* * *
«Сашенька! Я сегодня, в твой день рождения, сделала тебе небольшой подарок. Заглянула с получки в магазин, а там очередь в отделе мужской одежды. Подошла ближе, смотрю: женщины мужские рубашки нарасхват берут. Яркие, клетчатые, их ковбойками называют. Кто мужу, кто брату берёт, кто сыну. И так мне горько, Санечка, сделалось, так жалко себя стало. Как завидовала я этой очереди. Ведь женщины, стоящие в ней, не думали о том, даже не подозревали, какие они счастливые. Это такое большое счастье – иметь возможность сделать подарок близкому человеку.
Я тоже, сынок, встала в очередь. Подумала: почему бы и мне не сделать тебе подарок, не купить вот такую ковбойку? И я купила тебе рубашку такого размера, какой носил папа, когда ему было столько, сколько сейчас тебе. Тебя не удивит такой подарок? Ведь раньше мы, Климовы, никогда не дарили друг другу на праздники вещей, считая это проявлением мещанства. У нас в семье ценились самоделки: рисунки, аппликации, картинки, которые вы с папой тайком от меня выжигали паяльником на дощечках, отшлифованных вашими руками. Но сегодня, сынок, я купила тебе рубашку. Подумала: вдруг явишься ты ко мне без всякого предупреждения, примешь ванну с дороги, вот я и преподнесу тебе свежее бельё и рубашку новую под названием «ковбойка».
Мама. 15 мая 1962 г.».
* * *
«Санечка, хочу поделиться с тобой своей радостью: я купила себе телевизор под названием «Рекорд». Ты меня поймёшь и не осудишь за то, что приобретение вещи я называю радостным событием. Вещь вещи рознь. Телевизор – это же целый мир. До сей поры в нашем доме постоянно говорило радио. Сейчас всё свободное время я провожу у экрана телевизора. Смотрю всё подряд: последние известия, концерты, передачи о животных, кинофильмы – не только художественные, но и документальные, а также, с большим удовольствием – мультфильмы и передачи о спортивных состязаниях. Это, наверное, ненормально. Со временем выберу интересное для себя, нужное, стану следить за программой. А пока не могу по-другому, не получается оторваться от экрана, пока на нём что-то движется. Когда наступает перерыв в работе телестудии, брожу по квартире как потерянная, то и дело поглядываю на часы, считаю минуты до включения моего дорогого друга. Невероятно, до чего наука и техника дошли, на что способен человеческий разум, чтобы создать такое чудо, как телевидение. Как такое возможно: передача изображения на экран через всю страну, «от Москвы до самых до окраин», безо всякого луча, как в кинотеатре, при помощи невидимых волн? Для меня это необъяснимо, чудо какое-то. А что же думают по этому поводу люди полуграмотные или вовсе неграмотные? Скорее всего, не думают они на эту тему вовсе. За них всё учёные продумали и сделали. Впрочем, и первая стиральная машина совсем недавно тоже казалась кому-то чудом. К хорошему привыкаешь быстро.
Итак, с приобретением телевизора «весь мир у моих ног».
Мама. 2 августа 1964 г.».
* * *
«Сашенька, решила я покончить со своим одиночеством. Совестно, честное слово, занимать такие хоромы, как наша квартира, одной. Конечно, когда ты вернёшься, всё будет по-старому. А пока я в твою комнату поселила одну девчушку. В этом году пришло в нашу школу молодое пополнение в лице молчаливой сероглазой красавицы Валентины Петровны. Её бы Валечкой называть, по возрасту мне она во внучки годится, но так уж заведено, чтобы в школе учителя друг друга по отчеству навеличивали. Потому мы нашу Валечку, которой нет ещё двадцати лет, Валентиной Петровной зовём. Я к новенькой сразу состраданием прониклась, как только узнала, что она одна-одинёшенька на свете. Отца нет, а мать умерла совсем недавно. И в школе что-то у Валентины не заладилось. Мне думается, что она умница, только уверенности в себе ей недостаёт.
Квартирами школа не располагает, общежитием – тоже. Вот и пришлось нашей В. П. самой искать себе жильё. У меня ещё тогда, в сентябре, шевельнулась мыслишка – позвать девочку к себе. Что меня удержало? Опасение, что мой поступок могут истолковать неправильно. Скажет кто-нибудь, что, пока моложе была, жила одна, никого к себе не пускала, а как только дело к старости повернуло, решила обзавестись сиделкой. Возможно, что никто из моих знакомых о таком и не подумает, ну, а если всё-таки…
Слышала, Валентина устроилась у какой-то сердобольной женщины, что та ни копейки за квартиру не берёт. Есть же добрые люди. А недавно завели меня дела в те края, где живёт наша бедняжка. Вижу: идёт она мне навстречу с большими полными вёдрами, воду тащит на коромысле. Да так неумело несёт коромысло, что вода при каждом шаге выплёскивается на снег. Остановились мы с ней, словом перемолвились. Узнала я, что каждым вечером Валентина по пять-шесть раз к колодцу за водой топает. Я и позвала её к себе. Боялась, что не согласится. Согласилась и вчера перебралась ко мне. Я договорилась с ней, что в твоей комнате останется, как было при тебе, как есть сейчас. Временно поживёт Валя в твоей комнате. Вещей у девушки – что на себе да чемоданчик, наполовину книгами, конспектами заполненный. Поспит она пока на твоей кровати. Я духом воспрянула с её вселением к нам.
Мама. 22 декабря 1965 г.».
* * *
Чем-то меня это письмо Надежды Ивановны смутило. Ах да, вот этими словами: «…в нашу школу пришло пополнение в лице красавицы Валентины…» Это обо мне. И ведь чувствуется, что написала Надежда Ивановна без намёка на иронию.
Красива ли я? В детстве не задумывалась об этом. Была, казалось, как все. В восьмом влюбилась в самого красивого мальчишку в классе, Валеру Овчаренко. Никому об этом не говорила, сама от себя таилась. Но моя подруга Нинка, та, с которой мы бежать на целину собирались, сказала мне с сочувствием в голосе: «Я вижу, какими глазами ты на Овчаренко смотришь. Бесполезно, за ним не такие девчонки бегают. А он даже на Эльку внимания не обращает». После Нинкиных слов я в течение целого урока разглядывала Эльку Копейкину. И что в ней такого? Лицо как лицо. Глаза обыкновенные, серые. И у меня такие. Нос маленький, вздёрнутый. По-моему, слишком маленький при её полных щеках. Только губы пухлые и яркие, не как мои. Волосы красивые, ничего не скажешь, светло-золотистые, в кудряшки завиваются и на висках, и на концах косичек…
А ещё, я только тогда это отметила, вокруг отличницы Эльвиры постоянно крутятся наши пацаны. Рядом с ней они становятся более оживлёнными и весёлыми.
Придя в тот день домой, я долго разглядывала себя в зеркале. И тут представление о себе у меня изменилось. На мой взгляд, я была ничего, но ни в какое сравнение с Элькой, действительно, не шла. Нос у меня великоват. Это в папу моего, Петра. Лицо удлинённое, щёки бледные, губы… Куда им до Элькиных.
Когда на школьном вечере Валерка пригласил меня на танго, я подумала: «Это он из жалости». И не пошла с ним танцевать. Меня встревожили Нинкины слова: «Я вижу, какими глазами ты смотришь на Валерку». Я стала стараться вообще не смотреть в его сторону. А если случалось, что он спрашивал меня о чём-то, отвечала ему с иронической усмешкой и находила какие-то ядовитые слова. Так что Валера попросту перестал замечать меня. А остальные мальчишки и вовсе никогда не баловали своим вниманием. Позже, во время учёбы в педучилище, влюбиться в кого-то у меня вообще не было никакой возможности. Сокурсников из ребят можно было пересчитать по пальцам одной руки. Правда, на вечера к нам нередко приходили курсанты военного училища связи, расположенного по соседству с нашим. Кавалеров тогда на вечере было немало, но меня на танец приглашали очень редко. Я не удивлялась этому, потому что знала: спросом у парней пользуются девчонки типа Эльки Копейкиной. Но себя я никогда не считала дурнушкой. Просто моя привлекательность как бы скрыта от взоров людей, считала я. Но однажды появится он, разбудит меня одним своим взглядом и все увидят, что я красивая… Не сказочный принц, а Надежда Ивановна впервые назвала меня красавицей, если не считать мамы. Но мама есть мама, для неё и гадкий утёнок – лебедь.
Помнится, когда Надежда Ивановна болела, и было это незадолго до её смерти, она взяла мою руку в свою и сказала: «Как тоскливо тебе, девочка, будет жить здесь одной, когда меня не станет. Хоть бы замуж ты вышла, Валечка… Слепые мужчины – проходят мимо чуда и не замечают его». И в ответ на мой немой протест возразила: «Да, да, Валюша, не спорь со мной. Мужчины порой часто не замечают истинной красоты. У какой-нибудь ничего не значащей пустышки нет отбоя от женихов, а скромная умница и красавица, вроде тебя, живёт незаметно в тени этих «красоток». Не усмехайся иронично, Валентина, ты прекрасно понимаешь, что я права. Жаль, что тебя не видел мой сын, он поддержал бы меня… Саша не влюблялся в юности ни в одну девчонку, потому что не встретил своей единственной. Я часто думаю: тебя бы он заметил».
10.
«Что-то я устала сегодня, сынок. Проводила после уроков классный час со своими сорванцами из восьмого «Б». Тему для беседы директриса подсказала. Собрала всех учителей, кто преподаёт в восьмых классах, и проинструктировала нас, на что следует нацеливать ребят, о чём вести с ними речь. «Главное, – сказала веско Левашкина, – настроить учащихся таким образом, чтобы они не заносились в своих помыслах выше своих возможностей. Не за горами конец учебного года. Пусть уже сегодня каждый восьмиклассник – с вашей помощью – оценит свои способности, свои возможности. Не только отстающим, но и середнячкам, я полагаю, нечего делать в девятом классе. Для чего человеку с ограниченными способностями среднее образование? В вуз ему дорога заказана, а для труда с ломом и лопатой больших знаний не потребуется».
Эти рассуждения насчёт лома и лопаты в связи с учениками школы мне приходится выслушивать от Левашкиной не впервые. И всегда они коробят меня до глубины души. Вот и на этот раз мне захотелось оборвать эту зарвавшуюся особу, напомнить ей о том, что в последние годы правительство страны нацеливает работников просвещения на осуществление перехода к всеобщему среднему образованию. Но меня опередил наш математик Владимир Дмитриевич. Довольно ядовито, как это он умеет, Ефименко заметил, что пресловутые лопата и лом давно изжили себя, остались в прошлом. Что современный рабочий подчас должен обладать знаниями на уровне инженерных, знаниями, которых не хватает порой и иному учителю.
Замечание это прозвучало, может быть, для кого-то из присутствующих несколько оскорбительно. Но лично я слова Ефименко на свой счёт не приняла и выслушала их с большим удовлетворением. Тем не менее директриса потребовала поговорить на классных собраниях о том, куда учащиеся собираются направить свои стопы после восьмого класса. Об этом и вела я сегодня с ребятами разговор. Большинство из них ещё не решили для себя, кем быть. Да и что требовать от них, пятнадцатилетних? Дети, как выяснилось, совсем не заносятся в своих помыслах. Мне, наоборот, не понравилось, что из двадцати семи учеников только трое высказали желание поступать в институт. Многие отделались молчанием. Или не все они были искренни? От грустных мыслей устала я сегодня.
Мама. 18 марта 1966 г.».
* * *
«Сынок, сегодня я приняла очень важное для себя решение: пора расстаться со школой, пора мне на покой. Сколько можно, в конце-то концов, таскаться на работу с такой, как у меня, старой физиономией? Не представляю, правда, себя без работы. Но нормальные люди ведь живут как-то и на пенсии. Буду находить себе какие-то полезные занятия, коротать время. Какие дела? Пока понятия о них не имею. Беда в том, что старуха из меня вышла никудышная. Другие бабки, посмотрю, прядут пряжу, без конца что-то вяжут. А я за всю жизнь ни разу спиц в руки не брала, а уж пряжу прясть – задача и вовсе для меня неразрешимая. Но книги читать буду, телевизор смотреть, с тобой через письма свои говорить… И Валентина у меня есть. Как только пришло мне, на моё счастье, решение – позвать девочку к себе жить? И счастье в том ещё, что она не отказала мне, согласилась… Ты, Саша, вправе задать вопрос, с чего это я так сразу, вдруг, решила оставить работу. Конечно же, не вдруг и не сразу. Неспокойные мысли о том, что рано или поздно придётся это сделать, появились у меня давно. Ещё с той поры, как мне стукнуло пятьдесят пять и появилась возможность уйти на «заслуженный отдых». В последнее время часто стали заменять прозаическое слово «пенсия» вот таким романтическим словосочетанием.
На первых порах директор школы сама уговаривала меня поработать, потому не было мне замены и не предвиделось. Позже прислали в нашу школу молоденькую «англичанку». Классы поделили по желанию ребят и родителей на «немецкие» и «английские». Нагрузки у меня поубавилось, часы сократились. Я осталась в школе и осталась. Может быть, какое-то время ещё поработала бы. Но сегодня решила: всё, хватит!
Проходил у нас сегодня педсовет. Решали на нём, как всегда, разную текучку. А перед тем в целях устрашения заслушивали, а вернее сказать, распекали одного мальчишку. Сейчас он в седьмом классе учится. Уж не знаю, чем этот Толик завоевал себе такую громкую славу, но учителя наши твердят одно: «Скорее бы этот Репнин восьмой класс окончил, чтобы отмучиться от него». Откуда такая нетерпимость по отношению к парнишке? Лично я за Толей Репниным ничего особенного, из ряда вон выходящего не замечала. По крайней мере, на моих уроках он ведёт себя нормально. Ну, непоседливый, конечно, созорничает иной раз, но никому не во зло – так, от чрезмерной подвижности. На улице встретится – приветливо поздоровается да ещё и сумку до дома донести напросится. Чего ещё желать от парня?
Нет, наши педагоги и крест на нём поставили, и недалёкое будущее предрекли: после школы ГПТУ, потом вместо службы в армии – отсидка в колонии или в тюрьме. Так вот, на педсовете сегодня навалились учителя на бедного Репнина всем скопом, дыхнуть не дают. Лидия Николаевна все границы, на мой взгляд, перешагнула. «Репнин, – сказала она, – подонок. Гнать его надо из школы, чтобы и свидетельства за восемь классов не получил, чтобы всю жизнь киркой и лопатой орудовал». И напрямую к Толе обратилась: «Отвечай, ты за что сегодня Петю Акимова ударил? Так обидеть Петю, а? Мальчик-то он, Репнин, не в пример тебе – тихий и скромный. За что ты его до крови избил?!» – «За дело», – пробурчал себе под нос Толя, и ни слова больше.
Тут меня дёрнуло вмешаться, помочь решила мальчишке. «Толя, – говорю, – неужели ты способен просто так обидеть более слабого? Я о тебе была лучшего мнения. Ты вон какой спортивный, крепкий мальчик, а Акимов – он же словно ватой набитый, его тронь – он и свалится». Толя оживился, глянул на меня с улыбкой, сказал: «Это точно, Петя как мешок с трухой. Я его не сильно оттолкнул, а он упал и носом – в стенку… Но если он ещё хоть раз про моего отца слово скажет, я его вообще…» – «Что – вообще? – закричала опять Левашкина. – Ты уж давай договаривай, Репнин! Вообще убьёшь, да? Ты это хотел сказать? Это? Правду говорят, что яблоки недалеко от яблони падают. Отец твой сидит, и по тебе, Репнин, тюрьма плачет».
Тут мальчишка переменился в лице, мне даже за него страшно стало, развернулся, бросился к двери. Ударом ноги распахнул её, крикнул всем нам: «Ненавижу!» – и убежал. Не знаю, Сашенька, кто был прав – Левашкина, а вместе с нею учителя, кажется, все они были против Репнина, потому что единодушно стали возмущаться его поведением, – или я. Я была за Толю Репнина. Отмолчаться не смогла, подумала, что будет предательством по отношению к моему ученику. Сдерживая волнение, – возраст, сынок! – я сказала Левашкиной: «А знаете, Лидия Николаевна, отца Толиного вы зря задели, запрещённым приёмом ударили парня. Ведь, видимо, за подобное и разбил Репнин Акимову нос. По-моему, правильно сделал. А вы… Вы не педагог, простите».
Левашкина сдержалась. Шея у неё, правда, пошла пятнами, давление, видимо, скачет. Помолчала немного, потом сказала: «Мы ценим, Надежда Ивановна, ваш опыт, ваши годы. Может быть, и мы в вашем возрасте не лучше будем… Как вы думаете, не пора ли вам на отдых?» Пора, сынок, давно пора. Как скверно у меня на сердце, как тяжко от мысли, что судьба Толи и других ребят, «не тихих», зависит в какой-то мере от таких вот левашкиных.
Мама. 26 апреля 1967 г.».
* * *
«Ну вот, Сашенька, угомонилась я наконец. Месяца три после ухода на «отдых» не находила себе места, а потом, как любят у нас сейчас говорить, адаптировалась. Первое время я всё искала предлог, чтобы заглянуть в школу. Впрочем, часто я делала это без всякого повода. Если шли уроки, бродила тихо по коридору, останавливалась то у одной, то у другой классной двери, прислушивалась к голосу учителя, ответам ребят. Сердце начинало учащённо биться в груди, наваливалась не то слабость, не то усталость, и хотелось присесть.
Тогда я плелась в пустую учительскую и сидела там до звонка, после которого сразу обрывалась тишина, раздавалось хлопанье дверей и слышался топот быстрых ног. Школу заполнял такой привычный для меня гомон детских голосов. Но теперь воспринималось мной всё по-новому, всё причиняло боль. Потом отворялись двери учительской и один за другим входили учителя. «О, кто к нам пришёл!» – бодро при виде меня восклицали одни. «Хватит бездельничать, пора на работу выходить!» – весело шутили другие. «Как здоровье, как самочувствие?» – осведомлялись третьи.
Пусть простят меня мои бывшие коллеги, но меня коробило от их неискренности. Я видела, что им не до меня, да это и понятно. Что такое перемена? Короткие несколько минут, за которые надо так много успеть: перекинуться друг с другом словом, приготовиться к следующему уроку, заглянуть в план, а то и в конспект, посмотреться в зеркало, в конце концов, чтобы поправить причёску, привести себя в порядок… Бывало, что в сутолоке перемены я тихо покидала учительскую и уходила никем не замеченная.
Не лучше обстояло дело и с учениками. Они проносились мимо меня, торопливо здоровались. И всё. А чего я ждала от своих «походов» в школу, не знала толком и сама. Помню только домой возвращалась совершенно разбитая. И долго потом саднило у меня на душе от непонятной обиды.
«Старая перечница, – ругала я себя, – зачем ты таскаешься в школу, чего ждёшь? Люди заняты делом, у них своя жизнь, свои заботы, им не до твоих болячек. Оставь их в покое». И наконец оставила.
Но что любопытно, сынок, если случается встретить кого-то из бывших коллег вне школы, на улице, я чувствую их искреннюю симпатию, расположение ко мне. Они могут, не считаясь со временем, проговорить со мной хоть полчаса, всё расспросить, на все вопросы ответить. Секрета в перемене их поведения нет. Мне ли не знать, что школа – это огнедышащий вулкан, а совсем не место для визитов.
Хорошо, что у меня есть Валентина. Благодаря ей я в курсе всего, чем живёт школа, что там происходит. Каждый раз, когда Валя приходит с работы, я прошу рассказать мне о моих ребятах, о том, как прошёл этот день. Хочу надеяться, что моя назойливость ей не в тягость. Ну, всё, сынок. Заболталась я не в меру.
Твоя мама. 15 октября 1967 г.».
«Сашенька! Я сегодня, в твой день рождения, сделала тебе небольшой подарок. Заглянула с получки в магазин, а там очередь в отделе мужской одежды. Подошла ближе, смотрю: женщины мужские рубашки нарасхват берут. Яркие, клетчатые, их ковбойками называют. Кто мужу, кто брату берёт, кто сыну. И так мне горько, Санечка, сделалось, так жалко себя стало. Как завидовала я этой очереди. Ведь женщины, стоящие в ней, не думали о том, даже не подозревали, какие они счастливые. Это такое большое счастье – иметь возможность сделать подарок близкому человеку.
Я тоже, сынок, встала в очередь. Подумала: почему бы и мне не сделать тебе подарок, не купить вот такую ковбойку? И я купила тебе рубашку такого размера, какой носил папа, когда ему было столько, сколько сейчас тебе. Тебя не удивит такой подарок? Ведь раньше мы, Климовы, никогда не дарили друг другу на праздники вещей, считая это проявлением мещанства. У нас в семье ценились самоделки: рисунки, аппликации, картинки, которые вы с папой тайком от меня выжигали паяльником на дощечках, отшлифованных вашими руками. Но сегодня, сынок, я купила тебе рубашку. Подумала: вдруг явишься ты ко мне без всякого предупреждения, примешь ванну с дороги, вот я и преподнесу тебе свежее бельё и рубашку новую под названием «ковбойка».
Мама. 15 мая 1962 г.».
* * *
«Санечка, хочу поделиться с тобой своей радостью: я купила себе телевизор под названием «Рекорд». Ты меня поймёшь и не осудишь за то, что приобретение вещи я называю радостным событием. Вещь вещи рознь. Телевизор – это же целый мир. До сей поры в нашем доме постоянно говорило радио. Сейчас всё свободное время я провожу у экрана телевизора. Смотрю всё подряд: последние известия, концерты, передачи о животных, кинофильмы – не только художественные, но и документальные, а также, с большим удовольствием – мультфильмы и передачи о спортивных состязаниях. Это, наверное, ненормально. Со временем выберу интересное для себя, нужное, стану следить за программой. А пока не могу по-другому, не получается оторваться от экрана, пока на нём что-то движется. Когда наступает перерыв в работе телестудии, брожу по квартире как потерянная, то и дело поглядываю на часы, считаю минуты до включения моего дорогого друга. Невероятно, до чего наука и техника дошли, на что способен человеческий разум, чтобы создать такое чудо, как телевидение. Как такое возможно: передача изображения на экран через всю страну, «от Москвы до самых до окраин», безо всякого луча, как в кинотеатре, при помощи невидимых волн? Для меня это необъяснимо, чудо какое-то. А что же думают по этому поводу люди полуграмотные или вовсе неграмотные? Скорее всего, не думают они на эту тему вовсе. За них всё учёные продумали и сделали. Впрочем, и первая стиральная машина совсем недавно тоже казалась кому-то чудом. К хорошему привыкаешь быстро.
Итак, с приобретением телевизора «весь мир у моих ног».
Мама. 2 августа 1964 г.».
* * *
«Сашенька, решила я покончить со своим одиночеством. Совестно, честное слово, занимать такие хоромы, как наша квартира, одной. Конечно, когда ты вернёшься, всё будет по-старому. А пока я в твою комнату поселила одну девчушку. В этом году пришло в нашу школу молодое пополнение в лице молчаливой сероглазой красавицы Валентины Петровны. Её бы Валечкой называть, по возрасту мне она во внучки годится, но так уж заведено, чтобы в школе учителя друг друга по отчеству навеличивали. Потому мы нашу Валечку, которой нет ещё двадцати лет, Валентиной Петровной зовём. Я к новенькой сразу состраданием прониклась, как только узнала, что она одна-одинёшенька на свете. Отца нет, а мать умерла совсем недавно. И в школе что-то у Валентины не заладилось. Мне думается, что она умница, только уверенности в себе ей недостаёт.
Квартирами школа не располагает, общежитием – тоже. Вот и пришлось нашей В. П. самой искать себе жильё. У меня ещё тогда, в сентябре, шевельнулась мыслишка – позвать девочку к себе. Что меня удержало? Опасение, что мой поступок могут истолковать неправильно. Скажет кто-нибудь, что, пока моложе была, жила одна, никого к себе не пускала, а как только дело к старости повернуло, решила обзавестись сиделкой. Возможно, что никто из моих знакомых о таком и не подумает, ну, а если всё-таки…
Слышала, Валентина устроилась у какой-то сердобольной женщины, что та ни копейки за квартиру не берёт. Есть же добрые люди. А недавно завели меня дела в те края, где живёт наша бедняжка. Вижу: идёт она мне навстречу с большими полными вёдрами, воду тащит на коромысле. Да так неумело несёт коромысло, что вода при каждом шаге выплёскивается на снег. Остановились мы с ней, словом перемолвились. Узнала я, что каждым вечером Валентина по пять-шесть раз к колодцу за водой топает. Я и позвала её к себе. Боялась, что не согласится. Согласилась и вчера перебралась ко мне. Я договорилась с ней, что в твоей комнате останется, как было при тебе, как есть сейчас. Временно поживёт Валя в твоей комнате. Вещей у девушки – что на себе да чемоданчик, наполовину книгами, конспектами заполненный. Поспит она пока на твоей кровати. Я духом воспрянула с её вселением к нам.
Мама. 22 декабря 1965 г.».
* * *
Чем-то меня это письмо Надежды Ивановны смутило. Ах да, вот этими словами: «…в нашу школу пришло пополнение в лице красавицы Валентины…» Это обо мне. И ведь чувствуется, что написала Надежда Ивановна без намёка на иронию.
Красива ли я? В детстве не задумывалась об этом. Была, казалось, как все. В восьмом влюбилась в самого красивого мальчишку в классе, Валеру Овчаренко. Никому об этом не говорила, сама от себя таилась. Но моя подруга Нинка, та, с которой мы бежать на целину собирались, сказала мне с сочувствием в голосе: «Я вижу, какими глазами ты на Овчаренко смотришь. Бесполезно, за ним не такие девчонки бегают. А он даже на Эльку внимания не обращает». После Нинкиных слов я в течение целого урока разглядывала Эльку Копейкину. И что в ней такого? Лицо как лицо. Глаза обыкновенные, серые. И у меня такие. Нос маленький, вздёрнутый. По-моему, слишком маленький при её полных щеках. Только губы пухлые и яркие, не как мои. Волосы красивые, ничего не скажешь, светло-золотистые, в кудряшки завиваются и на висках, и на концах косичек…
А ещё, я только тогда это отметила, вокруг отличницы Эльвиры постоянно крутятся наши пацаны. Рядом с ней они становятся более оживлёнными и весёлыми.
Придя в тот день домой, я долго разглядывала себя в зеркале. И тут представление о себе у меня изменилось. На мой взгляд, я была ничего, но ни в какое сравнение с Элькой, действительно, не шла. Нос у меня великоват. Это в папу моего, Петра. Лицо удлинённое, щёки бледные, губы… Куда им до Элькиных.
Когда на школьном вечере Валерка пригласил меня на танго, я подумала: «Это он из жалости». И не пошла с ним танцевать. Меня встревожили Нинкины слова: «Я вижу, какими глазами ты смотришь на Валерку». Я стала стараться вообще не смотреть в его сторону. А если случалось, что он спрашивал меня о чём-то, отвечала ему с иронической усмешкой и находила какие-то ядовитые слова. Так что Валера попросту перестал замечать меня. А остальные мальчишки и вовсе никогда не баловали своим вниманием. Позже, во время учёбы в педучилище, влюбиться в кого-то у меня вообще не было никакой возможности. Сокурсников из ребят можно было пересчитать по пальцам одной руки. Правда, на вечера к нам нередко приходили курсанты военного училища связи, расположенного по соседству с нашим. Кавалеров тогда на вечере было немало, но меня на танец приглашали очень редко. Я не удивлялась этому, потому что знала: спросом у парней пользуются девчонки типа Эльки Копейкиной. Но себя я никогда не считала дурнушкой. Просто моя привлекательность как бы скрыта от взоров людей, считала я. Но однажды появится он, разбудит меня одним своим взглядом и все увидят, что я красивая… Не сказочный принц, а Надежда Ивановна впервые назвала меня красавицей, если не считать мамы. Но мама есть мама, для неё и гадкий утёнок – лебедь.
Помнится, когда Надежда Ивановна болела, и было это незадолго до её смерти, она взяла мою руку в свою и сказала: «Как тоскливо тебе, девочка, будет жить здесь одной, когда меня не станет. Хоть бы замуж ты вышла, Валечка… Слепые мужчины – проходят мимо чуда и не замечают его». И в ответ на мой немой протест возразила: «Да, да, Валюша, не спорь со мной. Мужчины порой часто не замечают истинной красоты. У какой-нибудь ничего не значащей пустышки нет отбоя от женихов, а скромная умница и красавица, вроде тебя, живёт незаметно в тени этих «красоток». Не усмехайся иронично, Валентина, ты прекрасно понимаешь, что я права. Жаль, что тебя не видел мой сын, он поддержал бы меня… Саша не влюблялся в юности ни в одну девчонку, потому что не встретил своей единственной. Я часто думаю: тебя бы он заметил».
10.
«Что-то я устала сегодня, сынок. Проводила после уроков классный час со своими сорванцами из восьмого «Б». Тему для беседы директриса подсказала. Собрала всех учителей, кто преподаёт в восьмых классах, и проинструктировала нас, на что следует нацеливать ребят, о чём вести с ними речь. «Главное, – сказала веско Левашкина, – настроить учащихся таким образом, чтобы они не заносились в своих помыслах выше своих возможностей. Не за горами конец учебного года. Пусть уже сегодня каждый восьмиклассник – с вашей помощью – оценит свои способности, свои возможности. Не только отстающим, но и середнячкам, я полагаю, нечего делать в девятом классе. Для чего человеку с ограниченными способностями среднее образование? В вуз ему дорога заказана, а для труда с ломом и лопатой больших знаний не потребуется».
Эти рассуждения насчёт лома и лопаты в связи с учениками школы мне приходится выслушивать от Левашкиной не впервые. И всегда они коробят меня до глубины души. Вот и на этот раз мне захотелось оборвать эту зарвавшуюся особу, напомнить ей о том, что в последние годы правительство страны нацеливает работников просвещения на осуществление перехода к всеобщему среднему образованию. Но меня опередил наш математик Владимир Дмитриевич. Довольно ядовито, как это он умеет, Ефименко заметил, что пресловутые лопата и лом давно изжили себя, остались в прошлом. Что современный рабочий подчас должен обладать знаниями на уровне инженерных, знаниями, которых не хватает порой и иному учителю.
Замечание это прозвучало, может быть, для кого-то из присутствующих несколько оскорбительно. Но лично я слова Ефименко на свой счёт не приняла и выслушала их с большим удовлетворением. Тем не менее директриса потребовала поговорить на классных собраниях о том, куда учащиеся собираются направить свои стопы после восьмого класса. Об этом и вела я сегодня с ребятами разговор. Большинство из них ещё не решили для себя, кем быть. Да и что требовать от них, пятнадцатилетних? Дети, как выяснилось, совсем не заносятся в своих помыслах. Мне, наоборот, не понравилось, что из двадцати семи учеников только трое высказали желание поступать в институт. Многие отделались молчанием. Или не все они были искренни? От грустных мыслей устала я сегодня.
Мама. 18 марта 1966 г.».
* * *
«Сынок, сегодня я приняла очень важное для себя решение: пора расстаться со школой, пора мне на покой. Сколько можно, в конце-то концов, таскаться на работу с такой, как у меня, старой физиономией? Не представляю, правда, себя без работы. Но нормальные люди ведь живут как-то и на пенсии. Буду находить себе какие-то полезные занятия, коротать время. Какие дела? Пока понятия о них не имею. Беда в том, что старуха из меня вышла никудышная. Другие бабки, посмотрю, прядут пряжу, без конца что-то вяжут. А я за всю жизнь ни разу спиц в руки не брала, а уж пряжу прясть – задача и вовсе для меня неразрешимая. Но книги читать буду, телевизор смотреть, с тобой через письма свои говорить… И Валентина у меня есть. Как только пришло мне, на моё счастье, решение – позвать девочку к себе жить? И счастье в том ещё, что она не отказала мне, согласилась… Ты, Саша, вправе задать вопрос, с чего это я так сразу, вдруг, решила оставить работу. Конечно же, не вдруг и не сразу. Неспокойные мысли о том, что рано или поздно придётся это сделать, появились у меня давно. Ещё с той поры, как мне стукнуло пятьдесят пять и появилась возможность уйти на «заслуженный отдых». В последнее время часто стали заменять прозаическое слово «пенсия» вот таким романтическим словосочетанием.
На первых порах директор школы сама уговаривала меня поработать, потому не было мне замены и не предвиделось. Позже прислали в нашу школу молоденькую «англичанку». Классы поделили по желанию ребят и родителей на «немецкие» и «английские». Нагрузки у меня поубавилось, часы сократились. Я осталась в школе и осталась. Может быть, какое-то время ещё поработала бы. Но сегодня решила: всё, хватит!
Проходил у нас сегодня педсовет. Решали на нём, как всегда, разную текучку. А перед тем в целях устрашения заслушивали, а вернее сказать, распекали одного мальчишку. Сейчас он в седьмом классе учится. Уж не знаю, чем этот Толик завоевал себе такую громкую славу, но учителя наши твердят одно: «Скорее бы этот Репнин восьмой класс окончил, чтобы отмучиться от него». Откуда такая нетерпимость по отношению к парнишке? Лично я за Толей Репниным ничего особенного, из ряда вон выходящего не замечала. По крайней мере, на моих уроках он ведёт себя нормально. Ну, непоседливый, конечно, созорничает иной раз, но никому не во зло – так, от чрезмерной подвижности. На улице встретится – приветливо поздоровается да ещё и сумку до дома донести напросится. Чего ещё желать от парня?
Нет, наши педагоги и крест на нём поставили, и недалёкое будущее предрекли: после школы ГПТУ, потом вместо службы в армии – отсидка в колонии или в тюрьме. Так вот, на педсовете сегодня навалились учителя на бедного Репнина всем скопом, дыхнуть не дают. Лидия Николаевна все границы, на мой взгляд, перешагнула. «Репнин, – сказала она, – подонок. Гнать его надо из школы, чтобы и свидетельства за восемь классов не получил, чтобы всю жизнь киркой и лопатой орудовал». И напрямую к Толе обратилась: «Отвечай, ты за что сегодня Петю Акимова ударил? Так обидеть Петю, а? Мальчик-то он, Репнин, не в пример тебе – тихий и скромный. За что ты его до крови избил?!» – «За дело», – пробурчал себе под нос Толя, и ни слова больше.
Тут меня дёрнуло вмешаться, помочь решила мальчишке. «Толя, – говорю, – неужели ты способен просто так обидеть более слабого? Я о тебе была лучшего мнения. Ты вон какой спортивный, крепкий мальчик, а Акимов – он же словно ватой набитый, его тронь – он и свалится». Толя оживился, глянул на меня с улыбкой, сказал: «Это точно, Петя как мешок с трухой. Я его не сильно оттолкнул, а он упал и носом – в стенку… Но если он ещё хоть раз про моего отца слово скажет, я его вообще…» – «Что – вообще? – закричала опять Левашкина. – Ты уж давай договаривай, Репнин! Вообще убьёшь, да? Ты это хотел сказать? Это? Правду говорят, что яблоки недалеко от яблони падают. Отец твой сидит, и по тебе, Репнин, тюрьма плачет».
Тут мальчишка переменился в лице, мне даже за него страшно стало, развернулся, бросился к двери. Ударом ноги распахнул её, крикнул всем нам: «Ненавижу!» – и убежал. Не знаю, Сашенька, кто был прав – Левашкина, а вместе с нею учителя, кажется, все они были против Репнина, потому что единодушно стали возмущаться его поведением, – или я. Я была за Толю Репнина. Отмолчаться не смогла, подумала, что будет предательством по отношению к моему ученику. Сдерживая волнение, – возраст, сынок! – я сказала Левашкиной: «А знаете, Лидия Николаевна, отца Толиного вы зря задели, запрещённым приёмом ударили парня. Ведь, видимо, за подобное и разбил Репнин Акимову нос. По-моему, правильно сделал. А вы… Вы не педагог, простите».
Левашкина сдержалась. Шея у неё, правда, пошла пятнами, давление, видимо, скачет. Помолчала немного, потом сказала: «Мы ценим, Надежда Ивановна, ваш опыт, ваши годы. Может быть, и мы в вашем возрасте не лучше будем… Как вы думаете, не пора ли вам на отдых?» Пора, сынок, давно пора. Как скверно у меня на сердце, как тяжко от мысли, что судьба Толи и других ребят, «не тихих», зависит в какой-то мере от таких вот левашкиных.
Мама. 26 апреля 1967 г.».
* * *
«Ну вот, Сашенька, угомонилась я наконец. Месяца три после ухода на «отдых» не находила себе места, а потом, как любят у нас сейчас говорить, адаптировалась. Первое время я всё искала предлог, чтобы заглянуть в школу. Впрочем, часто я делала это без всякого повода. Если шли уроки, бродила тихо по коридору, останавливалась то у одной, то у другой классной двери, прислушивалась к голосу учителя, ответам ребят. Сердце начинало учащённо биться в груди, наваливалась не то слабость, не то усталость, и хотелось присесть.
Тогда я плелась в пустую учительскую и сидела там до звонка, после которого сразу обрывалась тишина, раздавалось хлопанье дверей и слышался топот быстрых ног. Школу заполнял такой привычный для меня гомон детских голосов. Но теперь воспринималось мной всё по-новому, всё причиняло боль. Потом отворялись двери учительской и один за другим входили учителя. «О, кто к нам пришёл!» – бодро при виде меня восклицали одни. «Хватит бездельничать, пора на работу выходить!» – весело шутили другие. «Как здоровье, как самочувствие?» – осведомлялись третьи.
Пусть простят меня мои бывшие коллеги, но меня коробило от их неискренности. Я видела, что им не до меня, да это и понятно. Что такое перемена? Короткие несколько минут, за которые надо так много успеть: перекинуться друг с другом словом, приготовиться к следующему уроку, заглянуть в план, а то и в конспект, посмотреться в зеркало, в конце концов, чтобы поправить причёску, привести себя в порядок… Бывало, что в сутолоке перемены я тихо покидала учительскую и уходила никем не замеченная.
Не лучше обстояло дело и с учениками. Они проносились мимо меня, торопливо здоровались. И всё. А чего я ждала от своих «походов» в школу, не знала толком и сама. Помню только домой возвращалась совершенно разбитая. И долго потом саднило у меня на душе от непонятной обиды.
«Старая перечница, – ругала я себя, – зачем ты таскаешься в школу, чего ждёшь? Люди заняты делом, у них своя жизнь, свои заботы, им не до твоих болячек. Оставь их в покое». И наконец оставила.
Но что любопытно, сынок, если случается встретить кого-то из бывших коллег вне школы, на улице, я чувствую их искреннюю симпатию, расположение ко мне. Они могут, не считаясь со временем, проговорить со мной хоть полчаса, всё расспросить, на все вопросы ответить. Секрета в перемене их поведения нет. Мне ли не знать, что школа – это огнедышащий вулкан, а совсем не место для визитов.
Хорошо, что у меня есть Валентина. Благодаря ей я в курсе всего, чем живёт школа, что там происходит. Каждый раз, когда Валя приходит с работы, я прошу рассказать мне о моих ребятах, о том, как прошёл этот день. Хочу надеяться, что моя назойливость ей не в тягость. Ну, всё, сынок. Заболталась я не в меру.
Твоя мама. 15 октября 1967 г.».