течет вальяжно, с ленцой. Какой Ангару задумал Бог? Какой она была? Я этого никогда не увижу. Я могу ее только представить, вообразить ее вольную красу... Как хорошо, что нам для услады сердца еще осталась земная красота и чистота, осталась вот эта видимая мной осенняя прозрачная стеклянность воды и воздуха, остались кустики багульника, на которых кое-где по-весеннему распустились розовые цветы...
Возвратившись домой, открыла я спутниковую карту. Хотелось посмотреть, какую территорию затопили вблизи Большой Речки. На карте высветился большущий ломоть. Навеки отрезанный ломоть...
Как не сказать о Кругобайкальской железной дороге, ведь вся моя жизнь связана с ней! Когда я родилась, она уже была тупиковой, оторванной от родимого Транссиба, одноколейной, соединяющей станцию Байкал со Слюдянкой. А раньше жителям поселка Байкал участок дороги Иркутск – станция Байкал был хорошо знаком. Часто им доводилось ездить на поезде, который назывался «Ученик».
В этот участок, крохотную часть Транссиба, было вложено много труда. Его строительство началось в 1896 году. За четыре года было построено около семидесяти километров железнодорожного полотна, тринадцать железных мостов длиной от девяти и до шестидесяти четырех метров, столько же каменных труб. В Михалеве было семь путей, а в Подорвихе – четыре. Немало искусных сооружений: мостов, акведуков, опорных стенок – было создано с помощью примитивных орудий труда. Выделялся красотой двадцатиметровый железный мост, сооруженный над речкой Аланкой, протекающей недалеко от
Подорвихи. Десятка два-три домов стояло в пади Малолетка, там жили железнодорожники. Встречались на дороге и одиночные домики рабочих. Были на участке в эти неспокойные времена и блокпосты...
День и ночь ревели на участке Иркутск – Байкал паровозы. Их любили встречать взрослые, а у местной детворы их появление вообще вызывало восторг. Поезд от Иркутска шел два часа. Прекрасен был ангарский путь. Поезда неслись вдоль крутых гор, внизу скалистых, выше заросших лесом, неслись по искусственной насыпи, возвышающейся над поймой Ангары и немного открывающей вид на нее. Путешественникам было на что посмотреть: бурные речки и ручьи, бегущие из живописных падей, быстрая синяя Ангара с богатыми живописными островами, заливами, протоками. Мелькали деревья и кустарники, оставались позади одиночные домики и деревеньки. Река представала пред взором красавицей переменчивой. В начале пути она была спокойной и величавой, а чем далее, тем более становилась быстрой, даже стремительной. А вдали был виден и манил кусочек Байкала с гольцами Хамар-Дабана на восточной стороне. И пассажиры, особенно ехавшие издалека, с нетерпением ждали, когда их поезд поедет вдоль Байкала.
Недолго жила дорога. Мосты, трубы, водостоки, разъезды – все сооружалось на столетия, а прослужило чуть более полувека...
На снимке середины 50-х годов, возможно, один из последних поездов, который мчится вдоль Ангары. На заднем плане уже поднимается строящаяся плотина. И участь дороги, и судьба домов, что видны на фото, предрешена...
Вот еще один старый снимок. На нем железная дорога у станции Байкал, к которой прибывает поезд с паровозом. Справа у истока Ангары стоит будка стрелочника. Слева скала. А на противоположной стороне реки крутые горы.
На другом старинном фото, сделанном, вероятно, весной, видна одиночная колея дороги. Место это находится также недалеко от станции Байкал.
Золотым сентябрьским утром отправляюсь пешком по левому берегу Ангары от истока в сторону Иркутска, чтобы посмотреть на остатки сооружений железной дороги. В самом разгаре благостные дни бабьего лета. Горы так хороши своим богатым лесным разноцветьем, что глаз не отвести! Именно отсюда в былые времена брали разгон поезда на Иркутск.
Знаю, что далеко уйти нельзя: меня ждет всего километров семь пути, а дальше вода подходит прямо к скалам. Река нежится под ласковым солнцем, окрашивающим воду в зелено-синие тона, проникающим в глубины и высвечивающим на дне каждый камешек. А в глубине виднеется серая макушка одинокого Шаман-камня. В давние времена шаманы совершали на нем обряды и на его суд отдавали людей, подозреваемых в преступлении: продержится до утра – не виноват, упадет в водовороты Ангары – виновен, туда и дорога...
А в советские времена и сам Шаман-камень оказался под угрозой. В великих головах, радеющих об экономии, родилась абсурдная идея взорвать эту скалу. Тогда, по их расчетам, уровень Байкала должен стать на 5–6 метров ниже существующего, а Иркутское водохранилище заполнится раньше на два года. Идея исходила от Московского института гидроэнергетического проектирования и была озвучена главным инженером института Николаем Григоровичем. Эффектные цифры вскружили горячие умы. И ведущим ученым страны пришлось долго доказывать, что эта авантюра приведет не к экономии, а к непредсказуемым последствиям. Только благодаря их вмешательству мощнейший взрыв, запланированный на 1959 год, к счастью, не прогремел...
Кандидат исторических наук, краевед Алексей Васильевич Тиваненко так сказал о плане взрыва в своей статье «Иркутская ГЭС – авантюра государственного масштаба»: «Невероятно, но в середине ХХ века находились люди, едва не разрушившие естественную преграду в истоке Ангары и тем самым чуть не наделавшие много непоправимых бед». Ученый называет исток Ангары гигантским каменным перекатом, основной преградой которого как раз и является Шаман-камень. Он говорит, что раньше, до Иркутской ГЭС, было заметно, что уровень озера выше, чем в Ангаре за перекатом, было видно, как «вода как бы выливается из краев переполненной каменной чаши». Тиваненко объясняет, что порог этот является естественным регулятором уровня Байкала и благодаря ему все живое в озере приспособилось к установленному природой распорядку. «Ведь даже в самое катастрофическое природное наводнение в 1931–1932 гг. уровень Байкала не вышел за его пределы благодаря регулирующей роли естественного запора в истоке Ангары», – подчеркивает ученый. А искусственное изменение природных условий грозит гибелью для многих организмов.
По словам Алексея Васильевича, до образования Иркутского водохранилища перекат был переходим. Камни кое-где выходили на поверхность, и исток Ангары можно было пересечь с берега на берег, перепрыгивая через расщелины. Но эта возможность, скорее всего, была лишь теоретической. Старожилы из порта Байкал утверждают, что перейти Ангару никто не решался, несмотря на ее небольшую глубину и ширину. Осмелившихся на такой риск наверняка ждала бы гибель: если сорваться с камня и упасть в воду, выжить бы не удалось. У дикой и вольной реки был строптивый, неистовый нрав.
Вспоминая прочитанное об истоке, размышляя, прохожу первую поселковую падь и старое лесничество, стоящее у самого берега, построенное из тех же камней, что и сооружения на Кругобайкалке. А вот и вторая падь поселка остается позади.
Прекрасен исток. Здесь воедино слиты Байкал и Ангара, здесь они вечно прощаются и расстаются. Смотрю то на один берег, то на другой. Два берега одной реки – такие разные.
Правый берег у истока относительно пологий. По нему пролегает Байкальский тракт, созданный в рекордно короткие сроки к приезду американского президента Эйзенхауэра. Удивительно: всё у нас могут сделать, если захотят. И обидно, что делаются большие дела зачастую только к приезду высокого гостя. Великое множество людей десятки лет тряслись здесь по рытвинам и ухабам, преодолевая путь в 70 километров, и власти это не беспокоило. А вот собрался приехать всего один человек, к тому же иностранец, – и быстро, словно в сказке, готов для него тракт! Эйзенхауэр не приехал, а тракт существует. И теперь по хорошей дороге едут и местные жители, и туристы, от нескончаемого потока которых всегда шумно на правом берегу, в Листвянке.
Левый берег Ангары более крутой, более непокорный, более таинственный. Сейчас он доступен немногим, а потому задумчиво-тих. Но раньше, когда существовала железная дорога, все было наоборот: более шумным и бойким был левый берег...