Анатолий Кулемзин
Первая встреча с фашистами у меня случилась в 1945-м, зимой, когда мне было пять лет. В то время наша семья жила в шахтерском поселке Пионер, что под Кемерово. Время было материально тяжелое. Папа пришел с войны очень больной, и я не раз слышал, как он стонет в постели. Жили мы впроголодь. Есть хотелось всегда. Оба родителя – учителя – целыми днями пропадали в школе, которая работала в три смены. Старшие брат и сестра уже учились и тоже полдня были на уроках. Я один оставался дома, поэтому старшие меня звали домовник, и часто со словами: «А домовнику больше сахару», – кто-нибудь из них отдавал мне свой кусочек лакомства. Родители строго-настрого наказывали мне не открывать дверь никому чужому.
Однажды зимой к нам в дом постучали очень настойчиво, человек за дверью говорил что-то жалобным голосом. Я долго не открывал, но незнакомец уже буквально выл от отчаянья. Я не выдержал, впервые ослушался родителей и открыл дверь. В комнату вошел высокий мужчина, одетый в лохмотья. Я испугался и убежал на кухню. Человек, почти плача, говорил что-то на непонятном мне языке и показывал пальцем на открытый рот. Я догадался, что он хочет есть. Нам, малолетним детям, в то время выдавали по карточкам на день по 300 граммов хлеба, и всё. Больше ничего мы и не видели, кроме картошки. С утра я немного отъел от этого кусочка, но большая часть осталась, и я отдал голодному человеку почти весь свой дневной паек. Тот сунул его за пазуху, начал кланяться. И, бормоча непонятные мне слова, пятясь, вышел.
Весь день я был голодный. Когда вернулись старшие, сели ужинать. На столе дымилась в кастрюле вареная картошка. Перед каждым лежал свой кусочек хлеба. А у меня его не оказалось. Но я не стал рассказывать, что отдал хлеб незнакомцу. Заметив, что у меня нет хлеба, папа отдал мне часть своего куска. Мне стало стыдно, и я признался во всем. Меня не ругали, но еще раз очень строго напомнили, чтобы я никогда не открывал никому дверь.
Позже я узнал, что это был военнопленный немец. Их в первые послевоенные годы было у нас много. Работали они на шахтах, стройках. Ходили, побирались в разоренной ими же стране. А мы, голодные русские ребятишки, многие из которых потеряли своих отцов на войне, делились с ними последними крохами.
В Европе давно уже забыли про ту войну, а я всё помню, как спас фашиста.
г. Кемерово
Однажды зимой к нам в дом постучали очень настойчиво, человек за дверью говорил что-то жалобным голосом. Я долго не открывал, но незнакомец уже буквально выл от отчаянья. Я не выдержал, впервые ослушался родителей и открыл дверь. В комнату вошел высокий мужчина, одетый в лохмотья. Я испугался и убежал на кухню. Человек, почти плача, говорил что-то на непонятном мне языке и показывал пальцем на открытый рот. Я догадался, что он хочет есть. Нам, малолетним детям, в то время выдавали по карточкам на день по 300 граммов хлеба, и всё. Больше ничего мы и не видели, кроме картошки. С утра я немного отъел от этого кусочка, но большая часть осталась, и я отдал голодному человеку почти весь свой дневной паек. Тот сунул его за пазуху, начал кланяться. И, бормоча непонятные мне слова, пятясь, вышел.
Весь день я был голодный. Когда вернулись старшие, сели ужинать. На столе дымилась в кастрюле вареная картошка. Перед каждым лежал свой кусочек хлеба. А у меня его не оказалось. Но я не стал рассказывать, что отдал хлеб незнакомцу. Заметив, что у меня нет хлеба, папа отдал мне часть своего куска. Мне стало стыдно, и я признался во всем. Меня не ругали, но еще раз очень строго напомнили, чтобы я никогда не открывал никому дверь.
Позже я узнал, что это был военнопленный немец. Их в первые послевоенные годы было у нас много. Работали они на шахтах, стройках. Ходили, побирались в разоренной ими же стране. А мы, голодные русские ребятишки, многие из которых потеряли своих отцов на войне, делились с ними последними крохами.
В Европе давно уже забыли про ту войну, а я всё помню, как спас фашиста.
г. Кемерово