Игорь Москвин. Зной над Саур-Могилой. Повесть ч. 2

Ночное небо чёрным в дырочку куполом висело над степью. Звёзды безумно сияли, выжимая слезы из пристальных глаз стоящих (вернее, лежащих) на посту. Бойцы вглядывались на восток, где должен родиться новый день. Потом рассвет полностью охватил нeбo, заблестел нестерпимым сиянием на горизонте, окрасил его в красно-розовый цвет, блеснул золотой полосой над землёю Донбасса и вытолкнул на волю жёлтый диск солнца, ещё не слепящий глаза, а находящийся в каком-то дрожащем мареве.

К половине восьмого 28 июля почти все бойцы находились на позициях.
В окопах за парапетом, на стороне, обращённой к атакующим, находились в это время командир Медведь, Угорь, Акура, Рихтовщик и Зяма. Они видели, как украинские войска разворачиваются в цепь с северо-восточного до юго-восточного направления. Хорошая бетонная дорога между ними, ведущая на вершину кургана, оставалась незанятой. Видимо, украинские командиры посчитали, что она находится под прямым прицелом сепаратистов.
Между танками выстроились в цепь БМП и БТРы, с них спрыгнули пехотинцы, вначале прятавшиеся за бронемашинами, но когда те открыли прямой наводкой огонь, они посчитали, что против такого напора гражданские не выстоят и шли в полный рост, словно бросая вызов защитникам.
– Командир, справа от дороги двадцать четыре танка, четырнадцать БМП и два БТРа, - доложил Зяма.
– Что слева?
– Здесь поменьше: восемь, пять и два, - Угорь провёл рукой по поясу, где лежали запасные магазины от калашникова.
– Понял, - Медведь вытёр глаза тыльной стороной ладони. - Ребятки, передайте по цепи: бить прицельно, патроны зря не тратить. Перед нами не люди, а посланные выгнать нас из домов майданные роботы. Понятно?
– Что ж непонятного: бить по укропам, пока сухой травой не станут, - отозвался Рихтовщик. Появился боец в батальоне с месяц тому назад, лохматый с недельной щетиной и синяком под левым глазом, таким фиолетовым и большим, что, казалось, он никогда не сойдёт с лица. На вопрос «Кто постарался?» ответил не сразу, а почесал небритую щёку. «Пристали тут на днях ко мне майданутые, не понравилось, что я, - он передразнил кого-то, - «по-москальски балакаю». Вот и пришлось им объяснить, кто на Донбассе хозяин». – «И?» – «Что «и»? Уползли на свою Западенщину за зубами». – «Кто они были?» – «Говорю же, какие-то западенцы в украинской форме».– «Так ты солдат отмутузил?» – «А то!» Ребятам в батальоне новый боец сказал, чтобы звали его Рихтовщиком. Это не только профессия – он ещё хорошо рожи укропам рихтовал. – Ждать команды на открытие огня, передайте по цепи, - командир прильнул к биноклю.
– Командир, ты б лучше бинокль в сторону отложил, он зайчики солнечные пускает. Эти же сразу по нему бить начнут, как по ориентиру, - прошептал совсем тихо Кама.
– Знаю, - бросил Медведь, но бинокля не опустил, - надо же быть в курсе, где пастыри этого стада в атаку идут.
– Куда там? – скривил губы Зяма, - сидят себе и самогон попивают, да по рации войсками управляют.
Командир промолчал.
– Пусть патроны тратят. Им, видно, выдали их немерено.
Пули щёлкали по стеле, не оставляя больших следов, отбивая кусочки бетонных пластин. Не видя противника, солдаты ВСУ стреляли, лишь бы освободить магазины.
– Мне кажется или так оно есть? - спросил Зяма.
– Что? – не расслышал Медведь и повернул голову к ополченцу.
– Говорю: им, что, за каждый выстрел, платят? – почти кричал Зяма. От какофонии автоматных выстрелов, грома танковых пушек, стрекотания крупнокалиберных пулемётов утренняя тишина сбежала в более подходящее место.
– Командир, - почти кричал в ухо Угорь, - со стороны Петровского оврагами идёт ещё одна колона, передают с нижнего поста.
– Сколько? – в ответ прокричал Медведь.
– Восемь единиц техники и навскидку человек пятьдесят укропов.
– Передай, чтоб начинали внизу.
Угорь не поднялся, а на четвереньках быстро удалился для передачи команды. За парапетом в полный рост не встанешь, вот и приходилось где ползком, где на четвереньках, где согнувшись в три погибели передвигаться под шквальным огнём.
Через минуту послышались с нижнего поста пулемётные очереди, а между ними одиночные выстрелы автоматов.
– Где Грузин? – Крикнул ближайшим к нему ополченцам Медведь.
Георгий явился быстро, словно давно ждал вызова.
– Звал, командыр?
– Угу, - кивнул головой Медведь, - возьми гранатомёт, сколько унесёшь гранат – и на нижний пост. Там, скорее всего, готовится прорыв укропов. Помоги нашим соседям.
Грузин кивнул и пошёл, согнувшись, вдоль парапета.
– Приготовиться, - крикнул командир, - передать по команде. Скоро пехота в атаку пойдёт.
– А техника? – Дёргал за рукав Зяма.
– Побоятся днища под гранаты подставлять, там у них она тоньше и меньше защищена.
– Ну, если…
– Увидишь.
Командир оказался прав.
Украинские пехотинцы, словно саранча, устремились вверх по склону. Танки и бронемашины, подняв стволы, лупили практически прямой наводкой. Сперва солдаты побежали, пригибаясь к земле, но почувствовав, что под таким градом пуль и снарядов обороняющиеся не покажут и носа, стали передвигаться в рост.
Вначале заработал пулемёт на нижнем посту – осторожно, выпуская по десятку пуль. В грохоте не услышали, как первая граната рванулась к цели. Танк подпрыгнул, словно в живого зверя вонзили копьё, потом как-то присел от неожиданности и над ним выросло оранжевое облако, которое чёрным дымом устремилось вверх. Башню сорвало. Пролетев с десяток метров, она воткнулась пушкой в землю и, словно в замедленной плёнке, повалилась вниз, накрыв собой застывшего от ужаса украинского солдата.
– С почином, командир! – крикнул Рихтовщик, но его слова унёс грохот взрыва.
– Молодец Грузин, - прошептал Медведь. - Так им и надо, - щекой ощутил тёплое прикосновение автоматного приклада и отдачу от выстрелов.
Вражеские солдаты залегли в редкую траву и теперь не так нагло стремились к вершине кургана. Чуть ниже Нигрол бил из пулемёта, не давая украинцам поднять голов. Атака захлебнулась, так и не успев начаться.
Пожелтевшая пожухлая трава, за которой пытались спрятаться солдаты, не скрывала камуфляжной формы.
Автол вскочил, чтобы поменять позицию. Внезапно сильно грохнуло. Сноп пламени и брызги земли рванулись рядом с ополченцем. За первым разрывом блеснул с треском еще один.
Экипаж одного из танков получил задание подавить пулемётную точку врага. Автол не успел сменить позицию.
Грузин видел, как взрывной волной Автола подбросило в воздух и он сломанной куклой упал на землю. Георгий поиграл желваками, прицелился и нажал на спуск. Танк горел ярким факелом, солдаты отбегали от него подальше. Ополченцы усилили стрельбу и им удалось подбить ещё два БТРа, которые сильно зачадили, но пламени видно не было. Буханье взрывов, свист и визжание пуль, стоны, крики сливались в единое гул. Пламя все же вырвалось на волю и с яростным гудением начало пожирать трупы людей. Бой продолжался. Стволы автоматов и пулеметов раскалились. Люди уже не орали – вместо криков вырывалось звериное рычание.

Венька сидел на дне окопа, закрывая уши руками. Свист, скрежет, взрывы, жужжание врезались в голову и, казалось, сейчас она разорвётся на части. Открыл глаза и посмотрел на небо. Где-то наверху мирно плыли белоснежные ватные облака, а под ними над землёй валил чёрный коптящий дым и гремел смертоносный металл.
В первый раз бывший студент попал в такой переплёт. Конечно, бывали и раньше обстрелы, но не такие напряженные, как два последующих дня. Украинские ВСУ взялись со всей серьёзностью за взятие господствующей в этих местах высоты и теперь не жалеют ни техники, ни – тем более – людей, которых начали призывать из запаса, чтобы подавить в зародыше народное возмущение пришедшими в результате силового захвата к власти оппозиционерами.
Семёныч с закрытыми глазами сидел в окопе рядом с Ванькой, но автомат из рук не выпускал, поглаживал цевье и что-то про себя шептал, шевеля губами. Было не понять: то ли молится человек Всевышнему, то ли ругает всё на свете последними словами.
Издалека раздавались не голоса, а какие-то животные звуки.
Венька пересилил душивший страх. Нет, он не боялся умереть от случайной пули или шального взрыва – он не хотел ранений, потому что боялся боли. Не хотел признаваться самому себе, но боль приносила больше страданий. Смерть что? Один миг – и тело ничего не чувствует, а душа, дух или что там есть после перехода через красную черту невозврата будет ли летать или существовать, никто не знает. Ведь с той половины никто не вернулся, остаются одни домыслы и фантазии.
– Ну, да, что, Вениамин Батькович, попритих малость? Страшно стало?
Бывший студент хотел сперва похорохориться, что, мол, нас не запугаешь, пуганые, но у него только приподнялись уголки губ в наметившейся улыбке.
– Страшно, Семёныч! Страшно.
– Ну, да, страшно не тронуться, страшно не остановиться. Как же не испугаться, когда в тебя столько пакости летит, а всякая гнида так и норовит железяку в тебя воткнуть. Но ты, Веня, гони это прочь, иначе глаза застелет и пропадёшь не за понюх табаку. Вылазь, Веня, из норы. Ты лучше посмотри, сколько к нам нехристей в гости просится.
Бывший студент, пригибая голову, поднялся со дна окопа. приклад упёрся в плечо, и парень даже не почувствовал отдачи первого выстрела. Ему то ли показалось, то ли на самом деле увидел, что после выстрела выглянувший из-за бронетранспортёра веэсушный солдат повалился вперёд. Он Венька, его подстрелил или это простое совпадение? Правду никогда не узнать – главное, что наступающих стало на одного меньше.
Семёныч стрелял очередями по два-три патрона, экономил боеприпасы.

Смена, находившаяся в кафе, расположенном ниже вершины, начала движение к окопам. Первым шёл, пригнувшись, Лех, неся в руках гранатомёт и боеприпасы к нему, следом шаг в шаг двигались Наум, Фима и Зосим. Украинский корректировщик сработал на славу, между первым и остальной группой начали рваться мины. Лех успел добежать до вершины, где попал под новый обстрел, но уже из танка. Бойца подбросило в воздух, и он свалился на асфальт площадки.
Медведь без лишних слов рванул вперёд, как заяц, прижимаясь к земле и зигзагом к застывшему в нелепой позе бойцу. Говорить, чтобы прикрыли, не имело смысла – украинцы били по кургану со всех сторон. Верить в то, что Лех погиб не хотелось, да и всё происходило настолько быстро, что мозг не успевал фиксировать события. Рвались снаряды, визжали пронзительным криком мины, жужжали горячие пули. Казалось, всё, что находится вокруг, нацелилось на одно – на уничтожение. Главным для оружия было напиться человеческой солёной крови. Резким отработанным движением Медведь забросил автомат за спину, схватил Леха под мышки и в три шага оказался в своём окопе.
Лех застонал и открыл глаза.
– Куда? – Командир осматривал форму бойца: не появится ли где кровавое пятно.
– Не знаю, - скривился Лех, - автомат, - протянул руку.
– Лежи, - успокоил ополченца командир, - захватил, - и, сняв с плеча, показал бойцу.
Лех пытался сосредоточиться на чём-то, но пустой взгляд скользил по небу.
– Пить, - и лениво облизнул пересохшие губы.
– Погоди, сейчас, - Медведь не знал, можно ли давать воду раненому а (скорее всего – контуженному).
«Это раненному в живот нельзя», - промелькнула мысль и тут же овладела командиром. Он снял флягу и поднёс к губам Леха.
– Только не спеши.
Боец с жадностью сделал три больших глотка, несколько раз моргнул и потерял сознание.
Медведь осторожно, прикрываясь парапетом, выглянул вниз и зло выругался. К самому кургану и дальше на вершину вела хорошая дорога, раньше по ней поднимались экскурсанты и приезжающие поклониться мужеству солдат, которые в Отечественную защищали Саур-Могилу, а потом и брали стратегическую высоту. По бетонке осторожно, словно ощупываят перед собой пространство, двигался украинский танк. Если он поднимется на первую площадку, где ранее для посетителей располагалось кафе, тогда вершина будет простреливаться насквозь и нигде от прямых выстрелов не укрыться. Командир хотел броситься вниз, но его кто-то опередил. Граната, выпущенная из РПГ, оставляя за собой след, устремилась к железной громаде. Медведь не спрятался за укрытие, а сощурив глаза, смотрел за летящим снарядом. Время словно бы застыло, танк на миг остановился, и ствол пушки, увлекаемый башней, с такой медлительностью начал двигаться, что командир не выдержал, ударил кулаком по бетону и крикнул: «Ну, давай, милая, давай!» Голоса своего не слышал, хотя чувствовал лёгкими, что не шепчет. Наконец, смертоносный заряд достиг украинской машины. Медведь отчётливо видел, как железо жалом вонзилось в железо, слегка чиркнув по нижней части, и вошло в основание башни, где находится поворотный механизм. Машина замерла, отлетел или открылся люк наводчика и из него вырвалось красное, как показалось командиру, пламя и спустя секунду или две рванул внутри сдетонировавший боекомплект. Башня подпрыгнула на метр в воздух и упала вниз на ходовую часть. Клубы коптящего жирного дыма устремились в небо.
Танк, шедший за подбитым, несколько раз в нерешительности дёрнулся, словно механик получал противоречивые команды, а потом покатился назад, уходя с бетонной дороги на степную ковыльную траву.
Опять поле боя обрело звук, Медведь потряс головой, освобождаясь отнепонятного чувства медлительности.
Повернул голову к Леху. Тот уже сидел и смотрел вокруг мутными ничего не понимающими глазами, уставился на руки, лежащие на коленях.
– Где-е-е а-автма-а-ат, - произнёс протяжно и с заиканием.
– Жив, - только и выдавил из себя командир, - ну и слава Богу! Тут твой автомат, тут. Сиди спокойно, - и сунул в руку флягу с водой.

Шедший следом за Лехом Зосим, хотя и вовремя нырнул в окоп, но неудачно: пока падал, несколько мелких осколков полоснули вскользь по шее, спине и впились в левую руку.
– Черти, - выдавил из себя боец. Боль была не сильная, но неприятная, особенно мучило жжение.
Украинцы, вопреки международной конвенции, обстреливали ополченцев не только начинёнными фосфором зарядами и бомбами, но и применяли снаряды с иглами, типа дротиков внутри. При взрыве целый сноп этих игл разлетался во все стороны, делая из попавшего на их пути бойца кровавое решето. А если солдат спасался от такой напасти, то без медицинской помощи было не обойтись. Мог умереть от заражения крови.
Рука саднила, но не так, чтобы можно было забыть о бое, солдатах ВСУ, стремящихся взять вершину кургана под свой контроль, о товарищах, которые сейчас отстреливаются от врага.
«Хорошо, что правая не задета», - пронеслось в голове Зосима. Он посмотрел на левый рукав, пропитанный кровью, и подумал: хорошо, что может держать автомат и даже вести по неприятелю огонь, помогая себе раненой рукой. Хотя обидно: не успел он дойти до вершины, влиться в бой, как был подстрелен.
Зосим выглянул из окопа. Из ходовой части подбитого танка на бетон горящими крупинками капало топливо. Вначале показалось, что действительность играет с глазами нелепую шутку, но всё было на самом деле. Железная махина дёрнулась, сдвинулась с места. Почудилось, что не подбит танк, а только слегка оцарапан гранатой. Сквозь разрывы снарядов, свист мин, жужжание пуль послышался металлический скрежет, взревел надрывно двигатель. Только сейчас Лех понял, что подбитый подцеплен тросом и оттащен в сторону, чтобы освободить хорошую дорогу наверх.
Боец скрежетнул зубами, вцепился двумя руками в бруствер, но потом поморщился и покосился на истекающую кровью левую руку.
– Гранату бы, - прошептал себе под нос.

В кафе вошёл, шатаясь, Наум, за ствол тащил седьмой РПГ и, чтобы не растянуться у порога, опёрся вначале о стену и прошептал:
– Я – трёхсотый, - и повалился вперёд, не подставив для смягчения падения руки.
К нему подскочили Вера и Казак, перенесли на кровать. Ранение оказалось тяжёлым, но ещё с первых боёв перестали удивляться тому, какой в человеке запас прочности. Вот и сейчас: как раненый добрёл до кафе, одному Богу известно (если Он на самом деле наблюдает за деяниями людских рук). Бинты были рядом, бойцы обмыли рану и начали перевязку.
Дверь от удара открылась.
Вера схватился за автомат. На пороге стоял Фима.
– Мне нужна помощь, - скривился он от боли. Видно, каждое движение вызывало физическое страдание.
– Дойти сможешь? - крикнул Казак.
– Смогу, - и, шатаясь, приблизился к товарищам и грохнулся на стул, руки висели плетьми вдоль тела.
– Потерпи чуток, - повернул голову к Науму Вера, - сейчас закончим.
– Угу.
С Фимы пришлось верхнюю часть камуфляжной формы срезать (снять было невозможно), вслед за ней разрезали синюю футболку.
– Тебе дать наркозу или будешь терпеть?
Неприкосновенный запас спирта стоял в фельдшерской сумке. Не всегда в суматохе найдёшь лекарство – а это всегда под рукой, и каждый знает, что можно им дезинфицировать раны.
– Потерплю, - не разжимая зубов, выдавил Наум, попавший под снаряд с иглами. Видимо, они находились на излёте, поэтому торчали, как у ежа, далеко в тело не ушли.
– Терпи, молодец, приступаю, - первая окровавленная иголка полетела на пол.
Наум даже не вздрогнул, только сильнее сжал зубы.
Заработала треском рация – кто-то вызывал на связь.
Вера кивнул головой Казаку: мол, возьми, кто там.
– Я – Медведь, я – Медведь, вызываю Гнездо. Кто-нибудь меня слышит? Я - Медведь, я – Медведь, вызываю Гнездо…
– Гнездо слушает Медведя, приём.
– Гнездо, я – Медведь. К вам ползёт коробочка. Повторяю. к вам ползёт коробочка. Как поняли? Приём.
– Медведь, понял. К нам идут гости в количестве одной коробочки, - повторил Казах.
– Передай командиру, что коробочку беру на себя.
– Медведь, я – Гнездо. Коробочку берём на себя. Отбой.
Помехи продолжали шуршать в рации.
– Работай дальше, - Вера поднял РПГ, оброненный при входе Фимой, - освободи от иголок и перевяжи.
– Понял, удачи.
– Да, ладно, - Вера посмотрел, что гранатомёт снаряжен. – Ты за ними следи. Автомат держи под рукой, вдруг эти прорастут рядом. Их же косить надо, пока цветочками не заросли.
– Не трави. Лучше посмотри, где танк. Вдруг у дверей уже стоит.
Вера всё-таки прислушался к словам товарища, тихонько начал открывать – и тут же отпрянул, словно нос к носу встретился с облезлым чёртом. Вначале не понял, только через секунду сообразил, что в нескольких метрах от дверей движется то вправо, то влево зелёный ствол пушки.
Вера скрипнул зубами, выругался и начал ужом выскальзывать из двери на полусогнутых ногах. Пока двигался, успел проверить гранатомёт, подготовить его к выстрелу.
«Была не была», - расстояние казалось таким маленьким, что протяни руку – и коснёшься пушки, нагретой не только солнцем, но и огнём и дымом боя.
Вера замер на мгновение – не так легко принимать решение, куда направить ствол, когда бронемашина рядом.
Башня начала поворачиваться (то ли заметили врага, то ли кто-то подсказал по рации), пулемёт заработал сухой дробью. Пули, свистнув, впились в землю. Вера, как учили, нажал на спуск и упал на бетон, прикрыв голову руками, хотя такая защита была скорее психологической. Граната чётко впилась под башню, танк, как живой монстр, покачнулся и, лишённый опоры, покатился назад
Ополченец поднял голову и удивлённо посмотрел вслед сползающей с кургана машине: никто не выпрыгивал и из неё не валил дым. Железный монстр замер. Выглянул – аллея пуста, прищурил глаза и окинул взглядом поле рядом: больше никто не пытался повторить манёвр подбитого танка, только усеянная трупами сухая трава поклонялась летнему ветру. Дальше поле укрывал дымовой чадящий туман от горящих машин, который то уносился, то снова наползал чёрными клубами. Вера видел только вспышки выстрелов и судил, что вот там стоит танк, а вот там – БМП, поэтому снова зарядил гранатомёт и прицелился. Глаза слезились от наплывающего дыма, руки перестали подрагивать после первого выстрела, когда, не думая о последствиях, боец выпустил заряд почти в упор. Теперь прицелился в то место, где сквозь дым видел вспышку. Через десяток секунд раздался взрыв.
«Попал, - обрадовался Вера и вытер левую ладонь о камуфляжные брюки, - горит милок, хорошо горит».
Хотел выпустить ещё несколько гранат, но под рукой не оказалось, да и ноги почему-то перестали держать. Вера сел прямо на бетон, вытянув их перед собой.
«Сегодня программа выполнена, - взгляд остановился над крышей кафе, - но эти прут и прут. Что ж я расселся?»
Сквозь прорехи в дыму заметил, что впереди небольшая ложбинка. Она начиналась левее бетонки и резко заканчивалась, простая длинная яма в десяток метров длиной. Рядом стоял подбитый танк, у гусениц лежали несколько трупов.
«Кто-то из наших постарался», - на обсохших губах Веры появилась саркастическая улыбка.
Ствол пушки был разорван и напоминал лепестки садового цветка, которые завились, словно кучеряшки волос. Они придавали подбитому танку недоумевающий вид. Позади танка застыл памятником бронетранспортёр, чадящий мрачным траурным шлейфом. Вражеских солдат рядом с ним не было, видимо – при взрыве покинули опасное место.
Опять начинался обстрел. Под прикрытием минометов и танков украинские солдаты не сразу поднялись с земли, где-то вдалеке слышны быликрики их командиров, уносящиеся ветром в степь. ВСУшники успели пробежать по нескольку метров, не больше. По открытой местности много не набегаешь, укрыться им негде. При первых выстрелах с кургана, снова упали на землю, стараясь спрятаться за степной травой, словно она может их защитить от прилетевшей пули.

– Ты как? – Медведь повернул голову к Леху, тот зажал виски руками, раскачивался из стороны в сторону и шептал: «Где мой автомат?» Командир скорее по губам угадывал, что говорит контуженный.
– Здесь он, здесь.
– Много там их? – Мутный взгляд превращался в осмысленный, на скулах играли желваки.
– На всех хватит.
– Дай мне оружие.
– Посиди пока.
Лех хотел подняться во весь рост, но тяжёлая рука Медведя не позволила.
– Сиди ты, - зло сказал командир, - под пулю не подставляйся.
– Они же лезут, их бить надо.
– Успеешь, - командир короткими очередями стрелял по противнику.

Украинские солдаты неохотой поднимались и вновь падали на землю. Окрики пастухов-командиров не могли заставить человека, в былые времена не находящегося под прицелом у врага, проявлять чудеса героизма, поэтому атаки затихали, как следует не начавшись. Но зато патронов не жалели и стреляли по всему, что казалось более или менее опасным. Притом в солдат вселилась уверенность, что курган обороняют не три десятка бывших гражданских лиц, а целая кадровая российская армия, вырывшая подземные ходы чуть ли не до границы. Каждая новость в частях распространялась с быстротой баллистической ракеты, обрастая по мере продвижения самыми невероятными и нелепыми слухами. Говорили, что на помощь ополченцам прибыли около десяти тысяч танков, которые со дня на день должны вступить в военный конфликт и переломить ситуацию. Другие утверждали, что есть договорённость с руководством НАТО и с запада движутся составы, которые должны подавить не только смутьянов, но и привести имперские амбиции российского руководства в надлежащий вид. Отцы-командиры ВСУ ничего не говорили, только становились их лица пасмурнее и грустнее. Воевать – это не в хате горилку пить, здесь ненароком подстрелить могут.

Мины как зачарованные ложились вокруг окопа, но внутрь не попадали. Украинцы опять попытались преодолеть несколько метров степи. С высоты было видно, как они выскакивали, пробегали несколько шагов и ложились, потом бежали обратно. Автоматы ополченцев подымали небольшую полоску пыли, показывая, что участок пристрелен. Дальше этой полоски веэсушники не шли. Так повторялось несколько раз.
– Ну, да, ты, Венька, не прячь страха и не храбрись. Видишь, они тоже боятся, - Семёныч сунул в губы бывшего студента зажженную сигарету, закурил сам. - Кто ж смерти самому себе желает? Особенно – они, - кивнул подбородком. - Мы с тобой правое дело исполняем, родную землю от врага защищаем. А они что? Пригнали их, как скот, чтобы они для новых хозяев землю освободили. Ты думаешь, они стараться будут? Не-а.
– Так воюют?
– Ну, да, Веня, из-под палки.
– В атаку ж идут?
– Ну, да, идут, но это идейные, те, кто всю бучу на майдане устроил. Им повоевать хочется, силу над безоружными показать, да и те, ты думаешь, в атаку идут? Нет, сидят где-то там, - Семёныч показал рукой в сторону Благодатного, - и только подзуживают.
– Философ ты, Семёныч, - отозвался Венька.
– Ну, да, есть немного. Я-то к чему речь веду. Мне папаня рассказывал о своём первом бое. Ему тогда восемнадцать стукнуло, ну прям, как ты…
– Мне двадцать, - пробурчал Венька.
– Ну, да, хрен редьки не слаще. Так вот после первого боя папашке моему штаны пришлось менять. Страх – он и в Африке страх. А отец у меня строгий был и зазря болтать не стал бы, а здесь такой не очень лицеприятный случай упомянул. К чему это?
Бывший студент пожал плечами.
– Ну, да, страха бояться не следует, он сам уйдёт. А за первый бой папашка мой орден получил. Вот и выходит, что страх смелости не помеха. Слышишь? - Поднял палец кверху.
– Тише стало? – с сомнением в голосе произнёс Венька.
– Ну, да, то ли на перегруппировку отправились, то ли обеденный перерыв.
– Как можно есть после такой бойни?
– Сидят два укропа в окопе. И тут прямо на них выезжает танк со звездой. Один хохол принюхивается и говорит: «Здаеться мени, Микола, що ти обробывся зо страху». – «Та то ни зо страху, то з лютой ненавысти…» Вот так потом обед и выходит.

Лех попытался подняться, но ноги не держали.
– Голова болит? – Спросил Медведь.
– Гудит, как колокол.
– Я спрашиваю, болит?
– Нет.
– Уже хорошо. В глазах не двоится?
Лех легонько покачал головой. Мол, всё в порядке.

Казак сам стиснул зубы, вытаскивая иглы из Наума. Тот безучастно сидел и смотрел в стену, даже не дёргался, только расширенные зрачки выдавали боль. Кровь покрывала спину, предплечье и каплями падала на пол.
– Последняя, - прошептал Казак, отбросил в угол иглу, потом вытер рукавом потный лоб и тяжело вздохнул, словно натаскался тяжёлых мешков.
Наум хотел поднять раненую руку вверх, но не смог, скривился, правая щека продолжала дёргаться в нервном тике, но боец ничего не замечал. Только сейчас боль начала распространяться по телу: вначале поползла волною по спине, спустилась ниже и перекатилась в бедра, потом в икры ног. Ни подняться, ни пошевелиться. Пришла слабость. Наум закрыл глаза и, не покачнувшись, потерял сознание.

Тишина наступила сразу, словно дирижёр махнул палочкой и многоголосый снарядо-минный оркестр с осиными нотами металлических пуль умолк. Сразу заложило уши, складывалось такое ощущение, что натолкали туда банальной белой ваты.
Ополченцы с недоумением выглядывали из-за укрытий и рассматривали донецкую степь, ставшую в этот час полем боя.

Вера открыл дверь и шагнул в тёмное чрево кафе, пахнувшее на него прохладой после уличной жары, сделал несколько шагов и в изнеможении опустился на стул. Пот бисеринками покрывал высокий лоб, а с висков катился тонкими струйками, которые, пересекая щёки, и исчезали под курткой.
– Что там? – поинтересовался Казак.
– Сказал бы, как в фильме: «стреляют», но не могу, - устало произнёс Вера и размазал по лицу пот. - Затихли.
– Может, выдохлись? – с надеждой в голосе спросил ополченец.
– Не, - Вера провёл рукой по коротким волосам, - сегодня они будут идти до конца. Видно, получили приказ во что бы то ни стало взять курган.
– Значит, скоро полезут.
– Само собой. Над ними начальство стоит. Люди подневольные, послали – пошли, сказали – стоят.
– Что с танком?
Вера поднял за ремень РПГ и опустил на пол.
– Хорошо, что Наум принёс, а не бросил в окопе. А ты, Казак, накаркал, - со смешком сказал боец и закашлялся, поднёс руку ко рту, но плечи вздрагивали в такт звукам. - Дверь открываю, а там пушка торчит. Не знаю, как получилось, но действовал на автопилоте, сообразить было некогда. Ну, я ему под башню и вкатил метров с десяти.
– Постой, - Казак подошёл ближе, - тебя не задело?
– Как видишь, крови нет. Я сам не знаю, нырнул за укрытие, а танк назад покатился. В нём, наверное, весь экипаж разом, а потом я ещё беэмпеху поджёг, тоже на каком-то автопилоте, словно не я это был, а кто-то другой, - не прекращал рассказа Вера, видимо, отходил от шока, полученного в бою. - И из неё никто не выпрыгнул. Тоже их гранатой накрыло. Даже не могу понять, как так быстро перезарядил. Точно не я был. Мне казалось, в стороне стою и наблюдаю за собой же. Гранату снарядил и почти без прицелки. Бац – там укропы в клочья, даже шинковать не надо.
Казак налил в кружку спирта и поднёс к губам Веры.

Медведь прислонился к стенке окопа, небольшими камешками и комьями слежавшейся земли впившейся в спину, но командир не чувствовал никакой боли. Просто сидел и наслаждался тишиной после напряжённого боя, неутихавшей стрельбы и громыхания взрывов. Руки сами отстегнули магазин, проверил по армейской привычке, сколько осталось патронов. Вставил полный и только потом, закрыв глаза, прислушался к окружающим звукам.
– Командир, жив? – Голос Леха звучал глухо и почему-то издалека.
Медведь открыл глаза и посмотрел на ополченца.
– Как самочувствие?
– Да вроде отпустило и голова не так гудит, - взгляд Леха был не так затуманен, как с полчаса тому назад, да и выглядел гораздо боец бодрее. Держал в руках автомат и даже проверял магазин.
– Это хорошо, не то сейчас опять тараканы в гору полезут.
– Патроны есть, так что встретим, как полагается с оркестром, - погладил автомат. – Сам-то как?
– Да ничего, держусь.
– Пока тихо, с другой стороны парапета займу позицию.
– Давай, только аккуратнее, голову не подставляй, - улыбнулся, - да и другие части тела.

Складывалось впечатление, что у украинского войска закончились боеприпасы, ведь били они по кургану не один час. Столько металла не получала Саур-Могила со времён Отечественной войны.
Тишина незаметно стала наполняться звуками, заработали с надрывным глухим стоном двигатели, послышались крики командиров, но какие они отдавали приказы, понять было нельзя. Скорее всего, готовили солдат к новой атаке.
И сразу же застрекотали, забухали, затрещали пулемёты, автоматы, миномёты, пушки. Слышались не крики, а какие-то звериные голоса, будто в прошлые атаки солдаты охрипли и теперь забыли человеческую речь.
Вначале застучали дробью очереди справа, потом добавились к ним слева.
– Молодцы, - совсем тихо прошептал Медведь, - так их.
Пулемёты противника заставили вжаться в землю. Краем глаза Медведь увидел, как какой-то боец упал плашмя, широко раскинув перед собой руки, словно хотел обнять в последний миг родную землю. Понять, кто, командир так и не смог. На мушку автомата ловил вражеских солдат и короткими очередями бил куда придётся, лишь бы вывести из строя.
Лех с разгону вскочил в свежую, пахнущую горелым воронку. Под рукой посыпались на дно комья и камешки. Пули свистели над самой землёй, с чавканьем ударялись в песок, взвизгивали и с жужжанием проносились над головой. Где-то совсем рядом пыльными облаками рвались мины, сотрясая воздух. Лех лежал на боку, свернувшись в позе эмбриона, поджал ноги к самому подбородку. В правой руке держал автомат. Ополченец никак не мог вспомнить, что заставило броситься в воронку. Вроде были рядом товарищи по оружию, а теперь он один. Становилось жутко, казалось, что из временного убежища наполовину торчит голова. Пальцами начал скрести твёрдую землю. Не хотелось бы, чтобы пуля не только взбила песочный бруствер, но и ненароком вонзилась в выступающую часть тела. Лех начал поднимать головной убор, чтобы понять, держит ли его кто на мушке или нет. Но, к счастью, никто не обратил внимания на него. Боец видел, что в нескольких шагах находится хорошее укрытие из бетонных плит, которым не страшны даже крупнокалиберные пули. Вскочил и рванул к новой защите. Сердце стучало, словно захотело на волю, билось быстрыми ударами о грудную клетку и отдавалось в висках тупой ноющей болью, затихшей буквально через несколько минут, в течение которых Лех сжимал ладонями голову, позабыв об оружии. Контузия нет-нет, да и давала понять, что просто так ничего не проходит.

Семёныч сосредоточенно целился во врага и, казалось, ни одной пули не тратил зря – выпускал, как в тире, точно в яблочко. Хотя он был спокоен, но в глубине души таилась непонятная злость, смешанная с тревогой. Раньше он вспоминал прошедшие годы и в них видел только хорошее. Всё неприятное то ли забылось, то ли стёрлось, чтобы никогда не потревожить даже вскользь постыдными поступками в жизни. Большую часть прожитых лет посвятил преподаванию молодому поколению доброго, справедливого, вечного, но вот на старости пришлось взять в руки оружие, чтобы это доброе, справедливое, вечное не исчезло, а продолжало жить. Добро должно быть добром, а не пародией, когда на майдане ратовали за свержение коррумпированной власти, а пришла ещё более коррумпированная, к тому же и не законным способом (ибо не имела сил и возможностей переубедить народ в своей правоте), а посредством обычного переворота, который в любой стране мира соответствующим образом подавляется. Видимо, слабая личность возглавляла государство, слабая. Справедливость тоже не должна быть показной, наносной, когда она декларируется на словах, а на самом деле прячется под сукно до времён, когда ею снова можно помахать как знаменем. Семёныч нажимал на курок, не привыкшие к резкому грохоту глаза при каждом выстреле закрывались, а зубы сжимались до боли. Пули били в цель, пролетали мимо, но ни на миг учитель не усомнился в правильном выборе. «За свободу можно отдать жизнь», – мелькало в голове. Можно.
Страх всё ещё витал над Венькой. Двадцать лет, всего двадцать лет, а он участвует в войне, которую начали киевские путчисты. Конечно, можно было бросить родной край и рвануть куда-нибудь подальше, где оценят его дар, как в Донецкой музыкальной академии, но что-то щёлкнуло в голове, то ли на генном уровне, то ли ещё на каком. Как это? Бросить то место, где тебя воспитали, дали первые уроки доброты, где знаком каждый камень и каждое дерево. Четыре раза Венька нёс вахту на кургане, но ни разу не попадал в такой переплёт. Раньше били по Саур-Могиле, но как-то лениво, не принимали высоту в расчёт, а сейчас – наоборот. Кому-то из Киевского руководства показалось, что территория должна быть очищена от сепаратистов, которых проще называть террористами и показывать всему миру, как некие люди просто захватили мирное население и держат его в качестве заложников. Вот их и надо уничтожать.
Венька вздрагивал от каждой пролетающей над ним пули и никак не мог привыкнуть к тому, что если пуля свистит позади, то она уже не опасна. Страх не покидал бывшего студента, и поэтому становилось стыдно. На щёках появлялись красные пятна.