Виктор Арнаутов. Кедровица и чага. Глава из романа «Предприниматель»

Памяти Мельникова Владимира Александровича

И щедро, и восторженно

Я буду много дней

Находками таёжными

Одаривать людей...

В подоле из леса, к чаю

Знахаркой умелою

Поднесёт янтарной чаги

Мне берёза белая.

Леонид Гержидович

1

И второе тысячелетие, и двадцатый век канули, как и все предыдущие, оставив за своими пределами и Советы, и огромную империю, именуемую СССР, и их геростратов – президентов Горбачева с Ельциным. Остались там перестройки, смутные времена с забастовками, дефолты, бешеные инфляции, пустота магазинных прилавков, блат, спекуляция с фарцовкой и многое-многое другое. И замелькали, пока еще хилым подлеском, годочки нового тысячелетия, представляясь по восточному календарю – сначала Драконом и Змеей, затем – Лошадью, Овцой, Обезьяной, окрашиваясь в цвета радуги. И каждый год приносил хоть немного, да нового. Худо-бедно, но стали постепенно забываться совсем недалекие времена с тотальным плановым совковым дефицитом.
И уже на смену рыночным веяниям скороспелых стихийных «комков», выраставших в одночасье вдоль утоптанных дорожек и наезженных трасс, стали появляться заполоненные под торговые залы, бутики и офисы, евроремонтные квартиры первых этажей жилых домов. Приватизировались, выкупались по дешевке, за бесценок, брошенные на произвол и обанкротившиеся корпуса и здания бывших общественных организаций, зрелищно-спортивных комплексов, учреждений культуры, детских садиков и даже промышленных предприятий. Появившиеся конкурирующие сети супер и гипермаркетов наполняли полки и витрины красочными и зазывно-рекламными упаковками заморских продовольственных и промышленных товаров. Закручинились от синдикатных конкурентов мелкие торговцы с челночниками, беспрепятственно мотавшиеся в Турцию и Китай с клетчатыми неподъемными баулами необъятных размеров.
Простой люд вздохнул посвободнее, забывая бартеры вместо зарплат, лимонное безденежье; словно цунами, спиртово-роялевую волну дурманящей отравы, все еще окончательно не освободившись от внутреннего напряжения: а не выкинет ли очередной радетель, заступник и благодетель какой-нибудь фортель «по просьбе трудящихся»...
Поугомонились братки – со своими стрелками и разборками, беспощадно, по-бандитски, деля и переделивая награбленное, устраняя и отстреливая друг друга...
Велимир Иванович Бортников, оставивший свой полтинничек все в том же тысячелетии, отсчитав по весне еще четыре годочка, снова оказался в стороне от приличного дела. Где-то на горизонте маячил, кукарекая, год деревянного зеленого Петуха. Все эти шприцы с иголками, домашние полукустарные гальваники и прочие разовые делишки были так себе, абы время занять да иметь на карманные расходы. К тому же некогда кипучая натура его, словно Река – бурная и строптивая в своих горных истоках, – спускаясь к равнине, утихомиривалась, становясь вальяжнее и ленивей. Даже братки Сливы с Вороном после возведения храма на Крещихе, рассчитавшись с ним за работу семейной путевкой в Таиланд, как и обещали, оставили его в покое. А мелкие щипачи изживали себя, словно вымирающие бомжи – от паленого спирта, стеклоочистителей и прочей гадости, да усталостью от жизни собачей...
Этот год, год Обезьяны, выдался особенным. Нет, большинство жителей Старореченска и Зеленодольска даже и не обратили внимания на этот факт. На что именно? Отвечу кратко: на небывалый урожай кедровой шишки!
Впрочем, всякий истинный сибиряк знает, что урожайным на шишку бывает далеко не каждый год. То отдыхает кедр после обильного урожая, высосавшего из бедолаги все соки, словно суку десяток щенят. То зимние затяжные морозюки с холодами наварначат, убив бледно-коричневатые зародыши шишечек. То весна подпортит своей преждевременностью. То раннее засушливое лето повытопит зародыши и скрючит источенную червяком-шелкопрядом, не успевшую налиться шишку, а потом и вовсе – сбросит наземь так и невызревшие сибирские плоды. Беда в такие годы лесному народцу: бурундукам, белкам, ронжам-кедровкам и прочей живности. Вот и получается, как в астрономии: один високосный год на весь четверок. Для кедрачей – иной раз и пятилетка понадобится.
На заготовку кедровых орехов Бортников опоздал: все собирался и собирался, да напарник надежный и умелый никак не подворачивался, а один в тайгу податься не решился – годы не те, сноровка, да и несподручно одному-то шишкарить. Ну и ладно, ну и бог с ними, с орехами. Впервой, что ли? Даже и забывать стал про это.
А однажды, когда листва городских деревьев расцветилась и стала потихоньку покидать свои летние пристанища, зашел Бортников в супермаркет прикупить продуктов. На одном из заваленных прилавков (случайно) бросились в глаза красивые упаковки с очищенными кедровыми ядрышками. Именно с ядрышками, а не с кедровыми орешками в темно-коричневых прочных скорлупках, похожих на пережаренные кофейные зерна.
Он машинально снял с полки парочку пакетиков, положив в проволочно-металлическую корзину. И уже на кассе, перекладывая покупки в фирменный супермаркетовский пакет, он почему-то вспомнил давнюю эпопею с семенами пихты кавказской. Может, потому, что семена той пихты внешне чем-то напоминали ему мелкие кедровые орешки неурожайного года.
Выйдя из супермаркета на улицу и сев за руль своего «Нисана», Велимир Иванович, опять же машинально, достал из пакета упаковку с кедровыми ядрышками. Надорвал целлофан, сыпанул в горсть жменьку маслянисто-желтоватых ядрышек. На некоторых еще держались высохшие тонюсенькие коричневатые пленочки-оболочки. Отправил в рот одно зернышко, другое, тщательно, со смаком, разжевал их. И тут же ощутил во рту неповторимый аромат хвойного кедрового леса, живительную силу которого так доказательно-рекламно исповедовал некий Мегрэ, кажется, Владимир, придавший своим романам мистическую окраску и сделав юную красавицу Анастасию легендарным русским Маугли...
Бортников глянул в горсть – все ядрышки в ней были как на подбор, а на упаковке значилось: «калиброванные». «Как семена пихты кавказской, – подумалось ему. – А куда же, интересно, идет весь нестандарт?»

2

Велимир Иванович, смакуя, дожевал последние ядрышки, что сыпанул в горстку из пакетика. Снова потянулся к упаковке – щелкание орешков, как и лузгание хорошо поджаренных подсолнечных семечек, почти всегда затягивало его, манило и подталкивало к очередной жменьке.
На сей раз, прежде чем сыпануть ядрышек из надорванной упаковки, остановил он свой взгляд на ее тыльной стороне, где меленькими буковками значился изготовитель сей продукции – ЧП Смирнова, и стоял адрес. По названию улицы Бортников определил: где-то на окраине Старореченска, на той стороне Реки.
«А не смотаться ли до них?» – поманил его внутренний голос. Подумано – сделано. Попетляв по окраинным улочкам с деревянными домишками, наконец-то отыскал строение по указанному на упаковке адресу частного предприятия. Им оказалось обшарпанное, некогда крашенное в голубой цвет, панельное одноэтажное высокое здание, напоминавшее кубическую коробку с плоской крышей, какие приспосабливали под гаражи. Все здание было обнесено серым высоким забором из бетонных плит, коими огораживают городские строительные площадки.
Бортников миновал проходную с вахтером, который мрачно кивнул, глянув на визитку и водительские права предъявителя, нажав вертушку турникета. Оказавшись на территории ЧП Смирнова, Велимир Иванович обратил внимание на то, что с торца здания стояла машина-будка, из которой двое выгружали довольно объемные и тяжелые мешки.
Он подошел к ним, заглянул через распахнутые двухстворчатые двери в просторный полумрак. По тому, как лежали в нем штабелями мешки, Бортников понял: попал на склад. Из склада тут же в его ноздри приятно пахнуло знакомым смолянисто-кедровым духом. Велимир Иванович аж зажмурился на мгновение, как котяра, едва не замурлыкав от удовольствия.
– Орешки? – почти со стопроцентной уверенностью поинтересовался он у грузчиков.
– Они самые...
– А откуда, если не секрет?
Подозрительно глянув на любопытного незнакомца, один из них ответил:
– Из заготовительной конторы.
– Понятно, – не совсем удовлетворившись ответом, протянул Бортников.
– Из Томской области привозим, – добавил второй, взваливая на горбушку увесистый мешок из плетеного полиэтилена. – Иной раз – и из Красноярского края...
– И давно вы этим занимаетесь? – спросил Бортников, раскрывая пачку сигарет и предлагая грузчикам перекурить.
Закурили. Всё еще недоверчиво поглядывая на пришельца, один из грузчиков ответил:
– Да не особо. Я – так второй год здесь работаю, а Петро – и того меньше, сезонник он.
– Ясненько... А что, шишки тоже покупаете?
– Не, с шишками хлопот больно много. Мы покупаем только готовые орехи.
– А где ваше начальство?
– Так зайдите в лущильный цех, спросите Смирнова. Там он быть должон – Егор Владимирович.
Перекурив с грузчиками и поблагодарив их за информацию, Велимир Иванович направился к фасадной двери в цех, который находился в этом же здании. Проходя по двору, он обратил внимание на то, что почти весь он усеян ореховой шелухой, точнее, колотыми коричневыми скорлупками.
В лущильном цехе, как и на складе, стоял все тот же устойчивый кедровый аромат. Как и на складе, здесь штабелями лежали мешки и мешочки. Отыскать Смирнова было несложно – в застекленной отгороженной каморке. Им оказался высокий стройный мужчина лет сорока с небольшим, одетый в светлую ветровку, из-под которой проглядывала голубая рубашка с темно-синим галстуком. На голове Смирнова аккуратно сидела, в тон рубашке, бейсболка, с длинным козырьком, напоминающим широкий утиный клюв. Он сидел за столом, перебирая какие-то бумаги.
– Велимир Иванович Бортников, – представился вошедший.
– Что вы хотели? – настороженно спросил его Смирнов.
– Видите ли, я – предприниматель...
– Та-ак, – многозначительно, с некоторой долей облегченности и успокоенности произнес Смирнов. – Конкурент, что ли?
– Упаси боже! Нешто мы не понимаем... –улыбнулся Велимир Иванович. – Скорее – смежник.
– И чем же вас так заинтересовало наше скромное предприятие? Сбыт? Реализация?
– Не совсем, – уклонился от прямого ответа Бортников. – Как бы вам поточнее это сказать...
Он опять почувствовал себя в роли Чичикова, который пытается скупить мертвые души у какой-нибудь тугодумной Коробочки или скопидомного Плюшкина.
– Меня больше интересуют отходы вашего производства.
– Отходы? Шелуха, что ли? – оживился Смирнов и, поправившись, добавил: – Скорлупа ореховая? Да сделайте одолжение! А то хоть обратно в тайгу ее вывози...
– Может, и скорлупа... Я над этим еще не подумал. А вот, скажем, некондиционные ядрышки, есть они у вас?
– Ну а как же без этого?
– Однако в упаковках у вас значатся только калиброванные.
– А как же! – не без гордости ответил Смирнов.
– А что вы делаете с некондицией?
Смирнов озадаченно почесал в затылке, замешкался.
– Пробовали сначала мы и их фасовать, вторым сортом. Не берут. Точнее, совсем плохо берут и торгаши, и покупатели. Торгаши так и вовсе почти все партии некондиции назад нам вернули...
– Замечательно! – воскликнул Бортников, потирая руки. – И много у вас такой некондиции?
– Так, пожалуй, поболее тонны уже скопилось. И выбрасывать жалко, и хранить вроде как смысла большого не видим. Сбываем который раз своим же рабочим или в откормпредприятия – свиньям да птице. По дешевке отпускаем.
– А не могли бы вы всю эту некондицию мне поставлять?
– Да сделайте одолжение! Только зачем она вам-то понадобилась?
– Есть одна задумка... – отозвался Бортников
– Ну, не хотите говорить, и не надо. А скорлупу? Возьмите скорлупу! Если еще и под самовывоз – почти даром сможем вам отдавать...
– Вот насчет скорлупы – пока повременим. Хотя... А по какой цене вы бы продали мне свою ореховую некондицию?
– Ну надо посмотреть, посчитать, – заосторожничал Смирнов, боясь, как гоголевская Коробочка, продешевить. – Думаю, четверть от кондиционной цены вас должна устроить.
– И по какой же цене у вас идет калибровка?
– Смотря каким оптом...
– Ну в среднем...
– Если брать в среднем, то, пожалуй, рублей по шестьсот за один килограмм.
– Стало быть, мне по полторы сотни за кило? – мгновенно отреагировал Бортников.
– Вроде так получается.
– Не дороговато будет?
– А вы по сколько хотели бы?
– Ну хотя бы по стольнику, для начала...
– Хорошо, ни вашим, ни нашим: по сто двадцать за кило, и – по рукам?!
– Лады. А можно взглянуть на ваше производство?
– Отчего же нельзя? Идемте.
Словно заправский гид, повел Смирнов своего неожиданного посетителя по предприятию, где все шумело, шелестело, повизгивало, погромыхивало.
– Собственно, тут нет ничего необычного. В чем заморочка? А вот в чем: чтобы качественно лущить и получать как можно меньше отходов, нужно сначала весь орех подготовить. Понимаете, в заготконторы от шишкарей-таежников поступает очень разный орех. Какая-то партия бывает посуше, какая-то – посырее. Одни – чистые и прокаленные, другие – с шелухой, мусором всяким и почти некаленые. Стало быть, поначалу надо весь орех очистить от сопутствующего мусора. Далее уже очищенный орех мы еще раз подвергаем термической обработке. И ядрышки от этого становятся одинаковее по вкусу, а главное – скорлупки однороднее – чтобы лучше они отделялись от ядрышек, то есть лущились. Лущильные машины как бы раскалывают каждое орешко, отделяя скорлупки от ядрышек. Затем идет сортировка, калибровка. Ну и в завершение – фасовка и упаковка. Как видите, не так уж тут все и сложно... Конечно, когда все это поставлено на поток...
– И сколько человек у вас задействовано в этом производстве?
– Вместе с грузчиками-экспедиторами – десятка полтора, точнее, семнадцать человек. Со мною – восемнадцать. Есть механик, технолог, бухгалтер, зам по сбыту – как без них?
Они подошли к ящику-ларю, куда скатывались колотые и нестандартные ядрышки очищенного кедрового ореха.
– А вы, Велимир Иванович, ведь так мне и не ответили, что вы собираетесь делать с этой некондицией...
Бортников запустил руки в ларь с желтоватыми ядрышками, зачерпнул пригоршней, поднес к лицу, зарылся носом в очищенные орехи, дважды шумно, глубоко вдохнул в себя кедровый аромат.
– Есть идея, есть идея... Боюсь сглазить, Егор Владимирович.
– Ну как хотите, как хотите, – с сожалением отозвался Смирнов.

3

О том, как реализовать с выгодой некондицию кедровых ядрышек, навели Бортникова на мысль два обстоятельства, точнее, случая.
Не так давно оказался он в гостях у своего двоюродного дядюшки, которому исполнялось восемьдесят пять лет. Возраст весьма почтенный, если учесть и тот факт, что дядюшка с сорок второго года отвоевал до конца войны и до сих пор пребывал в здравом уме и замечательной памяти, чему уже начинал завидовать сам Велимир Иванович.
Приняв пару рюмашек, граммов по двадцать, доброго армянского коньяка под заздравные тосты родичей, дядя предался, как обычно, ностальгическим воспоминаниям своего детства, когда еще до раскулачивания его дед держал маслобойню. В той маслобойне давили льняное, конопляное, рыжиковое и даже кедровое масло.
– Теперь уже и не встретить нигде такого, – с сожалением говорил дядя. – Рыжикового...
– Из грибов, что ли, рыжиков? – удивился Бортников.
– Ну почему из грибов? – усмехнулся дядя. – Я же говорю: и не знают даже нынче о таком. Рыжиковое – из семян травы – рыжиком прозывается. А кедровое... Э-э, брат... Аромат один чего стоит... Я даже и сейчас вспоминаю его вкус... Что ты... Это тебе не нынешние, рафинированные. Ни запаха у них, ни вкуса. Одно название – масло. Растительное... Да разве это масло? Химия голимая. Говорят, из нефти его уже гонят... Черт-те что, прости меня Господи. Генную инженерию придумали... Да кабы все из натурального продукта делалось, разве по стольку бы люди жили? А то за полтинник мужику едва перевалило – глядишь, карачун ему пришел. Да разве это возраст – пятьдесят лет? В шестьдесят – и то. Тебе-то самому уже сколько?
– Пятьдесят пятый идет, – отозвался Бортников.
– Пятьдесят пятый... А сам седой весь уже, в морщинах... Да я, – дядя, поозиравшись, осмелел, – в пятьдесят пять еще на девок вовсю заглядывался!
– Помолчал бы, на девок он заглядывался, – усмехнулась тетушка, которой по весне отметили восемьдесят годочков.
А через месяц-другой случайно, в магазине Велимир Иванович обратил внимание на литровые пластиковые бутылки с этикетками «Масло кедровое». Еще больше его поразила цена – 600 рублей за 900 граммов. И что интересного: покупатели супермаркета, останавливаясь перед редкостью, почти через одного клали в свои корзины бутылки этого дорогого масла.
Неоднократно убеждался Велимир Иванович в том, что его будто кто ведет по жизни, подталкивает, направляет: пойди туда-то, сделай то-то. Очередным «тем-то» на сей раз и было кедровое масло, которому Бортников уже и свое название придумал – «Кедровица».
Путь «туда-то» обычно всегда сопровождался у него своеобразным путеводителем – фондами научной академической библиотеки и ее директором – Анной Степановной. Нет, модель очередной затеи у него возникала в голове как бы самостоятельно, все по тому же какому-то предопределению, а вот извлечение человеческих знаний и накопленного опыта – через книги! А через что же еще? Правда, в последнее время их частенько стал вытеснять Интернет. Но в этой Всемирной паутине оказывалось столько мусора, лжи и дезы, что полностью доверять ему, как доверял Бортников книгам, он опасался.
Как ни странно, технология получения «Кедровицы» оказалась до примитива простой – по крайней мере, ненамного сложнее, чем изготавливать пельмени китайской пельменелепкой. В ее основе лежала элементарная давка очищенных кедровых орехов, в качестве которых Бортников и предполагал использовать некондицию Смирнова. И в этих некондиционных ядрышках – Бортников даже и не предполагал – содержится до пятидесяти процентов масла!
По литературе выходило: из килограмма очищенного кедрового ореха можно получить до полулитра кедрового масла! Естественно, нерафинированного, и это было самым привлекательным. Оказывается, рафинирование как процесс уничтожает напрочь почти все вкусовые и целебные свойства естественных растительных масел. В том числе – и кедрового.
Изготовить пресс для давления кедровой ореховой некондиции ученому инженеру Бортникову было делом плевым, если не сказать привычным. Для этой цели он отыскал цилиндрическую емкость из нержавейки ведра на два, запаял днище, проделав в нем множество мельчайших отверстий. Плотная крышка сверху, как поршень в цилиндре двигателя, под действием домкрата выполняла роль пресса. Выдавливаемая желтовато-янтарная масляная жидкость просачивалась сквозь отверстия днища, собираясь в маслоприемнике. Из него она попадала в фильтровальную камеру.
Согласно технологии, почерпнутой из литературы, отфильтрованное масло рекомендовалось помещать в прохладное место – с температурой воды в зимней реке, а именно +4 градуса. В течение полумесяца это масло отстаивается, а далее – элементарная фасовка – в стеклянную или пластиковую пищевую тару. Все!
Недели не потребовалось Бортникову на получение первой экспериментальной партии «Кедровицы» из закупленных у Смирнова некондиционных ядрышек ореха. Пробуя масло, Велимир Иванович радовался, словно ребенок новой игрушке. Он приносил его домой, угощал всех знакомых и родичей, восхищенно наблюдая за реакцией многочисленных дегустаторов.
С получением лицензии на производство «Кедровицы» и ее реализацию оказалось гораздо сложнее и вчетверо продолжительней. Запреты, разрешения, согласования, обходные маневры, очереди и беготня по кабинетам с обязательным бакшишем чиновникам были уже привычным делом, хотя и довольно противным. Его узнавали и признавали там едва ли не как своего штатного сотрудника, и все же мытарили – как всякие чиновники всех народов, стран, общественных строев и жизненных укладов.
Наняв человека и оборудовав под свое производство арендованное помещение, Бортников запустил процесс изготовления «Кедровицы». Поначалу его радовало то, с какой интенсивностью наполнялись емкости кедровым маслом. Уже в первый месяц получил он двести литров своей фильтрованной «Кедровицы». Во второй – триста.
Доведя до пятисот литров масла в месяц, он призадумался. Затраты на лицензирование, аренду, сырье, оборудование, термоконтейнеры, оплату труда наемного рабочего, увы, пока никак не окупались реализованной продукцией. К тому же она стала заполнять все пространство хранилища. Радовало одно: храниться кедровое масло, не теряя своих качеств, могло до трех лет. Не очень-то помогала с реализацией и реклама – двигатель торговли, которую Бортников пытался пристроить в газетах, на местном радио и даже на телевидении. Она лишь увеличивала расходы, повышая тем самым себестоимость «Кедровицы».
А Бортников уже ломал голову: как отыскать новые рынки сбыта – может, за границей: был же опыт с семенами кавказской пихты или рачками гаммарусов и артемий. На всякий случай направлял он свои мысли и на то, чтобы увеличить сроки хранения неликвида, и даже на придание своей «Кедровице» новых целебных свойств за счет входящих в моду биологически активных добавок, сокращенно – БАДов.

4

– Велимир Иванович? Бортников? – Послышалось в телефонной трубке. – Я правильно попал?
Голос показался знакомым, но каким-то подзабытым и явно не от братков Ворона.
– Да, Бортников. Слушаю вас.
– Привет, старина! Аркадий Лян – о чем-нибудь это говорит?
– Аркашка, ты, что ли? – удивился Бортников. – Откуда? Какими судьбами?
– Я на Байкале. Через день-другой буду в Старореченске. Есть дело. Мы не могли бы с тобой встретиться?
– Встретиться? Ну какой разговор, разумеется. Всегда рад тебя видеть! Жду.
С Аркадием Лян – корейцем с Сахалина – познакомился Бортников давно, еще со времен комсомольских эНТэТээМов. Встречались время от времени, обменивались опытом, перезванивались. Аркадий Лян, выпускник философского факультета Свердловского университета, живший в то время в Южно-Сахалинске, как и Бортников, благодаря комсомолу попал в число избранных – на самой заре экономических реформ. Стройный, ростом с Бортникова, всегда подтянутый и опрятно одетый, он казался парнем без возраста: то ли ему было в ту пору всего двадцать, то ли уже все сорок. Лицо круглое, широкое, плоское, коричневатое, с маленьким носом и темно-карими глазами. Говорил неторопливо, подбирая слова, почти без акцента. Лишь шипящие согласные удавались ему с трудом. Тещу он называл тешшей, щуку – шшукой, щупальца – шшупальцами. Густые, смоляные с отливом длинные волосы, прямые, как грива у вороных коней, ни единым волоском не выдавали возраст их обладателя.
Как и Бортников, Аркадий Лян занимался теперь всякого рода бизнесом средней руки – делом весьма далеким от философского университетского образования. Правда, чаще бизнес его граничил с недозволенной контрабандой. Китайцы, японцы и корейцы, наводнившие Сахалин и Приморье, всячески способствовали тому. Он закупал оптом у заготовителей и частников Приморья уникальные лечебные травы, целебно тонизирующие лимонник и элеутерококк, не гнушался корешками женьшеня и даже медвежьей желчью. Взамен этому по дешевке и, опять же, оптом, скупал у китайцев и соплеменников товары ширпотреба, стараясь все же по возможности придерживаться рамок закона.
Как и обещал, Аркадий Лян появился в Старореченске через день. А на следующий они уже сидели вместе с Велимиром Ивановичем в Зеленодольске, на квартире Бортниковых, пили водку мариинского ликеро-водочного завода, закусывая красной рыбой, что привез с собой Лян, и маринованными огурчиками засолки хозяйки. Пропуская по маленькой, они предавались воспоминаниям начала своего предпринимательства – теперь уже двадцатилетней давности.
– С заграницей-то у тебя как? – интересовался Аркадий.
– Завязал, – флегматично отозвался Бортников, закуривая и разливая по стопкам «Медвежий угол».
– В медвежий угол, стало быть, залег? Надолго? – скаламбурил Лян.
– Да как тебе сказать? Теперь и тут можно помаленьку кашу варить...
– А в Корею не хотел бы съездить?
– Чего я там забыл? Помнится, сам как-то говаривал, что тебя Ким Ир Сен повесит на первом же дереве, если ты там появишься...
– Ну когда это было... Да и потом, не в Северную – в Южную...
– В принципе почему бы и нет? В Поднебесной бывал, в Таиланде отдыхали всей семьей, на Канарах. Вот в Корее бывать еще не приходилось.
– Такой шанс я тебе хочу предоставить.
– А если поконкретнее? – насторожился Бортников.
– Есть предложение. Ты о чаге что-нибудь знаешь?
– О чаге? – опять подивился Велимир Иванович. – Так, в общих чертах. Гриб такой у нас на березах растет. Вроде черного налета-нароста, прямо на стволе.
– Верно, – поддержал его Аркадий. – Так вот, мне поступило предложение от соплеменников: заказ на эту самую чагу. Вот я и вспомнил про тебя. У вас же тут – березовые леса...
– Ну не только березовые. Есть и ельники, сосняки, кедрачи. Правда, у нас, в районе Старореченска, березняки преобладают. И дальше, к Казахстану, тоже лесостепная зона, с березовыми колками.
– Так и я о том же толкую. Сейчас в Корее большой спрос на чагу. Выгорит дело – вернешься оттуда на новенькой иномарке!
– Честно признаюсь: никогда особо чагой не интересовался. Слышал, что раньше, особенно в войну, наши сибиряки вместо чая частенько чагу заваривали. Я тоже пробовал – так себе, без особого восторга напиток... А корейцам вашим что, чаю не хватает?
– Не будь таким наивным, Велимир. Тебе в своем медвежьем углу что-нибудь о БАДах известно?
– Биологически активных добавках? Ну почему же нет? Слыхивали... И даже кое-что приходилось пробовать, возраст, понимаешь ли...
– То-то же... А на Востоке, да и на Западе сейчас вовсю БАДы применяются. Прибыльный бизнес, скажу я тебе.
– У нас пока они не очень, – признался Бортников. – Распространяются в основном через систему маркетинговых сетей. Можно сказать, полулегально. Правда, никто и не запрещает особо. Но я как-то не очень верю во все эти сетевые пирамиды. Дурят народ – и в основном за счет родичей да друзей, все тех же распространителей. Да и самим им втюхивают якобы по дешевке... Кстати, это тебе ведомо?
Бортников встал, вышел из-за стола, подошел к горке, раскрыл дверцу, извлек какой-то пузырек, похожий на аптечный:
– МИГИ – КАП, – спотыкаясь, прочитал он с этикетки.
– Кислотный гидролизат из мяса мидий? – оживился Лян. – Так его же у нас, во Владике, изготавливают. Ведь и я же – в сети оптовиков этого БАДа. Могу подключить и тебя...
– Сам-то хоть веришь в эти БАДы?
– Как тебе сказать... Пробовал на себе. Вроде есть эффект. Но тут, мне кажется, больше самовнушения, чем лечения. А вообще-то экстракты из натурального продукта, уверен, куда полезнее, чем всякая химия. Худо, что трезвонить стали об этих БАДах как о панацее...
– Рекламная шумиха – не более того, – скептически отозвался Бортников. – Я вот сейчас маслом кедровым занимаюсь. Немного подзатарился им. Может, того: шух на шух? Я тебе – свою «Кедровицу», а ты мне – МАГИ-МИГИ?
– Стоит подумать, – отозвался Лян. – Слушай, а ты не пробовал к своему маслу добавки?
– Видишь ли, я уже и сам об этом подумывал. Беда в том, что в масле довольно трудно растворить всякие добавки.
– А я думаю, что стоит попробовать: с экстрактами шиповника, черники, клюквы, чаги...
– Чаги?
– А почему бы и нет?
– И что она вам далась, эта чага?
– Слушай, Веля, ты Солженицына читал?
Бортников удивленно глянул на корейца, не находя никакой связи между Солженицыным и БАДами.
– Александра Исаевича? «Архипелаг ГУЛАГ»? Приходилось открывать.
– А кроме «Архипелага»? Ну, скажем, «Раковый корпус»?
– Нет, эту вещь читать не довелось...
– А зря. Прелюбопытная вещица, скажу я тебе. Представляешь, в Корее перевели эту повесть Солженицына. Бестселлер там она! И знаешь почему?
– Ну Солженицын за рубежом – считай классик! Нобелевский лауреат!
– Не-ет. Дело в другом. Весь мир уже несколько столетий бьется над лечением раковых опухолей. А у Солженицына описан метод выздоровления на основе лечения этой самой чагой! Представляешь!? Ведь он сам прошел через все это, вылечился и здравствует до сих пор! И где прошел-то? Лагерный лазарет! Считай, в никаких условиях... И ведь исцелился!
– Что, неужто и в самом деле чагой?!
– Представь себе, чагой! Так вот, в Корее теперь просто гоняются за этим березовым грибом. Просекаешь суть дела?
– Как будто да.
– Ну так что, попробуем?
– А сколько надо?
– А сколько сможешь?
– Ну все же поконкретнее...
– Для начала – килограммов пятьдесят. Достанешь?
– Не обещаю, но попробовать можно. А в каком виде? Цельными кусками?
– Предпочтительнее в дробленом или молотом.
– Дробленом, говоришь? Можно и в дробленом. Была у меня где-то дробилка. От артемиевого бизнеса еще осталась...
– Не понял...
– А, занимался я одно время поставками за бугор гаммарусов с артемиями. Может, слыхал: рачки такие, у нас в Сибири да в Казахстане водятся, в озерах соляных. Зашел я с ними тогда далековато. До дробления хитинового слоя. Представляешь, когда спецы сделали анализ этой массы, поразились. Оказывается, экстракт этой артемиевой дробленки – едва ли не аналог стволовым клеткам!
– А чего же забросил тогда это дело?
– Поднадоело. Да и... – Бортников замялся. – Как бы это тебе подоходчивее объяснить. На каком-то этапе, если забреду слишком далеко, мне будто кто сигнал сверху подает: все, дескать, заканчивай, дальше не суйся. Ну я тогда и бросаю. Берусь за что-нибудь другое. Как вот с этой «Кедровицей». А насчет добавок к маслу – ты это хорошую мысль мне подал.
– Слушай, а что если тебе и камедь еще попробовать?
– Что это за хрень еще такая?
– Темный ты, однако, медведь сибирский. А между прочим, сибирякам-то она как раз и известна издавна. Я же только что с Байкала. Так вот, там разговоры вовсю ходят, что будто бы эту камедь уже где-то изготавливают, как экстракт из корней сибирской лиственницы. Будто где-то в Тулуне, кажется, производит какая-то артель эту камедь. В виде полуфабрикатов. Целебные свойства ее давно заприметили сибирские охотники и рыболовы. Я так считаю: перспективное дело это. Как и чага... Ну, так как с чагой? По рукам? Буду на тебя рассчитывать.
– В Корею, говоришь, съезжу? С иномаркой вернусь? Ну а чего же не попробовать? Сейчас ведь у нас с ними попроще, с корейцами. Даже и с северными.
– Вот и я о том же: они нам свои иномарки, видео и аудиоаппаратуру гонят, мы им – лес, дикоросы...
– Попытка, как говорится, не пытка...
И уже через неделю после этого разговора с Аркадием Ляном Бортников закупил в лесхозе, что находился в сотне километров от Зеленодольска, десять килограммов сушеной чаги-гриба, по сто пятьдесят рублей за килограмм. Пропустил всю партию через дробилку и в виде коричневатого порошка наподобие крупнопомолотого кофе отправил корейцу по оставленному им адресу – на Дальний Восток, в Уссурийск.