2016 год. Славянск. Школа
Утром девушки встали и побежали в центральную кафешку – пить кофе и свершать утренний туалет. Кафешка располагалась неподалёку от здания городской милиции, которое в своё время штурмовал Стрелков, а теперь там расположился отдел СБУ и оттуда в окрестные питейные заведения приходят группами вооружённые автоматами люди в форме.
В уютном кафе продавались рукодельные подарки, игрушки и открытки. Но Соню интересовал только водопровод. Пока варился кофе, она как можно более незаметно чистила зубы в открытой рукомойной зоне.
Когда девушка вернулась, бариста смотрел с упрёком, а Маша смеялась.
– Ты всех посетителей распугала своим горловым пением!
По предложению Маши – учителя русского языка в одной из школ Славянска, – Соня собиралась на субботнем утреннем факультативе рассказывать шестиклассникам о профессии блогера. Ещё в Москве обдумывала подход, выбирала факты, готовилась отвечать на вопросы.
Маша сбегала предупредить директора, и девушки безо всяких пропусков и рамок прошли в школьный актовый зал. Дети свалили одёжку на зрительских рядах, а на сцене составили стулья в кружок – десять или одиннадцать. Девочки смотрели с хитрецой, мальчишки не переставали болтать. Один не захотел тесниться в кругу и сел на рядах.
– Здравствуйте, – сказала Соня. – Я блогер.
– Ого! – послушно восхитились девочки.
В этот момент мальчишки затеяли потасовку, и стало ясно, что разговора не выйдет.
– А ещё у меня есть знакомые поэты, – вдруг вспомнила Соня про Марину. – Я могу почитать их стихи.
Девочка с косами в пол взглянула с интересом.
– Прочитайте про любовь! – смело попросила девочка, похожая на иностранную куклу в белокурых локонах, и победоносно посмотрела на мальчишек.
Те затихли, а после загомонили в её сторону:
– Про любовь! Тю-ю!
– Она у нас сама стихи пишет!
– Про любовь! Ха-ха!
Соня прокашлялась.
– Ну, про любовь так про любовь.
Стихотворение было страстное и живое, слова струились, как вода в роднике, но слово «любовь» не произносилось и с «кровью» не рифмовалось. В этом-то и был прокол.
После душевного Сониного чтения повисла неловкая пауза.
Дети смотрели с сомнением. Московская гостья здорово их разочаровала.
– Это же не про то...
– А как, по-твоему, должно быть сказано про любовь? – оставалась последняя надежда на дискуссию.
– А давайте играть в горячий стул? – донеслось с рядов, и мальчишки выпрыгнули из круга и понеслись на голос.
Возле рядов началась чехарда. Белокурая кукла изящным движением достала гаджет и уставилась в него. Девочка с косами привстала и тяжёлой тетрадью шлёпнула по голове пробегавшего мимо круга пацана.
Маша махнула рукой, мол, не обращай внимания.
Самая маленькая девочка в пышном белом свитере, сидевшая как мышка, наклонилась к Соне через круг и тихо спросила:
– А как там, в России? Мы туда переезжаем.
– Нормально, – ответила Соня. – Живём...
– Горячий стул! Горячий стул! – неслось со стороны.
– А скоро переезжаете?
Девочка пожала плечами:
– Не знаю. Родители говорили, что хотят.
Умудрённая опытом Соня знала, что это «хотят» означает «никогда», но расстраивать девочку не стала:
– Значит, скоро!
От занятия оставалось полтора часа.
Дети и взрослые стали играть в горячий стул.
К вечеру на сайте «Миротворец», собравшем под одним доменом информацию на врагов Украины, появилась Сонина персональная страница. Бесноватые продолжали борьбу за чистоту рядов. С этой целью они выложили все засвеченные в интернете данные Сони, её фотографии и скрины «антиукраинских» публикаций.
Соня не знала, плакать ей, смеяться или молиться. Она находилась в том угнетённом состоянии, когда всё валится из рук, когда надо зарыться в одеяло и больше не высовывать нос наружу. Если враги хотели лишить её работоспособности, то своего они добились. Соня не могла ничего написать, опасаясь того, что вскроется место её нахождения и она перестанет быть в той относительной безопасности, благодаря которой всё ещё удаётся сохранять спокойствие.
2013–2014 годы. Киев
Один вопрос мучил девушку. Что за человек устроил травлю в Сети и откуда вообще ему известна она, Софья Воскресенская, тридцати лет от роду, москвичка не по паспорту, а по призванию? Лично ей владелец фашистского профиля в «Живом журнале» был абсолютно незнаком.
Она ещё раз внимательно изучила пост и наткнулась на фразу: «…мы с Сачком…» Значит, Сачок…
С Олей Сачковой они познакомились на концерте той самой музыкальной группы, с которой Соня, повинуясь внезапному порыву, приехала в Киев. Точнее, после концерта, когда музыканты и сопровождающие толпой поехали ночевать к Олиному другу. Да, та самая Оля со смешным и глупым плакатом, требующая кружевное бельё.
Календарь показывал 4 декабря 2013 года, разгар Майдана и зимы. На улице в лёгком пальтишке Соню трясло, но было весело и домой не хотелось. Люди боролись за свободу. И украинка Оля Сачкова тоже боролась: ночевала на Майдане, разносила бутерброды, для фотоотчётов вздымала над головой самодельные плакаты с плохо зарифмованными, неумными, но популярными надписями. Обаяние революции охватило тогда и Соню – как знать, если бы не Сергей, удалось бы увезти её с Крещатика, заполненного палатками, полиэтиленовыми заборами, странными конструкциями, внутри которых грелись люди? Всюду горели костры, пальто провоняло дымом, но как Соне нравились эти люди, ринувшиеся защищать свою страну от правительства! Как ей хотелось, чтобы Россия так же встала с колен и сбросила путы!
В Москву она вернулась воодушевлённой и никак не желала мириться с тем, что дома Майдан считается чужой политической игрой.
Зимой 2014-го, незадолго до так называемой «Небесной сотни», Соня снова рванула в Киев. Себя показать, на Майдан посмотреть, ибо в первый приезд толком ничего не разглядела, зато промёрзла и пропахла дымом, как бомжик. Но, как уже было сказано, грела причастность к историческому событию, постоянная беготня и алкоголь.
Наученная опытом, в феврале она утеплилась как следует. Купила пуховик цвета снега, шапка-ушанка материализовалась из воздуха, валенки на шерстяной носок гарантировали, что ночевать при случае Соня сможет и на улице. Алкоголь опять же никто не исключал, хотя сухой закон и был заявлен на майданной территории, а на каждом углу висели листовки, советующие, как не замёрзнуть, и они-то отвергали спиртосодержащие напитки на корню. Но кто в ту пору слушался законов и читал листовки?
Вот так – вся в белом, как Пьер Безухов, и со взором горящим – Соня оказалась в заснеженном Киеве. Маскировка соответствовала погоде, но не революции с её чадом и гарью, и час, проведённый на Грушевского, окрасил пуховик в пепельный цвет. Будь девушка угловатей, она сошла бы за фрагмент второй ледяной баррикады, на который залезла, чтобы разглядеть цепь «Беркута» вдали.
Толпа внизу зашумела. Люди что-то выкрикивали и тыкали пальцами в здание напротив стадиона. Соня вскинула голову и увидела на крыше последние движения исчезающей фигуры с чем-то длинным в руках. Смеркалось. Все люди вокруг Сони были в тёмной одежде. Соня представила, как красиво будет смотреться красное на пепельном, представила, как безвольным телом заскользит вниз по баррикаде и застыла, не шевелясь, в надежде, что её примут за скульптуру.
Подлетела Оля и чуть ли не за руку стащила Соню с баррикады.
– Снайпер! – подтвердила она. – Уходим!
Именно у Оли Сачковой вписалась Соня во второй приезд.
– Только имей в виду, у меня холодно и спать не на чем. Но на матрасе должны уместиться, – предупредила революционерка.
Привыкшая к трудностям, Соня лишь улыбнулась.
Реальность превзошла все ожидания. Квартира находилась в аварийном состоянии. Из оконных щелей внутрь заметал снег, сантехника лила во все стороны, только не туда, куда надо, отопление не работало. Матрас был узкий, и спали девушки почти в обнимку, накрывшись всем тёплым, что было в доме. Среди ночи гостья встала, чтобы натянуть шапку. Утром оказалось, что балконная дверь толком не закрыта. Хозяйке не было до этого дела, быт её не волновал, ибо в груди билось сердце революционера.
– Ты с ума сошла! – заорала Соня, увидев, что Оля надевает осенние ботинки. – На улице минус двадцать!
– А у меня больше ничего нет, – спокойно ответила та. – Я всё на Майдан отнесла. Людям нужнее. Да я на два носка надену – не замёрзну.
Ужас смешался с восхищением. Это был поступок истинного борца за свободу, на такое способен не каждый. Оля была способна.
Днём столкновений не ожидалось, но всё-таки молодая женщина с коляской выбивалась из революционной картины. Не в парке с тишиной и зимней свежестью, не во дворе родного дома, а здесь, в центре Киева, в дыму и шуме под прицелом чужих глаз и видеокамер мать укачивала младенца, который ведать не ведал, что происходит на свете, – а просто Майдан...
– У меня ещё старший есть, – охотно заговорила она с Соней. – Только сейчас он у мамы моей. Пять лет ему. Он-то нас сюда и потащил. Боялся дома оставаться с дедом. Студентов, помните, в самом начале побили, и так он милиции испугался, что она и его побьёт! Как видит милиционера – плачет. А дед у нас милицейский полковник. На пенсии. Так сын и говорит: «Мама, а дедушка меня не побьёт?» А я что скажу, когда сама не знаю? Так и ходим сюда.
Не самое логичное обоснование прогулки по баррикадам с малолетними детьми тогда ничуть не удивило. Вокруг в железных бочках горели костры, потоки людей лились во все стороны, бурлила жизнь у полевых кухонь, продрогшие люди грелись в палатках с вайфаем и подземной галерее, девочки разносили бутерброды и чай, мальчики готовились положить жизнь за светлое будущее. Мать укачивала дитя. Боевые каски на земле походили на горки гигантских ягод чёрной смородины.
На первую баррикаду Соня прорвалась после того, как сменила куртку:одолжили друзья Сачковой. Сменить пол так запросто не удалось, и в беседу с парнем, охранявшим вход на передовую, пришлось вложить всё обаяние: девочек старались держать на периферии. Соня напялила бесполезный шлем, пообещала не высовываться из-за автобуса, набитого тлеющими покрышками, и вперила взор в морозную даль. Там безучастной шеренгой стояли люди в обмундировании, они не реагировали на выкрики и провокации толпы, а молча вмерзали в центр древнего города. Муки их ледяных ног рисовались так отчётливо, что собственные завыли от боли.
На следующее утро активный народ радовался: один из беркутовцев перешёл на сторону протеста.
«Совсем околел, бедняга...» – подумала Соня.
Днём на Майдане людей было мало, основные силы стягивались в центр вечером. К ночным бдениям и вовсе готовились всерьёз и чёрными маркерами писали на телах свои имена и телефонные номера тех, кто сумеет опознать.
– Нам не надо так делать? – спросила Соня.
– Нет, это на случай уличных боёв. Нас туда не пустят, – заверила Оля.
К тому моменту обаяние борьбы в Сониных мозгах сменилось вопросами. На чьём электричестве так долго работает главная сцена? За какие деньги вывозят биотуалеты? Почему «Беркут» бездействует и даже на провокации не реагирует? Как «правительственные» снайперы пробираются на дом, подконтрольный Майдану?
Ответы удручали. Революция была ненастоящей.
Потом девушки носили передачу задержанным студентам, однокурсникам Оли по институту искусств: закупали еду и потрошили сигареты, часа три стояли в очереди среди женщин с унылыми лицами. Передачу не приняли. Кто-то сказал Оле, что баррикады мешают транспорту, нас, мол, вчера не пустили проехать, и, движимая тягой к справедливости, Оля отправилась к защитникам той баррикады – допрашивать, действительно ли было такое?
Два года спустя патриотичная, мужественная девочка настойчиво дозванивается в СБУ насчёт персоны классового врага, катает кляузу на сайт «Миротворца» со странными обвинениями, которые настолько не соответствуют действительности, что это даже не смешно.
«Так кончаются революционеры!» – подумала Соня и грустно вздохнула.
2016 год. Славянск. Пиццерия
Вот так, именно так Соня описала в личном блоге историю дружбы со своим нынешним врагом. Это было желание не мести, но справедливости. А вышло ещё хуже.
В Славянске у Сони отсутствовал доступ в мобильный интернет, дома на вписке не было вайфая, приходилось обедать и ужинать в пиццерии «Челентано». Оккупировав угловой столик рядом с розеткой, подключив зарядное устройство и поймав беспроводную сеть, Соня погружалась в сладкий мир мракобесия и диванных войн. Ей не нравилась поднятая шумиха, но эта шумиха давала робкую надежду, что в случае Сониного исчезновения с радаров её будут искать и, может быть, даже найдут живой.
Сачкова не поленилась и на Сонин рассказ ответила целой статьёй с фотографиями.
«А вот теперь – слайды!» – вспомнила Соня старый анекдот.
«Знаете, я обожаю вытаскивать на свет никому не известных придурков. Что поделать, интернет – моя стихия. Перетряхивая соцсети, я наткнулась на ещё одно недалёкое чудо, к несчастью знакомое.
У меня во френдах есть российская провинциальная дурочка с копной амбиций и кучей бытовых проблем. Посещение Соней Майдана было ограничено третьей баррикадой на Грушевского, что уже говорит о «храбрости». Девочка жила у меня, боялась титушек и старалась держаться ближе к подносам с бутербродами.
После университета Соня не смогла адаптироваться к взрослой жизни, вместе с тотальным безденежьем пришёл ПП – пролетарский патриотизм. Я уже говорила, что русский мир основан на идее тотальной бедности, когда работаешь не затем, чтобы развиваться как личность, а чтобы не умереть с голоду.
Не найдя себе места на родине (тут шло перечисление мест, из которого становилось ясно, что все эти годы Оля внимательно следила за Сониной жизнью), девушка под хештегом #русская_весна ринулась «спасать детей Новороссии» на оккупированной части Украины. Жила в Донецке у пророссийской активистки, тусовалась с сепаратистами и хорошо осведомлена о расположении террористических организаций. Была с официальным визитом в Краснодоне и посещала мемориал памяти ликвидированным террористам».
«Террористам? – изумилась Соня. – Молодогвардейцы – террористы?!» Выпады в собственный адрес она стерпела, но герои Великой Отечественной войны не могли защитить себя сами, и ни одна бездарная псевдопатриотка не имела права даже произносить их имена вслух.
«Конечно, донецким друзьям Соня не рассказала о прогулках с бандеровцами по Майдану, иначе вряд ли бы она так беспроблемно вернулась в Россию.
Теперь она решила выяснить места дислокации украинской армии. Вчера эта девочка прибыла в Славянск, а на днях планирует ехать в Мариуполь фотографировать наши позиции.
Короче говоря, на территории Украины находится гражданка России, помогающая террористам на Донбассе. Также она сознательно нарушила постановление о порядке въезда на временно оккупированную территорию. Доказательством тому её фотографии и рассказы в соцсетях.
Копию этой публикации я направляю в СБУ, у вас же, друзья, прошу перепоста».
Друзей у Сачковой оказалось много. Двести сорок перепостов в такой небольшой стране, как Украина, – это не ерунда…
«Господи, ну откуда столько идиотов? Для чего Ты их создал?» Соня застыла с куском пиццы в руках.
В тексте было так мало правды, что оставалось удивляться: как Сачковой хватило наглости опубликовать заведомую ложь. Но для Сони эта ложь могла обернуться катастрофой: по словам Оли, выходило так, что русская террористка поехала устраивать диверсии. И двести сорок перепостов не оставляли надежды на то, что в эту чушь никто не поверил.
Соседний столик заняли люди в форме и с автоматами – четверо мужчин и одна женщина со светлыми волосами, собранными в конский хвост. Им было тесно за своим столом, и они поглядывали на Сонин, рассчитанный на шестерых. Всё объяснялось просто и логично. Но каждый взгляд, брошенный на неё вооружёнными людьми, заставлял сердце колотиться быстрее. Девушка повернулась спиной к соседям – есть пиццу стало неудобно, зато дыхание не сбивалось и нервные клетки попусту не умирали.
В личку упало письмо от активистки Лены, уговорившей Соню ехать на Украину. Она интересовалась текущим положением дел.
«Всё хорошо, – ответила Соня, – только вот это немного напрягает».
И она отправила ссылки на пост Сачковой и страницу на «Миротворце».
Лена не промедлила с ответом:
«Соня, честно говоря, я не знаю, зачем вы реагируете и делаете репосты всего этого. Кроме того, что в комментариях множится язык ненависти и частными случаями вы подогреваете убеждённость своих друзей, обосновываете их коллективную ненависть и презрение. Я искренне этого не понимаю. Я бы не писала вам ничего, это не моё дело – оценивать или вмешиваться, но вы шлёте мне ссылки, поэтому, наверное, надо как-то отреагировать. Не знаю, чем вас утешить. Могу рассказать о своём опыте с недоброжелателями.
Весь Майдан я была волонтёром в местных медпунктах, на оборонных позициях, в Михайловском Соборе. Первые месяцы мы с друзьями ночевали в госпиталях, чтобы не дать милиции и так называемым «титушкам» похищать оттуда раненых (распространённая была практика). За это время я, мои отчёты и фотографии подверглись в Сети настоящей весёлой травле от моих тогда почти друзей из России. Кроме меня эти люди радостно оскорбляли моего ребёнка, желали ей смерти. Один выступил с предложением окунуть меня головой в реку, чтобы вымыть из неё фашизм. Другой хотел меня сжечь, потому что у него какие-то предки и всё болит (я тогда так и не поняла, о чём он). Третий грязно и крайне физиологично обсуждал мою внешность и сексуальные возможности. Те мои друзья, которые вне войны и пацифисты и вообще не об этом, искренне старались закрывать глаза на происходящее в комментариях. Я узнала о себе много нового. Но всерьёз смаковать, делать репосты или разбираться, почему эти люди там любили меня, а теперь здесь не любят, у меня не было времени. И эмоциональный фон происходящего, конечно, не шёл ни в какое сравнение с этими склоками, сколько бы грязи в них ни вливали.
Когда началась оккупация Крыма, я поехала туда, потому что понимала, как будет плохо, что ужасное случается сейчас и, чтобы потом жить с этим, нужно его видеть, помнить, понимать. Я не вижу в своих поездках какой-то миссии, благородной или просветительской. Это был собственный адреналиновый голод, своя ответственность и внутренняя потребность. В Крыму я проехала все военные части, говорила с таксистами, спала в случайных машинах сепаратистов. У меня огромная кипа материалов по референдуму, если встретимся, покажу, они занятные. После того как у ФБР России возникли ко мне вопросы, я навсегда уехала из Крыма и больше никогда его не видела. Я не могу въехать в Россию и не афиширую своё общение с россиянами сейчас, потому что даже моих случайных друзей допрашивали. Но при этом, видите, никто меня не убил, не захватил, не держал головой в ледяной воде.
Люди, которые объявляют о своих намерениях, зачастую не осуществляют их. И всё вот это сейчас в фейсбуке у вас – беззубый трёп».
«Ничего себе, – подумала Соня. – Если хоть один из этих беззубых трепачей оторвёт задницу от дивана…»
Она вздохнула и продолжила читать:
«Касательно обвинений на сайте «Миротворец».
Вы, действительно, нарушили Закон Украины пересечением границы. По статье № 331 это наказывается штрафом до пятидесяти необлагаемых минимумов доходов граждан, или арестом на срок до шести месяцев, или ограничением свободы на срок до трех лет. Другой вопрос в том, что в нашей стране действует презумпция невиновности и ваши посты в соцсетях вообще не доказательства пересечения. И свидетельства злопыхателей не доказательства. И телефонные звонки. Я сразу представляю бедных ребят в СБУ, которым каждый день звонят безумцы с требованием восстановить справедливость везде, всех наказать и воздать по заслугам. Стукачество и слепая вера в органы – это очень смешной советский пережиток. Надеюсь, обе наши страны его одолеют. Против вас доказательств нет. Вы сейчас на территории Украины законно. Писать в соцсеть вы можете что угодно. Доказать, что это писали вы или что это не художественный вымысел нельзя. Никакой суд, полиция, СБУ не будут даже рассматривать подобное. Я понимаю реакцию вашей публики. В России сажают за меньшее. У вас, действительно, есть статьи за репосты и одиночные пикеты. И вашим комментаторам кажется, что вам действительно что-то угрожает. Но в украинском правовом поле сейчас невозможно вам ничего предъявить. Мне кажется, вы немного героизируете ситуацию в свою сторону. На самом деле ничего особенного не происходит. У вас интересное путешествие для личного опыта и впечатлений. Ваши бывшие друзья, так себе друзья, откровенно говоря. Они бесятся на фоне собственной глупости и ненависти. А нынешние друзья на фоне собственной глупости и ненависти радуются, что всё тут у нас, у фашистов, как они и думали. Я надеюсь, что в вашей поездке будут ещё какие-то яркие моменты, разговоры или люди кроме этих».
«Да пошла ты, – с тоской думала Соня. – Героизирую, интересное путешествие! Какая, к чертям, презумпция? Кто что будет доказывать? Сломают хребет в подворотне – и всё. Грозили ей россияне… Ты у себя в стране находилась, когда тебе грозили, а не на чужой территории, где из-за правильного московского выговора на тебя смотрят как на врага. Идиотка придурочная! Курица хохластая! Ещё и на Россию наезжает, как будто её Украина лучше! Да с каких щей?!»
Но написала она совсем другое:
«Спасибо, Лена. Я в порядке».
Но Лена не унималась.
«Насчёт поддержания ненависти. Вы лайкаете и одобряете все эти «никогда Украину не возьмут в Евросоюз», «бандерлоги ментально вне правового поля», «инфернальное сборище украинских стукачей», «у них во рту нужник холерного барака», «эти существа используют буквы, причём русские», «измученный горилкой и салом»... В социологии это называется «язык ненависти». Оскорбительные выражения нацелены не на тех людей, которые конкретно вам угрожают, а сразу на всех украинцев по национальному признаку, на тех, которые в воображении комментаторов «кто не скачет, тот москаль». Поэтому в выражениях и присутствуют обобщающие, окрашивающие триггеры «бандера», «сало», «Евросоюз». Мне необычайно печально, что вы, с одной стороны, хотите честности и диалога, а с другой – легко и комфортно оперируете лайками на таком обширном, неподтверждённом поле ненависти. Естественно, в любом сложном социуме достаточно людей, которые всем этим питаются. На него как мухи слетаются все эти вот неизвестные комментаторы с пылкой украинской стороны. Я бы на вашем месте им не отвечала, это поднимает пост в рейтингах и лентах, разносит дальше по соцсетям. К утру у вас будет знатная склока. Я не вправе вам советовать, но учинить ксенофобский скандал можно и по возвращении. Вам будет безопасней делиться информацией, а комментаторам вольготней предаваться своему мнению».
Соня зарычала, а потом осторожно оглянулась. Соседи внимательно глядели на неё. Пора было уходить.
«Простите, Лена, но по какому праву вы учите меня жизни? Можете сколько угодно сравнивать своё положение с моим, но даже когда вы ночевали в госпиталях с ранеными, вы ночевали в своей родной стране и рядом находились люди, готовые помочь. Когда вы ездили в Крым, ваши сторонники тоже ещё не уехали оттуда, война ещё не началась, ходили вы по своей тогда ещё земле и никаких границ не нарушали. Я же по вине ваших уговоров нахожусь на чужой территории, без друзей, без надёжных знакомых, с двумястами сорока перепостами клеветы, с угрозами членовредительства, с нарушением госграницы, и вы ещё смеете требовать, чтобы я что-то делала или не делала? Мне кажется, всё, чего вы хотели добиться от нашего сотрудничества, это убедить окружающих, что таких гамадрилов, как мои «бывшие друзья», на Украине нет, а столкнувшись с ними непосредственно, пытаетесь убедить меня, что это единичный случай, а значит, надо его скрыть. Но тогда объясните мне, откуда вылезли эти двести сорок перепостов? И не они ли раздувают ксенофобский скандал? Я лишь информирую людей о том, что происходит здесь со мной и может произойти с ними…»
Соня глубоко вздохнула, стёрла неотправленный текст и написала:
«Лена, я лайкаю людей, которые оставили коммент к моему высказыванию, чтобы они знали, что я прочла. То, с чем согласна или не согласна, я комментирую в ответ. Это мой профиль, мои правила. Они вполне стандартны и основаны на простой вежливости к любому собеседнику».
Если прежде Соня не слишком была расположена к этой Лене, но при случае воспользовалась бы помощью, то теперь она ей попросту не доверяла и помощь принимать не собиралась. И, говоря начистоту, Машу она тоже начинала опасаться: если человек патриот, то это надолго. Маша, конечно, посмеялась над мракобесами, определившими Соню на «Миротворец», но вдруг она как-нибудь выйдет с ними на связь, те узнают, где ночует Соня, подкараулят её у подъезда или внутри – лестница не освещается, полпути приходится идти на ощупь… Может, не ездить к Маше, а найти гостиницу? Хотя в гостинице может быть опаснее, там вообще незнакомые люди, а с Машей они вроде бы даже подружились. Но с Сачковой они когда-то тоже вроде подружились. Это не помешало той устроить…
«Это паранойя, – сказал внутренний голос. – Боязнь преследования. Завязывай, а то плохо кончишь».
Соня с отвращением посмотрела на остатки пиццы. Кусок не лез в глотку. Страх, непостижимый и неубиваемый, растёкся по организму, и ничем нельзя было его заглушить. Он разъедал душу, и спасение от него было только одно – возвращение домой. И плевать на тех, кто думает иначе.
«Если вы всё-таки поедете в Мариуполь, могу забронировать вам хостел где-то в центре и помочь с оплатой. Это и безопаснее, и удобнее. Покажут город, зоны обстрелов и заминированное море – мои друзья. Вписаться пока у них не получится, просто нет спального места адекватного: стечение гостей. По безопасности и людям я в них уверена, буду за вас спокойна.
В конце месяца я поеду в несколько моих подопечных семей в разные концы города. Если будете в Киеве, приглашаю и вас. Нам нужно будет отвезти инсулин и специальные ланцеты отличной девочке Кате из Антрацита, которой мы недавно сделали операцию на глазах и спасли зрение. Мама Кати готова работать круглосуточно, лишь бы не возвращаться в Антрацит. Но им не хватает на ланцеты – такая дрянь, чтобы делать микропроколы для анализа крови на сахар. Если покупать плохие, то к концу дня у Кати пальцы в кожистых лохмотьях. И надо будет купить крутой комбинезон Василию, у которого микроцефалия. И подарок его сестре Маше. Все врачи говорят, что Василий – овощ и умрёт, но он продолжает очень медленно развиваться и радовать маму. Это крутые ребята, у них, действительно, выживание и проблемы. А у нас с вами всё хорошо, Соня».
2016 год. Святогорская лавра
– Девушка, я правильно к автостанции иду?
Женщина всем своим видом сообщала, что идёт из лавры. Дорога вела к горам, мимо прохожих шумно пролетали машины. Ниже по лесу петляла асфальтированная тропа.
– Правильно. На светофоре налево. А к монастырю – дальше по дороге?
Женщина кивнула.
Святогорская лавра неспешно проступала сквозь лес. Сначала открылась недостроенная церковь слева, потом нарядные маковки действующих храмов, и, наконец, глазам предстал высокий меловой обрыв с каскадом монастырских пещер.
С высокой горы на лавру взирала огромная белёная фигура солдата. На Святогорском плацдарме когда-то шли бои.
Сыпалась снежная пыль, и холод речной воды стоял стеной, заграждая дорогу пешеходам.
«Слава богу, – подумала Соня. – Толпы не будет».
В реке купалась утка. Она то ныряла головой вниз, то взлетала и приземлялась на воду с шумом и брызгами. Рыбак, что сидел неподалёку в лодке, смотрел на утку неодобрительно.
Паломников, перешедших мост, встречает мраморная Богородица. Вход на территорию справа. Соня сняла шарф, намотала его наподобие юбки и вошла, перекрестившись.
Лавра невелика, она тянется вдоль реки тремя уровнями: набережная с гостиницей, храмы, хозяйственная часть. Тут есть птичник, по которому гуляют утки, попугаи, куры, павлины. На клетках таблички – кто где, но на деле все птицы перемешались и, похоже, живут дружно. Есть большая оранжерея, где выращивают редкие виды цветов, в темноте она будет светиться, как солнечный южный берег. Есть пещеры с захоронениями, но они закрыты на зиму – так поясняет в лавке монашка-продавщица.
Главный храм открыт и полупуст. Запах ладана и воска ходит над головой. Небольшая группа людей стоит в очереди, и Соня пристраивается в хвост.
К Святогорской иконе Богородицы ведёт помост, сама она убрана драгоценностями, но привычного оклада нет – только золотые венцы над лбами Марии и Младенца. Тёмные глаза взирают на Соню с пониманием, она прикладывается лбом к стеклу и глубоко вздыхает. Страшно от крысиной возни, что поднялась вокруг неё. Страшно за людей, ибо не понимают, что творят. Надоело искать оправдание идиотам, хочется домой. Господи, как хочется домой! Она не замечает, как начинает плакать, и вдруг понимает, что бояться нечего, что люди прозреют и дома дождутся блудную дочь. Умолкает ныне всякое уныние и страх отчаяния исчезает. Соня сходит с помоста, но ещё долго стоит неподалёку, глядя в тёмные глаза, хлюпая носом: как обычно, нет платка.
Слёзы капают и тогда, когда она прикладывается к мощам местных святых: Феодосия, Киприана, Лонгина, Исаакия и архимандрита Арсения – святые лежат целыми телами в застеклённых раках перед солеёй. Соня прикладывается, а потом стирает капли со стекла. Жаль, нельзя остаться на вечернюю службу, иначе не успеет на автобус до Славянска, а надо ещё подняться на гору к солдату.
С неба сыплется крупа, изредка налетает ветер. Соня идёт по широкой дороге вдоль пустых дач и надеется, что идёт правильно. Спросить не у кого. Внизу вьётся река, на другом берегу мужик кричит на лошадь и тянет её в лес.
«Лошадка-а-а!» – мысленно кричит Соня.
Через полчаса ходьбы на пути появляется женщина в юбке и платке.
– Простите, я этой дорогой поднимусь к памятнику?
– К Артёму? – удивляется она. – Тут долго идти. Вам бы лучше через лавру: вышли из главных ворот и направо – в другие. Серпантином минут двадцать. Только что там делать?
– Интересно же! – Соня пожала плечами.
Женщина улыбнулась:
– А я вас видела – передо мной шли.
Пришлось топать назад. Исчезла лошадь с мужиком, усилился снег.
«Значит, Артём, революционер и памятник, – думает Соня. – Интересно, почему его не снесли в борьбе с коммунистическим наследием?»
Серпантин выложен бетонными плитами, кое-где они вздыбились и опасно нависли над обрывом, под которым идёт прежняя Сонина дорога. Подниматься трудно, Соня запыхалась и взмокла. Плиты обрываются на полпути, дальше дороги нет, и приходится лезть в гору по скользким, обледеневшим листьям. Несколько раз девушка останавливается и глубоко, до одури, дышит, навалившись спиной на крепкие стволы деревьев.
На косогоре стоит дуб с металлической табличкой и разбитой ладанкой. Соня подходит ближе и читает: «Здесь в сорок первом году в неравной схватке с фашистами погиб Кирилл Курмаз». Она понятия не имеет, кто такой Кирилл Курмаз, и гладит по коре дерево, которому это известно. Нет на земле его однополчан, исчезла страна, за которую он погиб, а дуб стоит вдалеке от людского глаза и хранит его имя. Солдат погиб возле дерева, уронил на него свою кровь и стал его частью, он тянет ветви к небу и больше никогда не умрёт.
Соня лезет дальше, затем шагает лесной тропой и выходит на пустую асфальтированную площадку. Артёма нет. Внутри закипает паника.
«Он услышал твои шаги, спрятался в лесу, и схватит тебя, стоит зазеваться!» – шепчет внутренний голос, Соня затравленно оглядывается и почти бежит в сторону по асфальтовой дороге. Та выводит к мемориалу. Внушительная спина Артёма маячит впереди, Соня облегчённо вздыхает.
Здесь, на вершине, похоронено более двух тысяч солдат, бившихся за плацдарм, тех солдат, что погибли в бою и умерли в госпиталях. Здесь ли ты, Кирилл Курмаз? Три лица высечены из камня – Сечкин, Батюк, Шуклин. Герои той войны, они знать не знают о войне нынешней, братоубийственной.
Артём установлен чуть ниже, на уступе горы, рядом стенд с описанием. Памятник вождю-коммунисту – это образчик кубизма, он охраняется государством. Ветер полощет объявление: «Осторожно! Памятник находится в аварийном состоянии!» По могучей спине Артёма бегут трещины, видны отпавшие куски бетона. Видимо, нынешние крушители прошлого ждут, пока оно само развалится на части.
На площадку к Артёму спускается семейство: солидный мужчина, две женщины и ребёнок.
– Давайте мы вас сфотографируем на фоне лавры! Есть на что? – предлагает мужчина. – Откуда сами?
Соня смущённо смеётся и спрашивает:
– А вы меня вниз не столкнёте?
– Та ни!
Соня протягивает телефон и говорит:
– Москва.
Все взоры впиваются в девушку. Ребёнок округлил рот. Кажется, даже Артём силится повернуть железобетонную голову.
– Ого! – восхищается мужчина. – Вы, часом, не агент Кремля?
– Конечно, – отвечает Соня. – У меня и справка есть.
Обратно она топает по шоссе. Темнеет, и Соня боится не успеть на автобус. Рядом тормозит машина.
– Эй, Москва! – окликает мужчина. – Вниз? Садись, подвезём.
Он лихачит, и несколько раз машина прыгает на ямах так, что едва не улетает под откос.
– И что, так пешком и путешествуете? Неудобно же. А сейчас куда? В Славянск? Можете с нами доехать.
– Храни вас Господь! – смеётся Соня.
– А вы прямо верующая или сочувствуете? Вот в Библии место, кого ни просил растолковать – никто не мог. Как Моисей, сидя на горе, ещё живой описывал собственные похороны? Не знаете? То-то.
Машина въезжает в лавру, Соня снова подходит к Богородице и шепчет:
– Спасибо!
Компания гуляет по лавре, фонари разгоняют темноту, становится уютно и хорошо.
– А к отцу Серафиму заходили? – спрашивает женщина. – Сегодня людей мало, пойдёмте, может, он нас примет?
Отец Серафим – старец, к нему всегда большая очередь, специально для людей под навесом стоят стулья. Соня знает, какой вопрос необходимо задать: оставаться ли на Украине или уезжать? Оставаться – опасно, а уезжать – рано. Но сейчас окна темны, а на двери висит объявление, что старец болен и приёма нет. «Решай сама», – говорит внутренний голос.
Пять часов. Звонят колокола, начинается служба.
Усиленный микрофоном голос священника разносится над лаврой:
Отче наш, Иже еси на небесех!
Да святится имя Твое,
да приидет Царствие Твое,
да будет воля Твоя,
яко на небеси и на земли.
Хлеб наш насущный даждь нам днесь;
и остави нам долги наша,
якоже и мы оставляем должником нашим;
и не введи нас во искушение,
но избави нас от лукаваго.
Утром девушки встали и побежали в центральную кафешку – пить кофе и свершать утренний туалет. Кафешка располагалась неподалёку от здания городской милиции, которое в своё время штурмовал Стрелков, а теперь там расположился отдел СБУ и оттуда в окрестные питейные заведения приходят группами вооружённые автоматами люди в форме.
В уютном кафе продавались рукодельные подарки, игрушки и открытки. Но Соню интересовал только водопровод. Пока варился кофе, она как можно более незаметно чистила зубы в открытой рукомойной зоне.
Когда девушка вернулась, бариста смотрел с упрёком, а Маша смеялась.
– Ты всех посетителей распугала своим горловым пением!
По предложению Маши – учителя русского языка в одной из школ Славянска, – Соня собиралась на субботнем утреннем факультативе рассказывать шестиклассникам о профессии блогера. Ещё в Москве обдумывала подход, выбирала факты, готовилась отвечать на вопросы.
Маша сбегала предупредить директора, и девушки безо всяких пропусков и рамок прошли в школьный актовый зал. Дети свалили одёжку на зрительских рядах, а на сцене составили стулья в кружок – десять или одиннадцать. Девочки смотрели с хитрецой, мальчишки не переставали болтать. Один не захотел тесниться в кругу и сел на рядах.
– Здравствуйте, – сказала Соня. – Я блогер.
– Ого! – послушно восхитились девочки.
В этот момент мальчишки затеяли потасовку, и стало ясно, что разговора не выйдет.
– А ещё у меня есть знакомые поэты, – вдруг вспомнила Соня про Марину. – Я могу почитать их стихи.
Девочка с косами в пол взглянула с интересом.
– Прочитайте про любовь! – смело попросила девочка, похожая на иностранную куклу в белокурых локонах, и победоносно посмотрела на мальчишек.
Те затихли, а после загомонили в её сторону:
– Про любовь! Тю-ю!
– Она у нас сама стихи пишет!
– Про любовь! Ха-ха!
Соня прокашлялась.
– Ну, про любовь так про любовь.
Стихотворение было страстное и живое, слова струились, как вода в роднике, но слово «любовь» не произносилось и с «кровью» не рифмовалось. В этом-то и был прокол.
После душевного Сониного чтения повисла неловкая пауза.
Дети смотрели с сомнением. Московская гостья здорово их разочаровала.
– Это же не про то...
– А как, по-твоему, должно быть сказано про любовь? – оставалась последняя надежда на дискуссию.
– А давайте играть в горячий стул? – донеслось с рядов, и мальчишки выпрыгнули из круга и понеслись на голос.
Возле рядов началась чехарда. Белокурая кукла изящным движением достала гаджет и уставилась в него. Девочка с косами привстала и тяжёлой тетрадью шлёпнула по голове пробегавшего мимо круга пацана.
Маша махнула рукой, мол, не обращай внимания.
Самая маленькая девочка в пышном белом свитере, сидевшая как мышка, наклонилась к Соне через круг и тихо спросила:
– А как там, в России? Мы туда переезжаем.
– Нормально, – ответила Соня. – Живём...
– Горячий стул! Горячий стул! – неслось со стороны.
– А скоро переезжаете?
Девочка пожала плечами:
– Не знаю. Родители говорили, что хотят.
Умудрённая опытом Соня знала, что это «хотят» означает «никогда», но расстраивать девочку не стала:
– Значит, скоро!
От занятия оставалось полтора часа.
Дети и взрослые стали играть в горячий стул.
К вечеру на сайте «Миротворец», собравшем под одним доменом информацию на врагов Украины, появилась Сонина персональная страница. Бесноватые продолжали борьбу за чистоту рядов. С этой целью они выложили все засвеченные в интернете данные Сони, её фотографии и скрины «антиукраинских» публикаций.
Соня не знала, плакать ей, смеяться или молиться. Она находилась в том угнетённом состоянии, когда всё валится из рук, когда надо зарыться в одеяло и больше не высовывать нос наружу. Если враги хотели лишить её работоспособности, то своего они добились. Соня не могла ничего написать, опасаясь того, что вскроется место её нахождения и она перестанет быть в той относительной безопасности, благодаря которой всё ещё удаётся сохранять спокойствие.
2013–2014 годы. Киев
Один вопрос мучил девушку. Что за человек устроил травлю в Сети и откуда вообще ему известна она, Софья Воскресенская, тридцати лет от роду, москвичка не по паспорту, а по призванию? Лично ей владелец фашистского профиля в «Живом журнале» был абсолютно незнаком.
Она ещё раз внимательно изучила пост и наткнулась на фразу: «…мы с Сачком…» Значит, Сачок…
С Олей Сачковой они познакомились на концерте той самой музыкальной группы, с которой Соня, повинуясь внезапному порыву, приехала в Киев. Точнее, после концерта, когда музыканты и сопровождающие толпой поехали ночевать к Олиному другу. Да, та самая Оля со смешным и глупым плакатом, требующая кружевное бельё.
Календарь показывал 4 декабря 2013 года, разгар Майдана и зимы. На улице в лёгком пальтишке Соню трясло, но было весело и домой не хотелось. Люди боролись за свободу. И украинка Оля Сачкова тоже боролась: ночевала на Майдане, разносила бутерброды, для фотоотчётов вздымала над головой самодельные плакаты с плохо зарифмованными, неумными, но популярными надписями. Обаяние революции охватило тогда и Соню – как знать, если бы не Сергей, удалось бы увезти её с Крещатика, заполненного палатками, полиэтиленовыми заборами, странными конструкциями, внутри которых грелись люди? Всюду горели костры, пальто провоняло дымом, но как Соне нравились эти люди, ринувшиеся защищать свою страну от правительства! Как ей хотелось, чтобы Россия так же встала с колен и сбросила путы!
В Москву она вернулась воодушевлённой и никак не желала мириться с тем, что дома Майдан считается чужой политической игрой.
Зимой 2014-го, незадолго до так называемой «Небесной сотни», Соня снова рванула в Киев. Себя показать, на Майдан посмотреть, ибо в первый приезд толком ничего не разглядела, зато промёрзла и пропахла дымом, как бомжик. Но, как уже было сказано, грела причастность к историческому событию, постоянная беготня и алкоголь.
Наученная опытом, в феврале она утеплилась как следует. Купила пуховик цвета снега, шапка-ушанка материализовалась из воздуха, валенки на шерстяной носок гарантировали, что ночевать при случае Соня сможет и на улице. Алкоголь опять же никто не исключал, хотя сухой закон и был заявлен на майданной территории, а на каждом углу висели листовки, советующие, как не замёрзнуть, и они-то отвергали спиртосодержащие напитки на корню. Но кто в ту пору слушался законов и читал листовки?
Вот так – вся в белом, как Пьер Безухов, и со взором горящим – Соня оказалась в заснеженном Киеве. Маскировка соответствовала погоде, но не революции с её чадом и гарью, и час, проведённый на Грушевского, окрасил пуховик в пепельный цвет. Будь девушка угловатей, она сошла бы за фрагмент второй ледяной баррикады, на который залезла, чтобы разглядеть цепь «Беркута» вдали.
Толпа внизу зашумела. Люди что-то выкрикивали и тыкали пальцами в здание напротив стадиона. Соня вскинула голову и увидела на крыше последние движения исчезающей фигуры с чем-то длинным в руках. Смеркалось. Все люди вокруг Сони были в тёмной одежде. Соня представила, как красиво будет смотреться красное на пепельном, представила, как безвольным телом заскользит вниз по баррикаде и застыла, не шевелясь, в надежде, что её примут за скульптуру.
Подлетела Оля и чуть ли не за руку стащила Соню с баррикады.
– Снайпер! – подтвердила она. – Уходим!
Именно у Оли Сачковой вписалась Соня во второй приезд.
– Только имей в виду, у меня холодно и спать не на чем. Но на матрасе должны уместиться, – предупредила революционерка.
Привыкшая к трудностям, Соня лишь улыбнулась.
Реальность превзошла все ожидания. Квартира находилась в аварийном состоянии. Из оконных щелей внутрь заметал снег, сантехника лила во все стороны, только не туда, куда надо, отопление не работало. Матрас был узкий, и спали девушки почти в обнимку, накрывшись всем тёплым, что было в доме. Среди ночи гостья встала, чтобы натянуть шапку. Утром оказалось, что балконная дверь толком не закрыта. Хозяйке не было до этого дела, быт её не волновал, ибо в груди билось сердце революционера.
– Ты с ума сошла! – заорала Соня, увидев, что Оля надевает осенние ботинки. – На улице минус двадцать!
– А у меня больше ничего нет, – спокойно ответила та. – Я всё на Майдан отнесла. Людям нужнее. Да я на два носка надену – не замёрзну.
Ужас смешался с восхищением. Это был поступок истинного борца за свободу, на такое способен не каждый. Оля была способна.
Днём столкновений не ожидалось, но всё-таки молодая женщина с коляской выбивалась из революционной картины. Не в парке с тишиной и зимней свежестью, не во дворе родного дома, а здесь, в центре Киева, в дыму и шуме под прицелом чужих глаз и видеокамер мать укачивала младенца, который ведать не ведал, что происходит на свете, – а просто Майдан...
– У меня ещё старший есть, – охотно заговорила она с Соней. – Только сейчас он у мамы моей. Пять лет ему. Он-то нас сюда и потащил. Боялся дома оставаться с дедом. Студентов, помните, в самом начале побили, и так он милиции испугался, что она и его побьёт! Как видит милиционера – плачет. А дед у нас милицейский полковник. На пенсии. Так сын и говорит: «Мама, а дедушка меня не побьёт?» А я что скажу, когда сама не знаю? Так и ходим сюда.
Не самое логичное обоснование прогулки по баррикадам с малолетними детьми тогда ничуть не удивило. Вокруг в железных бочках горели костры, потоки людей лились во все стороны, бурлила жизнь у полевых кухонь, продрогшие люди грелись в палатках с вайфаем и подземной галерее, девочки разносили бутерброды и чай, мальчики готовились положить жизнь за светлое будущее. Мать укачивала дитя. Боевые каски на земле походили на горки гигантских ягод чёрной смородины.
На первую баррикаду Соня прорвалась после того, как сменила куртку:одолжили друзья Сачковой. Сменить пол так запросто не удалось, и в беседу с парнем, охранявшим вход на передовую, пришлось вложить всё обаяние: девочек старались держать на периферии. Соня напялила бесполезный шлем, пообещала не высовываться из-за автобуса, набитого тлеющими покрышками, и вперила взор в морозную даль. Там безучастной шеренгой стояли люди в обмундировании, они не реагировали на выкрики и провокации толпы, а молча вмерзали в центр древнего города. Муки их ледяных ног рисовались так отчётливо, что собственные завыли от боли.
На следующее утро активный народ радовался: один из беркутовцев перешёл на сторону протеста.
«Совсем околел, бедняга...» – подумала Соня.
Днём на Майдане людей было мало, основные силы стягивались в центр вечером. К ночным бдениям и вовсе готовились всерьёз и чёрными маркерами писали на телах свои имена и телефонные номера тех, кто сумеет опознать.
– Нам не надо так делать? – спросила Соня.
– Нет, это на случай уличных боёв. Нас туда не пустят, – заверила Оля.
К тому моменту обаяние борьбы в Сониных мозгах сменилось вопросами. На чьём электричестве так долго работает главная сцена? За какие деньги вывозят биотуалеты? Почему «Беркут» бездействует и даже на провокации не реагирует? Как «правительственные» снайперы пробираются на дом, подконтрольный Майдану?
Ответы удручали. Революция была ненастоящей.
Потом девушки носили передачу задержанным студентам, однокурсникам Оли по институту искусств: закупали еду и потрошили сигареты, часа три стояли в очереди среди женщин с унылыми лицами. Передачу не приняли. Кто-то сказал Оле, что баррикады мешают транспорту, нас, мол, вчера не пустили проехать, и, движимая тягой к справедливости, Оля отправилась к защитникам той баррикады – допрашивать, действительно ли было такое?
Два года спустя патриотичная, мужественная девочка настойчиво дозванивается в СБУ насчёт персоны классового врага, катает кляузу на сайт «Миротворца» со странными обвинениями, которые настолько не соответствуют действительности, что это даже не смешно.
«Так кончаются революционеры!» – подумала Соня и грустно вздохнула.
2016 год. Славянск. Пиццерия
Вот так, именно так Соня описала в личном блоге историю дружбы со своим нынешним врагом. Это было желание не мести, но справедливости. А вышло ещё хуже.
В Славянске у Сони отсутствовал доступ в мобильный интернет, дома на вписке не было вайфая, приходилось обедать и ужинать в пиццерии «Челентано». Оккупировав угловой столик рядом с розеткой, подключив зарядное устройство и поймав беспроводную сеть, Соня погружалась в сладкий мир мракобесия и диванных войн. Ей не нравилась поднятая шумиха, но эта шумиха давала робкую надежду, что в случае Сониного исчезновения с радаров её будут искать и, может быть, даже найдут живой.
Сачкова не поленилась и на Сонин рассказ ответила целой статьёй с фотографиями.
«А вот теперь – слайды!» – вспомнила Соня старый анекдот.
«Знаете, я обожаю вытаскивать на свет никому не известных придурков. Что поделать, интернет – моя стихия. Перетряхивая соцсети, я наткнулась на ещё одно недалёкое чудо, к несчастью знакомое.
У меня во френдах есть российская провинциальная дурочка с копной амбиций и кучей бытовых проблем. Посещение Соней Майдана было ограничено третьей баррикадой на Грушевского, что уже говорит о «храбрости». Девочка жила у меня, боялась титушек и старалась держаться ближе к подносам с бутербродами.
После университета Соня не смогла адаптироваться к взрослой жизни, вместе с тотальным безденежьем пришёл ПП – пролетарский патриотизм. Я уже говорила, что русский мир основан на идее тотальной бедности, когда работаешь не затем, чтобы развиваться как личность, а чтобы не умереть с голоду.
Не найдя себе места на родине (тут шло перечисление мест, из которого становилось ясно, что все эти годы Оля внимательно следила за Сониной жизнью), девушка под хештегом #русская_весна ринулась «спасать детей Новороссии» на оккупированной части Украины. Жила в Донецке у пророссийской активистки, тусовалась с сепаратистами и хорошо осведомлена о расположении террористических организаций. Была с официальным визитом в Краснодоне и посещала мемориал памяти ликвидированным террористам».
«Террористам? – изумилась Соня. – Молодогвардейцы – террористы?!» Выпады в собственный адрес она стерпела, но герои Великой Отечественной войны не могли защитить себя сами, и ни одна бездарная псевдопатриотка не имела права даже произносить их имена вслух.
«Конечно, донецким друзьям Соня не рассказала о прогулках с бандеровцами по Майдану, иначе вряд ли бы она так беспроблемно вернулась в Россию.
Теперь она решила выяснить места дислокации украинской армии. Вчера эта девочка прибыла в Славянск, а на днях планирует ехать в Мариуполь фотографировать наши позиции.
Короче говоря, на территории Украины находится гражданка России, помогающая террористам на Донбассе. Также она сознательно нарушила постановление о порядке въезда на временно оккупированную территорию. Доказательством тому её фотографии и рассказы в соцсетях.
Копию этой публикации я направляю в СБУ, у вас же, друзья, прошу перепоста».
Друзей у Сачковой оказалось много. Двести сорок перепостов в такой небольшой стране, как Украина, – это не ерунда…
«Господи, ну откуда столько идиотов? Для чего Ты их создал?» Соня застыла с куском пиццы в руках.
В тексте было так мало правды, что оставалось удивляться: как Сачковой хватило наглости опубликовать заведомую ложь. Но для Сони эта ложь могла обернуться катастрофой: по словам Оли, выходило так, что русская террористка поехала устраивать диверсии. И двести сорок перепостов не оставляли надежды на то, что в эту чушь никто не поверил.
Соседний столик заняли люди в форме и с автоматами – четверо мужчин и одна женщина со светлыми волосами, собранными в конский хвост. Им было тесно за своим столом, и они поглядывали на Сонин, рассчитанный на шестерых. Всё объяснялось просто и логично. Но каждый взгляд, брошенный на неё вооружёнными людьми, заставлял сердце колотиться быстрее. Девушка повернулась спиной к соседям – есть пиццу стало неудобно, зато дыхание не сбивалось и нервные клетки попусту не умирали.
В личку упало письмо от активистки Лены, уговорившей Соню ехать на Украину. Она интересовалась текущим положением дел.
«Всё хорошо, – ответила Соня, – только вот это немного напрягает».
И она отправила ссылки на пост Сачковой и страницу на «Миротворце».
Лена не промедлила с ответом:
«Соня, честно говоря, я не знаю, зачем вы реагируете и делаете репосты всего этого. Кроме того, что в комментариях множится язык ненависти и частными случаями вы подогреваете убеждённость своих друзей, обосновываете их коллективную ненависть и презрение. Я искренне этого не понимаю. Я бы не писала вам ничего, это не моё дело – оценивать или вмешиваться, но вы шлёте мне ссылки, поэтому, наверное, надо как-то отреагировать. Не знаю, чем вас утешить. Могу рассказать о своём опыте с недоброжелателями.
Весь Майдан я была волонтёром в местных медпунктах, на оборонных позициях, в Михайловском Соборе. Первые месяцы мы с друзьями ночевали в госпиталях, чтобы не дать милиции и так называемым «титушкам» похищать оттуда раненых (распространённая была практика). За это время я, мои отчёты и фотографии подверглись в Сети настоящей весёлой травле от моих тогда почти друзей из России. Кроме меня эти люди радостно оскорбляли моего ребёнка, желали ей смерти. Один выступил с предложением окунуть меня головой в реку, чтобы вымыть из неё фашизм. Другой хотел меня сжечь, потому что у него какие-то предки и всё болит (я тогда так и не поняла, о чём он). Третий грязно и крайне физиологично обсуждал мою внешность и сексуальные возможности. Те мои друзья, которые вне войны и пацифисты и вообще не об этом, искренне старались закрывать глаза на происходящее в комментариях. Я узнала о себе много нового. Но всерьёз смаковать, делать репосты или разбираться, почему эти люди там любили меня, а теперь здесь не любят, у меня не было времени. И эмоциональный фон происходящего, конечно, не шёл ни в какое сравнение с этими склоками, сколько бы грязи в них ни вливали.
Когда началась оккупация Крыма, я поехала туда, потому что понимала, как будет плохо, что ужасное случается сейчас и, чтобы потом жить с этим, нужно его видеть, помнить, понимать. Я не вижу в своих поездках какой-то миссии, благородной или просветительской. Это был собственный адреналиновый голод, своя ответственность и внутренняя потребность. В Крыму я проехала все военные части, говорила с таксистами, спала в случайных машинах сепаратистов. У меня огромная кипа материалов по референдуму, если встретимся, покажу, они занятные. После того как у ФБР России возникли ко мне вопросы, я навсегда уехала из Крыма и больше никогда его не видела. Я не могу въехать в Россию и не афиширую своё общение с россиянами сейчас, потому что даже моих случайных друзей допрашивали. Но при этом, видите, никто меня не убил, не захватил, не держал головой в ледяной воде.
Люди, которые объявляют о своих намерениях, зачастую не осуществляют их. И всё вот это сейчас в фейсбуке у вас – беззубый трёп».
«Ничего себе, – подумала Соня. – Если хоть один из этих беззубых трепачей оторвёт задницу от дивана…»
Она вздохнула и продолжила читать:
«Касательно обвинений на сайте «Миротворец».
Вы, действительно, нарушили Закон Украины пересечением границы. По статье № 331 это наказывается штрафом до пятидесяти необлагаемых минимумов доходов граждан, или арестом на срок до шести месяцев, или ограничением свободы на срок до трех лет. Другой вопрос в том, что в нашей стране действует презумпция невиновности и ваши посты в соцсетях вообще не доказательства пересечения. И свидетельства злопыхателей не доказательства. И телефонные звонки. Я сразу представляю бедных ребят в СБУ, которым каждый день звонят безумцы с требованием восстановить справедливость везде, всех наказать и воздать по заслугам. Стукачество и слепая вера в органы – это очень смешной советский пережиток. Надеюсь, обе наши страны его одолеют. Против вас доказательств нет. Вы сейчас на территории Украины законно. Писать в соцсеть вы можете что угодно. Доказать, что это писали вы или что это не художественный вымысел нельзя. Никакой суд, полиция, СБУ не будут даже рассматривать подобное. Я понимаю реакцию вашей публики. В России сажают за меньшее. У вас, действительно, есть статьи за репосты и одиночные пикеты. И вашим комментаторам кажется, что вам действительно что-то угрожает. Но в украинском правовом поле сейчас невозможно вам ничего предъявить. Мне кажется, вы немного героизируете ситуацию в свою сторону. На самом деле ничего особенного не происходит. У вас интересное путешествие для личного опыта и впечатлений. Ваши бывшие друзья, так себе друзья, откровенно говоря. Они бесятся на фоне собственной глупости и ненависти. А нынешние друзья на фоне собственной глупости и ненависти радуются, что всё тут у нас, у фашистов, как они и думали. Я надеюсь, что в вашей поездке будут ещё какие-то яркие моменты, разговоры или люди кроме этих».
«Да пошла ты, – с тоской думала Соня. – Героизирую, интересное путешествие! Какая, к чертям, презумпция? Кто что будет доказывать? Сломают хребет в подворотне – и всё. Грозили ей россияне… Ты у себя в стране находилась, когда тебе грозили, а не на чужой территории, где из-за правильного московского выговора на тебя смотрят как на врага. Идиотка придурочная! Курица хохластая! Ещё и на Россию наезжает, как будто её Украина лучше! Да с каких щей?!»
Но написала она совсем другое:
«Спасибо, Лена. Я в порядке».
Но Лена не унималась.
«Насчёт поддержания ненависти. Вы лайкаете и одобряете все эти «никогда Украину не возьмут в Евросоюз», «бандерлоги ментально вне правового поля», «инфернальное сборище украинских стукачей», «у них во рту нужник холерного барака», «эти существа используют буквы, причём русские», «измученный горилкой и салом»... В социологии это называется «язык ненависти». Оскорбительные выражения нацелены не на тех людей, которые конкретно вам угрожают, а сразу на всех украинцев по национальному признаку, на тех, которые в воображении комментаторов «кто не скачет, тот москаль». Поэтому в выражениях и присутствуют обобщающие, окрашивающие триггеры «бандера», «сало», «Евросоюз». Мне необычайно печально, что вы, с одной стороны, хотите честности и диалога, а с другой – легко и комфортно оперируете лайками на таком обширном, неподтверждённом поле ненависти. Естественно, в любом сложном социуме достаточно людей, которые всем этим питаются. На него как мухи слетаются все эти вот неизвестные комментаторы с пылкой украинской стороны. Я бы на вашем месте им не отвечала, это поднимает пост в рейтингах и лентах, разносит дальше по соцсетям. К утру у вас будет знатная склока. Я не вправе вам советовать, но учинить ксенофобский скандал можно и по возвращении. Вам будет безопасней делиться информацией, а комментаторам вольготней предаваться своему мнению».
Соня зарычала, а потом осторожно оглянулась. Соседи внимательно глядели на неё. Пора было уходить.
«Простите, Лена, но по какому праву вы учите меня жизни? Можете сколько угодно сравнивать своё положение с моим, но даже когда вы ночевали в госпиталях с ранеными, вы ночевали в своей родной стране и рядом находились люди, готовые помочь. Когда вы ездили в Крым, ваши сторонники тоже ещё не уехали оттуда, война ещё не началась, ходили вы по своей тогда ещё земле и никаких границ не нарушали. Я же по вине ваших уговоров нахожусь на чужой территории, без друзей, без надёжных знакомых, с двумястами сорока перепостами клеветы, с угрозами членовредительства, с нарушением госграницы, и вы ещё смеете требовать, чтобы я что-то делала или не делала? Мне кажется, всё, чего вы хотели добиться от нашего сотрудничества, это убедить окружающих, что таких гамадрилов, как мои «бывшие друзья», на Украине нет, а столкнувшись с ними непосредственно, пытаетесь убедить меня, что это единичный случай, а значит, надо его скрыть. Но тогда объясните мне, откуда вылезли эти двести сорок перепостов? И не они ли раздувают ксенофобский скандал? Я лишь информирую людей о том, что происходит здесь со мной и может произойти с ними…»
Соня глубоко вздохнула, стёрла неотправленный текст и написала:
«Лена, я лайкаю людей, которые оставили коммент к моему высказыванию, чтобы они знали, что я прочла. То, с чем согласна или не согласна, я комментирую в ответ. Это мой профиль, мои правила. Они вполне стандартны и основаны на простой вежливости к любому собеседнику».
Если прежде Соня не слишком была расположена к этой Лене, но при случае воспользовалась бы помощью, то теперь она ей попросту не доверяла и помощь принимать не собиралась. И, говоря начистоту, Машу она тоже начинала опасаться: если человек патриот, то это надолго. Маша, конечно, посмеялась над мракобесами, определившими Соню на «Миротворец», но вдруг она как-нибудь выйдет с ними на связь, те узнают, где ночует Соня, подкараулят её у подъезда или внутри – лестница не освещается, полпути приходится идти на ощупь… Может, не ездить к Маше, а найти гостиницу? Хотя в гостинице может быть опаснее, там вообще незнакомые люди, а с Машей они вроде бы даже подружились. Но с Сачковой они когда-то тоже вроде подружились. Это не помешало той устроить…
«Это паранойя, – сказал внутренний голос. – Боязнь преследования. Завязывай, а то плохо кончишь».
Соня с отвращением посмотрела на остатки пиццы. Кусок не лез в глотку. Страх, непостижимый и неубиваемый, растёкся по организму, и ничем нельзя было его заглушить. Он разъедал душу, и спасение от него было только одно – возвращение домой. И плевать на тех, кто думает иначе.
«Если вы всё-таки поедете в Мариуполь, могу забронировать вам хостел где-то в центре и помочь с оплатой. Это и безопаснее, и удобнее. Покажут город, зоны обстрелов и заминированное море – мои друзья. Вписаться пока у них не получится, просто нет спального места адекватного: стечение гостей. По безопасности и людям я в них уверена, буду за вас спокойна.
В конце месяца я поеду в несколько моих подопечных семей в разные концы города. Если будете в Киеве, приглашаю и вас. Нам нужно будет отвезти инсулин и специальные ланцеты отличной девочке Кате из Антрацита, которой мы недавно сделали операцию на глазах и спасли зрение. Мама Кати готова работать круглосуточно, лишь бы не возвращаться в Антрацит. Но им не хватает на ланцеты – такая дрянь, чтобы делать микропроколы для анализа крови на сахар. Если покупать плохие, то к концу дня у Кати пальцы в кожистых лохмотьях. И надо будет купить крутой комбинезон Василию, у которого микроцефалия. И подарок его сестре Маше. Все врачи говорят, что Василий – овощ и умрёт, но он продолжает очень медленно развиваться и радовать маму. Это крутые ребята, у них, действительно, выживание и проблемы. А у нас с вами всё хорошо, Соня».
2016 год. Святогорская лавра
– Девушка, я правильно к автостанции иду?
Женщина всем своим видом сообщала, что идёт из лавры. Дорога вела к горам, мимо прохожих шумно пролетали машины. Ниже по лесу петляла асфальтированная тропа.
– Правильно. На светофоре налево. А к монастырю – дальше по дороге?
Женщина кивнула.
Святогорская лавра неспешно проступала сквозь лес. Сначала открылась недостроенная церковь слева, потом нарядные маковки действующих храмов, и, наконец, глазам предстал высокий меловой обрыв с каскадом монастырских пещер.
С высокой горы на лавру взирала огромная белёная фигура солдата. На Святогорском плацдарме когда-то шли бои.
Сыпалась снежная пыль, и холод речной воды стоял стеной, заграждая дорогу пешеходам.
«Слава богу, – подумала Соня. – Толпы не будет».
В реке купалась утка. Она то ныряла головой вниз, то взлетала и приземлялась на воду с шумом и брызгами. Рыбак, что сидел неподалёку в лодке, смотрел на утку неодобрительно.
Паломников, перешедших мост, встречает мраморная Богородица. Вход на территорию справа. Соня сняла шарф, намотала его наподобие юбки и вошла, перекрестившись.
Лавра невелика, она тянется вдоль реки тремя уровнями: набережная с гостиницей, храмы, хозяйственная часть. Тут есть птичник, по которому гуляют утки, попугаи, куры, павлины. На клетках таблички – кто где, но на деле все птицы перемешались и, похоже, живут дружно. Есть большая оранжерея, где выращивают редкие виды цветов, в темноте она будет светиться, как солнечный южный берег. Есть пещеры с захоронениями, но они закрыты на зиму – так поясняет в лавке монашка-продавщица.
Главный храм открыт и полупуст. Запах ладана и воска ходит над головой. Небольшая группа людей стоит в очереди, и Соня пристраивается в хвост.
К Святогорской иконе Богородицы ведёт помост, сама она убрана драгоценностями, но привычного оклада нет – только золотые венцы над лбами Марии и Младенца. Тёмные глаза взирают на Соню с пониманием, она прикладывается лбом к стеклу и глубоко вздыхает. Страшно от крысиной возни, что поднялась вокруг неё. Страшно за людей, ибо не понимают, что творят. Надоело искать оправдание идиотам, хочется домой. Господи, как хочется домой! Она не замечает, как начинает плакать, и вдруг понимает, что бояться нечего, что люди прозреют и дома дождутся блудную дочь. Умолкает ныне всякое уныние и страх отчаяния исчезает. Соня сходит с помоста, но ещё долго стоит неподалёку, глядя в тёмные глаза, хлюпая носом: как обычно, нет платка.
Слёзы капают и тогда, когда она прикладывается к мощам местных святых: Феодосия, Киприана, Лонгина, Исаакия и архимандрита Арсения – святые лежат целыми телами в застеклённых раках перед солеёй. Соня прикладывается, а потом стирает капли со стекла. Жаль, нельзя остаться на вечернюю службу, иначе не успеет на автобус до Славянска, а надо ещё подняться на гору к солдату.
С неба сыплется крупа, изредка налетает ветер. Соня идёт по широкой дороге вдоль пустых дач и надеется, что идёт правильно. Спросить не у кого. Внизу вьётся река, на другом берегу мужик кричит на лошадь и тянет её в лес.
«Лошадка-а-а!» – мысленно кричит Соня.
Через полчаса ходьбы на пути появляется женщина в юбке и платке.
– Простите, я этой дорогой поднимусь к памятнику?
– К Артёму? – удивляется она. – Тут долго идти. Вам бы лучше через лавру: вышли из главных ворот и направо – в другие. Серпантином минут двадцать. Только что там делать?
– Интересно же! – Соня пожала плечами.
Женщина улыбнулась:
– А я вас видела – передо мной шли.
Пришлось топать назад. Исчезла лошадь с мужиком, усилился снег.
«Значит, Артём, революционер и памятник, – думает Соня. – Интересно, почему его не снесли в борьбе с коммунистическим наследием?»
Серпантин выложен бетонными плитами, кое-где они вздыбились и опасно нависли над обрывом, под которым идёт прежняя Сонина дорога. Подниматься трудно, Соня запыхалась и взмокла. Плиты обрываются на полпути, дальше дороги нет, и приходится лезть в гору по скользким, обледеневшим листьям. Несколько раз девушка останавливается и глубоко, до одури, дышит, навалившись спиной на крепкие стволы деревьев.
На косогоре стоит дуб с металлической табличкой и разбитой ладанкой. Соня подходит ближе и читает: «Здесь в сорок первом году в неравной схватке с фашистами погиб Кирилл Курмаз». Она понятия не имеет, кто такой Кирилл Курмаз, и гладит по коре дерево, которому это известно. Нет на земле его однополчан, исчезла страна, за которую он погиб, а дуб стоит вдалеке от людского глаза и хранит его имя. Солдат погиб возле дерева, уронил на него свою кровь и стал его частью, он тянет ветви к небу и больше никогда не умрёт.
Соня лезет дальше, затем шагает лесной тропой и выходит на пустую асфальтированную площадку. Артёма нет. Внутри закипает паника.
«Он услышал твои шаги, спрятался в лесу, и схватит тебя, стоит зазеваться!» – шепчет внутренний голос, Соня затравленно оглядывается и почти бежит в сторону по асфальтовой дороге. Та выводит к мемориалу. Внушительная спина Артёма маячит впереди, Соня облегчённо вздыхает.
Здесь, на вершине, похоронено более двух тысяч солдат, бившихся за плацдарм, тех солдат, что погибли в бою и умерли в госпиталях. Здесь ли ты, Кирилл Курмаз? Три лица высечены из камня – Сечкин, Батюк, Шуклин. Герои той войны, они знать не знают о войне нынешней, братоубийственной.
Артём установлен чуть ниже, на уступе горы, рядом стенд с описанием. Памятник вождю-коммунисту – это образчик кубизма, он охраняется государством. Ветер полощет объявление: «Осторожно! Памятник находится в аварийном состоянии!» По могучей спине Артёма бегут трещины, видны отпавшие куски бетона. Видимо, нынешние крушители прошлого ждут, пока оно само развалится на части.
На площадку к Артёму спускается семейство: солидный мужчина, две женщины и ребёнок.
– Давайте мы вас сфотографируем на фоне лавры! Есть на что? – предлагает мужчина. – Откуда сами?
Соня смущённо смеётся и спрашивает:
– А вы меня вниз не столкнёте?
– Та ни!
Соня протягивает телефон и говорит:
– Москва.
Все взоры впиваются в девушку. Ребёнок округлил рот. Кажется, даже Артём силится повернуть железобетонную голову.
– Ого! – восхищается мужчина. – Вы, часом, не агент Кремля?
– Конечно, – отвечает Соня. – У меня и справка есть.
Обратно она топает по шоссе. Темнеет, и Соня боится не успеть на автобус. Рядом тормозит машина.
– Эй, Москва! – окликает мужчина. – Вниз? Садись, подвезём.
Он лихачит, и несколько раз машина прыгает на ямах так, что едва не улетает под откос.
– И что, так пешком и путешествуете? Неудобно же. А сейчас куда? В Славянск? Можете с нами доехать.
– Храни вас Господь! – смеётся Соня.
– А вы прямо верующая или сочувствуете? Вот в Библии место, кого ни просил растолковать – никто не мог. Как Моисей, сидя на горе, ещё живой описывал собственные похороны? Не знаете? То-то.
Машина въезжает в лавру, Соня снова подходит к Богородице и шепчет:
– Спасибо!
Компания гуляет по лавре, фонари разгоняют темноту, становится уютно и хорошо.
– А к отцу Серафиму заходили? – спрашивает женщина. – Сегодня людей мало, пойдёмте, может, он нас примет?
Отец Серафим – старец, к нему всегда большая очередь, специально для людей под навесом стоят стулья. Соня знает, какой вопрос необходимо задать: оставаться ли на Украине или уезжать? Оставаться – опасно, а уезжать – рано. Но сейчас окна темны, а на двери висит объявление, что старец болен и приёма нет. «Решай сама», – говорит внутренний голос.
Пять часов. Звонят колокола, начинается служба.
Усиленный микрофоном голос священника разносится над лаврой:
Отче наш, Иже еси на небесех!
Да святится имя Твое,
да приидет Царствие Твое,
да будет воля Твоя,
яко на небеси и на земли.
Хлеб наш насущный даждь нам днесь;
и остави нам долги наша,
якоже и мы оставляем должником нашим;
и не введи нас во искушение,
но избави нас от лукаваго.