Волнение Константина передалось и женщине. Она затаила дыхание, не шевелилась, боясь глубоким вздохом спугнуть рождающееся будущее благополучие. Ей на секунду пригрезилось, как она уходит из квартиры Русановых, под ноги попался Семушка…
- Ты мне очень понравилась, - выдавливал из себя слова Константин. – Но я не тороплю, все понимаю… Я подожду…
«Чего же ждать?» - хотела сказать Тина, но осеклась, вспомнив свою байку про погибшую семью. Закусила губу, чтобы не расхохотаться. «Ну, говори же, говори, делай предложение»…
От напряжения передернула плечами.
- Замерзла? – вскинулся Константин. – Прости, я тут со своими разговорами… Пойдем в дом, познакомлю тебя с Яковом.
- Кто у нас Яков? - спросила Тина, в душе ругая себя за несдержанность. «Испортила все, не могла потерпеть. Спугнула, а теперь жди, когда он снова решится».
- Так, кто у нас Яков?
- Сторож. Мужик неразговорчивый, но хороший. Не обращай на него внимания.
- Он у тебя работает?
- Нет, просто живет и приглядывает за домом.
- Где у него семья?
- Не знаю. Он еще только два месяца здесь. Приятель его привез, попросил приютить.
- Не боишься, что напьется и спалит хату? Или обокрадет?
- Не боюсь. Увидишь, сама поймешь – это надежный человек, но его жизнь сильно поломала.
У порога их встретил невысокий, бородатый мужичок.
- Здравствуй, Яков, познакомься – это Милентина.
Сторож как-то исподлобья глянул на гостью, молча взял из рук хозяина сумку и ушел на кух-ню.
Тине показалось, что она где-то видела сторожа, что-то в ее жизни было с ним связано. Но что? «Наверное, в очереди за колбасой ругались», - подумала женщина и забыла о мужичке.
Дом внутри был как сказочный терем. Бревенчатые стены не оштукатурены, не белены и не покрашены. Просто голое дерево. На окнах занавески с вышивкой, мать такие называла задер-гушками. Пол застлан самоткаными дорожками. Вдоль стен - лавки с резными спинками.
На второй этаж вела деревянная лестница с узорчатыми перилами.
Все было здесь диковинным: каждая лавка на месте.
- Что же ты стоишь? - довольно заулыбался Константин, видя неподдельное любопытство гостьи. - Проходи в гостиную.
- Как здесь красиво, - тихо проговорила Тина.
- Сам мастерю потихоньку. Отец был на все руки мастер. И нас с братом рядом с собой все время держал: то гвоздь подать, то молоток подержать. А уж старше стали, так и рубанок дове-рял. Знаешь, до сих пор люблю запах свежих стружек. От них на душе так спокойно становится, как в детстве.
- У меня папа тоже любил плотничать, - вздохнула Милентина, вспомнив отца, мать, детство, теплое море… В груди защипало.
- Прости, я не подумал, что тебе тяжело вспоминать о семье.
Константин легко обнял ее и чмокнул в щеку.
- Осмотрись пока, а я помогу Якову с обедом. У нас сегодня гости будут. Хочу познакомить тебя с друзьями. Не против?
- Буду только рада, - зарделась Милентина, - может, на кухне чем помогу?
- Ну, уж нет! Отдыхай.
Осмотр дома много времени не занял, и, поднявшись на второй этаж, гостья задремала, при-сев в мягкое кресло. Ей снился старый дом, отец шел по саду. Вот он остановился около дикой груши, поплевал на руки и замахнулся, чтобы срубить дерево. Дичка жалобно заскрипела и стала падать прямо на Тину. Бросилась бежать, а не может: ноги не бегут, воздуха не хватает, чтобы крикнуть. Листья дички становятся все больше и больше… Вот хлестанули по лицу, оцарапали. Оттолкнула ветки, а за ними – Сонечка Ивлева. Стоит зимой в одном купальнике, и ей не холод-но. Протягивает тетрадь в клеточку… «Я не хочу с тобой дружить. Ты убийца», - говорит она и улыбается. Мокрые волосы прилипли к белому, как мел, лицу. «Я не хочу с тобой дружить…» Лицо подруги становится синим…
- А-ах-х… - вырвалось из груди Милентины. Сон и явь перемешались в первые доли секунды после пробуждения. Занемевшее тело пронзили острые иглы страха. Бешено колотилось сердце. Заломило виски. Страх прокатился по всему телу и вышел наружу через кончики пальцев.
Словно наяву поднялась картина знойного летнего дня. Тихое, без единой волны море ласко-во лизало берег, перебирая песчинки шумного пляжа.
Тина искала Сонечку Ивлеву. Завтра экзамен по литературе, а Тина была не готова. Однако подружка куда-то запропастилась. Вообще в последнее время Сонечка как-то сторонилась и от-малчивалась.
В другое время Тина конечно бы проучила одноклассницу, но завтра - экзамен. Скорее всего, Сонечка учит билеты на дальнем пляже. Он каменистый и очень узкий, а потому отдыхающие редко туда добираются, зато местным ребятам здесь раздолье.
Пробежав вначале вверх, Тина спустилась к морю по крутой тропинке. Задержала шаг, пото-му что девушка лежала почти у самой воды и писала в тетради. Это был дневник, которому де-вушка поверяла самые сокровенные мысли.
Тина тоже пыталась вести дневник, несколько раз записывала события дня, но дальше краси-во оформленной обложки - дело не шло. Листки вырывались для черновиков, или «голубей».
…Сонечка так увлеклась, что не услышала, как сзади подошла одноклассница.
«Я не хочу с Тиной дружить…» Тину отшатнулась от этой фразы и растерянно спросила: «Почему ты не хочешь со мной дружить?»
- Ты бессердечная, - вздрогнув, обернулась девушка.
- Почему?
- Официант умер, а ты его даже не пожалела. А ведь это ты его убила.
- Я только толкнула, чтобы он не приставал.
- У тебя же были деньги. Почему не заплатила?
- Вот еще. Тогда бы я проиграла.
- Ради мороженного убить человека?
- Но я выиграла.
- Я не хочу больше с тобой дружить, - отвернулась Сонечка, посмотрела на морскую гладь и тихо вздохнула. – Это хорошо, что мы школу заканчиваем.
У Тины от гнева кружилась голова. Ее верная тень, восхищавшаяся каждой проделкой, оттор-гала своего идола. Взяла в руки увесистый камень, прицелилась в висок, тихо положила на ме-сто.
Весело засмеявшись, стала раздеваться.
- Давай, перед экзаменом искупаемся. Смотри, какое море красивое и теплое.
- Не хочу.
Тина вбежала в воду. Ее трясло от лихорадки. Вода обожгла кожу. «Море же теплое», - поду-малось девушке. Поплыла быстро, размашисто, чтобы устать и успокоить себя. Доплыла до вы-ступа скалы. С детских лет они ребятишками здесь ныряли, и никогда не удавалось достать дно. Одно слово - пропасть.
- Помогите, - закричала она, - тону!
Она то погружалась, то показывалась на поверхности, била руками по воде, поднимая тучи брызг, и кричала, кричала.
Сонечка оказалась рядом очень быстро. Попыталась подхватить тонущую, но та вдруг ныр-нула и крепко схватила подругу за ноги. Потянула вниз…
Раскинув руки, девушка опускалась в чернильную пасть моря. Она, не мигая, смотрела вверх, туда, где светило солнце, но уже не видела его…
Пальцы вновь ощутили твердость комка платья, накрученного на камень, вспомнили шерша-вость сонечкиных босоножек. Мелкая дрожь пробежала от кончиков пальцев к локтям. Явствен-но ощутила всплеск воды под утесом и круги на воде. Море проглотило узелок с вещами. В стра-хе оглянулась: не видит ли кто?..
Все в прошлом. Ничего уже нет. Она в красивом доме… «Уф-ф!», - тряхнула головой жен-щина, разгоняя остатки видений.
Около дома зафырчали машины. К крыльцу подкатили черная «Волга» и еще одна «девятка».
«Неплохо, однако!» - подумала Тина и решила переждать наверху, чтобы немного прийти в себя от воспоминаний.
Дом наполнился разговорами, шутками. Чувствовалось, что гости здесь люди свои. «Хорошо, что без баб явились, мешаться не будут». И Милентина пошла вниз по лестнице…
- Молодцы, что приехали, - послышался веселый голос Константина, - Снежок выпал что на-до.
Мужчины обнимались.
- Вот и моя находка, - воскликнул хозяин, увидев спускающуюся Тину, - знакомьтесь…
Первым обернулся невысокий мужчина. Милентина похолодела: прямо перед ней стоял… Иннокентий.
Ноги приросли к ступенькам.
- Знакомьтесь, знакомьтесь, - продолжал говорить Костя, - Тиночка, это мои лучшие друзья и сослуживцы. Самый добрый – Иннокентий Солонцев. Богатырь Василий Иванов, а мы его зовем Буслаем. За силушку немереную. А это наш интендант Андрей Петрович. Фамилия у него такая.
Мужчины перешучивались, жали руку, но Тина из себя смогла выдавить только улыбку. Язык присох к горлу.
Иннокентий ни словом, ни жестом не выдал себя, только кивком головы ответил на представ-ление друга.
После завтрака мужчины занялись лыжами. Тина, сославшись на недомогание, от прогулки отказалась. Она мечтала поскорее уехать. «Это же надо в таком громадном городе и мимо не пройти?»
Из окна ей было видно, как Ноки натирает чем-то лыжи и все время разглядывает окна. Вот он о чем-то заговорил с Костей.
«Идиотка, - заметалась по комнате Тина, - не могла выяснить, кто он и откуда, кто его друзья, а теперь что делать?»
По ступенькам поднимались, и женщина, присев на подлокотник кресла, сделал вид, что у нее болит голова.
- Тиночка, как ты? - заговорил Костя, присев на корточки. - Может быть, мне остаться?
- Нет, нет, - поспешно заговорила Тина, - я просто погуляю около дома. Это же полезно. А ты иди, покатайся с друзьями. Иди…
Она подтолкнула его в спину.
…Наконец, все стихло. Фигуры мужчин стали уменьшаться и скрылись за деревьями. Надо было обдумать ситуацию. Уехать отсюда она не могла. Похоже, что автобусы здесь не ходят. Кругом снег да елки, или как их там эти деревья? Вон там торчат крыши домов, но к ним даже тропинок не видно. Как в западне.
Захотелось пить. Спустилась вниз. На кухне кашеварил бородатый мужичок.
«Как его Костя терпит? Бородища – во. Наверное, пьянчужка какой-нибудь?»
- Яков, принеси мне наверх вина, - прокомандовала она и собралась уходить, как услышала: «Откуда вы такие, Вали-крали, беретесь на головы мужиков?»
Оглянулась, чтобы пояснить тупому мужику, как ее зовут, но наткнулась на колючий, нена-видящий взгляд. Яков стоял, широко расставив ноги, в руках – топор.
- Ты что, очумел? – повысила голос Тина. – Стану хозяйкой, выброшу тебя за забор.
- Если станешь,.. - мрачно проговорил Яков и перебросил топор из руки в руку.
Выскочила в гостиную и наткнулась на Иннокентия.
- Лыжина сломалась, - пояснил он глухо, сбрасывая с себя куртку.
Залетев на второй этаж, испуганная женщина заметалась в поисках тяжелого предмета для обороны.
- Чего ты так испугалась? - поднявшись вслед за ней, спросил Иннокентий.
- Почему испугалась? Ничего не испугалась… Просто голова разболелась.
Они стояли друг против друга. Тина смотрела на Ноки и чувствовала, как у нее холодеют но-ги от страха. Ну почему она такая невезучая? Обязательно в ее судьбу кто-нибудь да влезет: то сопливые пацаны, то жены, а теперь еще и любовник. А вообще-то, какой он любовник? Так…
Сделала шаг вперед.
- Не испугалась, - повторила она певуче, - просто все во мне затрепетало. Как увидела тебя, так сердце захлестнуло. Вспомнилось все: твои губы, руки…
Прикрыла глаза, так будто неудержимая волна желания захлестывает ее. Видела, что Ноки смотрит без гнева. Сделала еще шаг…
Они не слышали, как на второй этаж поднялся Константин. Ему было неловко оставлять больную женщину одну, и он вернулся почти вслед за Иннокентием. Во дворе обнаружил Якова, который с остервенением рубил дрова, будто мстил им за какую-то провинность.
В доме стояла тишина.
«Тина, видимо уснула наверху», - подумал он и потихоньку стал подниматься по лестнице, чтобы укрыть гостью…
Уже стоя внизу, Константин пытался прийти в себя. В голове не укладывалась, увиденная картина с романтичным образом благородной женщины, готовой на жертвы ради другого. Удар был слишком жесток. Хотелось пристрелить обоих…
«Как ты мог, Кеша?» - орал лесу мужчина. Он брел по нетронутой зимней целине, провалива-ясь по пояс. Остановился, упал на колени, хватанул ртом обжигающий ком снега, ткнулся лицом в холод. Это отрезвило.
«Кретин, чего же ты хотел? – руганул он себя. - Она свободная женщина, имеет право вы-брать себе мужчину».
Огляделся, оказалось, что ушел от дома далеко, почти к автостраде вышел. «Ребята, видимо, вернулись, беспокоиться будут…» - подумал он и повернул обратно. Ноги не шли. Снег оказался таким глубоким, что временами брел через сугробы, проваливаясь по пояс. Усталость притушила гнев.
Впереди показались три лыжника. Они быстро докатили до Константина, помогли надеть лыжи. Василий и Андрей возмущались безрассудным поступком друга, а Кеша молча шел впере-ди.
Потом немного поотстал.
- Костя, помнишь, я тебе рассказывал про женщину, с которой встретился в поезде, когда ехал из госпиталя?
- Ну…
- Так вот – это Тина. Мне, кажется, я ее полюбил. Прости меня, если сможешь.
- Да ладно. Женщин много, а дружба на дороге не валяется.
Слова быстро потерялись в снеговой тишине, а глаз поднять друг на друга они не смогли.
Обед прошел в странной обстановке: двое молчали, словно в рот воды набрали, Тина болтала без умолку, кокетничала со всеми.
Скорый отъезд Иннокентия озадачил, - это не входило в планы Тины. Она еще не закрепилась на своих позициях. «С другой стороны, больше возможностей захомутать Костю», - подумала она, - «Пора бы уже расставить точки над i и остаться здесь хозяйкой. Получу мужа, а любовник сам объявится. Если Ноки заартачится, вот их еще сколько, и каждый смотрит на меня, как кот на сметану».
Вызвалась помочь прибрать со стола посуду и почувствовала ледяное отношение Кости к се-бе. Он был предельно вежлив, но не больше.
На кухне никого не было, Тина улучила момент и прижалась к Константину всем телом. Тот грубо отстранил ее:
- Я видел вас с Кешей.
- Где ты нас мог видеть, если мы с ним не знакомы?
- Наверху… Кеша мне про тебя все рассказал…
«Паразит облезлый», - пронеслось в голове.
- И что он тебе мог нагородить?
- Как вы с ним в поезде познакомились.
- Он тебе не рассказывал, как пытался меня изнасиловать?
- Сегодня наверху он тоже тебя пытался изнасиловать?
- Что наверху?
- Я вернулся вслед за Кешей…
- Ты за мной следил?
- Беспокоился…
- Что же ты не вступился за меня, раз ты видел, что меня насилуют?
По лицу Константина пробежала волна презрения.
- Какая же ты…
Он хотел выйти, но Тина встала на пути:
- Это куда ты? Значит, чуть не убил, изуродовал, а теперь - «какая же ты». Думаешь, от меня так легко отделаешься?
- Чего ты хочешь?
- Замуж за тебя.
- Слышь, хозяин, - раздался сзади тихий голос Якова, - мне уж все едино. Ты выйди отсюдо-ва, а я с этой кралей по-свойски поговорю. Мне вот такая же всю жизнь испоганила.
Сторож преобразился: борода дыбом, глаза, словно уголья, пылают, рука сжимает топорище так, что кажется вот-вот деревяшка рассыплется.
- Яков, - испугался не на шутку Константин, - не глупи. Это же тюрьма.
- К тюрьме я привычный, зато тебя освобожу от пиявки.
- Яков, успокойся, ты меня подведешь.
- Ладно, - согласился сторож, - пусть живет. Дай ключи от машины, я ее в город свезу.
Милентина вжалась в стену. Не было сил двинуться. Знала, чувствовала: мужик не шутит. Уехать отсюда подальше было единственным желанием. Но ехать с Яковом…
- Я не поеду с ним! - взвизгнула она.
- Я ее сам увезу, только успокойся, Яков, - пытался успокоить сторожа хозяин.
- Увези от греха подальше.
«Куда и как мы приедем – это еще посмотрим», - мстительно подумала Милентина. Она ми-гом сгребла вещи, распрощалась, сказав, что у нее разболелась голова, и вылетела на улицу. Вслед за ней, надевая на ходу куртку, выбежал Константин. Молча выгнал машину из гаража. Не глядя в глаза, открыл дверцу, помог Милентине сесть.
«Ничего, милый, дай только нам отъехать», - злорадно думала женщина, план действий у нее уже был готов.
В тот момент, когда Константин сел на водительское место, открылась задняя дверца. В салон задвинулся Яков без шапки и без куртки. «Ах ты, рында турецкая», - похолодела Милентина. Ей припомнилась станция «Завалиха» и бородатый сосед около торговки рыбой. Приложив руку к груди, он просил: «Золотко, красавица, угости рыбкой. Хоть завалящей какой. Поиздержался в дороге…»
«Как я его не вспомнила, уже бы был на коротком поводке. Такого-то в один счет бы приру-чила», - ругала себя Тина.
- Яков, ты что? – повернулся к сторожу Константин.
- Курево у меня кончилось, вот хочу съездить.
- Ты же не куришь.
- Закурил на днях. Аж душа стонет. Свозишь?
- Да нет проблем.
- На счастье у меня есть сигареты, братовы в сумочке затерялись, - умильно улыбаясь, Ми-лентина протянула пачку Якову. Но тот весь сжался и сигарет не взял.
- Я такие не курю, мне свои, особые надо.
Он отвернулся к окну, всем видом говоря, что из машины его можно только волоком выта-щить.
Машина тронулась с места. В зеркале заднего вида медленно удалялась мечта. Вот дом скрылся за поворотом. За окном мелькали елки, сугробы… Сзади шебуршился Яков, что-то вы-тащил из-за пазухи. «Скорее бы уж город, с этого сумасшедшего станется, еще и ножом пырнет, - думала Милентина.
Поле битвы - жизнь
От замороженного окна несло холодом. Ледяная корка на стекле не пропускала ничего кроме света и тьмы. Милентина наполовину высунув голову из форточки, курила и смотрела на чужой мир.
Со времени последней встречи Константин так больше и не объявился, Ноки тоже как сквозь землю провалился. Тина выяснила, где располагается воинская часть, съездила туда - безрезуль-татно.
Прерывисто вздохнув, женщина выпустила струю табачного дыма. Какую уж неделю стоят трескучие морозы. Их здесь называют «крещенскими». Столбик термометра не поднимается вы-ше отметки в тридцать восемь градусов. Вторую неделю Тина не выходит из квартиры и тихо, как мышка, сидит в своей норе. Нет ее, и все тут. Старается даже Русановым не попадаться на глаза. Накроет на стол и тенью – в уголочек.
- Мало тебе науки, - снова вздохнула Тина, - нет, опять на рожон лезешь.
В который раз вспомнилось, как, отстояв долгую очередь в магазине, едва тащилась домой. Хотя домом и сейчас назвать это нельзя, правильнее бы сказать – поле битвы. Каждая попытка обрести свой прочный мир лопается, как мыльный пузырь. Радужная мечта обрести тот дом, который хотелось бы, переливалась потускневшими цветами радуги, где-то очень далеко, за пределами возможного. Сорвался с крючка и Константин.
Терпение давно иссякло, появился страх того, что гнев, слоями накопившийся в душе, вы-плеснется и смоет единственную возможность завоевать хотя бы мир Русановых. Она хотела, а потому обязана была добиться желаемого, но не могла.
Потоки бешенства клокотали и грозились вырваться наружу в любой момент. Остановить эти потоки становилось все труднее. Чтобы не сорваться, приходилось уходить в магазины, благо очереди в них были неиссякаемыми. Легко можно было выпустить пары. Жаждущих посканда-лить – прорва.
Как на грех, в тот день очередь была более чем спокойная. На попытки завязать склоку никто не отреагировал. Хуже того – пропустили к прилавку, сделали вид, что все по правилам. Прода-вец не обвесила, товар предложила первосортный. Вот как тут оставаться спокойной. Нервы че-сались под кожей…
Милентина перекинула тяжелые «побирушки» из руки в руку. «Какая разница, обе тяжелые и неудобные, - распаляясь, думала женщина. - Вот уж поистине побирушки. А я сейчас кто? Обыч-ная побирушка – чужой дом и я, служанка. Сумки, обеды, постирушки… Скоро приказывать начнут, а я рта разинуть не могу. Ненавижу… ненавижу… ненавижу…»
Бросила на лавочку ношу и стала ходить кругами, чтобы успокоиться, но нервы, скрученные в жгут злобы, давили за горло, раздирали мышцы рук и ног. Тина начала задыхаться, будто на шею надели петлю и стали затягивать. Рванула шарф так, что верхняя пуговица пальто с треском отлетела.
- Вам плохо? – участливо спросила молоденькая девчонка. – Может «Скорую» вызвать?
- Ах ты, шушера портовая, - обрушилась на нее Милентина, - тебе чего здесь надо? Ты чего за мной по пятам ходишь? Чего высматриваешь? Тебе колбасу украсть хочется? Да я за этой гали-матьей целый день в вонючей толпе отстояла, а ты лапы свои протянула.
Девчонка шарахнулась, как от прокаженной. Проскочила сквер и пустилась бежать, огляды-ваясь на ходу.
Бегство жертвы Милентину не остановило. Растрепанная, с выпученными глазами, она мета-лась по глубоко протоптанной тропинке и продолжала дико орать на всех, кто близко подходил. Прохожие от неожиданного нападения сигали в сугробы, чтобы обогнуть «препятствие», либо поворачивали вспять. На параллельной тропинке собралась толпа зевак, обсуждающих, что де-лать: вызвать милицию или «Скорую».
Выплеснувшись криком и рыком, женщина понемногу успокоилась, поправила мохеровый шарф. Глубоко вздохнула, встряхнулась, подняла сумки и зашагала к остановке автобуса. «Скоро все магазины в городе буду знать лучше, чем рестораны». По дороге читала названия магазинов: «Продовольственный», «Продуктовый», «Молоко»… и снова «Продуктовый». Других названий не придумали. Вот уже третий «Продуктовый», аптека, кафе-терий…»
Ухмыльнулась: «Аптека!» Именно на аптеку она и надеялась.
Это когда Ирина Русанова вернулась из санатория, Милентина случайно наткнулась на вы-писку из больницы. Долго пыталась понять, что же за болезнь такая у хозяйки дома, но тайну скрыл размашистый почерк.
- Пишут, как курица лапой, - пробурчала Милентина и хотела положить бумагу на место, но глаза наткнулись на четкую надпись: «Нельзя!», далее шли названия лекарств.
С того времени у Тины в кармане всегда лежал флакончик с лекарством. Однажды везде сующий свой нос Семушка увидел, как она добавляет в чай матери что-то из флакончика и рас-кричался. Пришлось сказать, что чай готовит для себя, чтобы подлечиться…
…Потрогала карман. От окна заледенел бок.
- Осторожность и терпение, а там все само собой сложится, - пробормотала она, выдувая струйки табачного дыма на улицу.
Глянула вниз. Из подъезда гурьбой вышли старухи, остановились, что-то обсуждая, то и дело глядя на их окна.
Тина дернулась, чтобы ее не увидели, больно ударилась головой о раму форточки. Гнев осле-пил разум.
- Не сидится дома старым дурам. Даже морозище им нипочем. Чего шляются?
Загремела входная дверь. Тина быстро сунула конфету в рот, чтобы от нее не пахло табаком.
- Тиночка, - позвала из прихожей Ирина, - что же вы дома сидите? Сегодня бабушке Фросе девять дней. Весь подъезд на помин собрался.
- Так я ее совсем не знаю. Да и с утра что-то голова сильно болит. Спасу нет.
- Надо было в суд подать на этого водителя. Летают, людей сшибают, а ты его пожалела.
- У него дети маленькие, как они без отца.
- Посадить его бы никто не посадил, а вот прав бы лишили. Всем от этого польза.
- Теперь уже время ушло, что об этом говорить. Может быть, чаю поставить? – Тина снова потрогала флакончик в кармане.
- Спасибо, дорогая, но я сыта. Отдыхай лучше. Все о нас хлопочешь.
- Мне это в радость, хоть легче жить становится. Все-таки кому-то нужна. А ты бы, Ирина, сама полежала. Вон какая бледненькая. Я тебе чаю сготовлю.
- Пожалуй, прилягу. Чаю потом попьем, когда все соберутся. Да и бабушки из подъезда должны сегодня вечером прийти.
Ирина прошла в комнату, ей нездоровилось в последнее время. Вернулась старая, почти за-бытая болезнь.
Тина проводила ее взглядом. По спине потек холодок страха. Снова вспомнился тот день.
…Успокоенная криком и бранью на улице, в благодушном настроении Тина вышла из авто-буса. С удовольствием вдохнула морозный воздух. Тело обрело легкость. Все складывалось хо-рошо. Теперь время и дело техники – остальное решится само собой. Ноша не тянула, казалось, что авоськи легче перышка.
Около подъезда, как всегда, на лавочке сидели старухи. И чего им не смотрится в телевизоры. Нет, вытащатся на улицу, рассядутся и точат лясы с утра до вечера. Как не примерзают к дере-вяшкам.
А впрочем, надо с ними подружиться, ведь теперь жить долго придется в одном подъезде. Вскинула Милентина легко сумки, растянулась в улыбке:
- Здравствуйте! Какой сегодня день замечательный, - начала она.
- Здравствуй, здравствуй, краса, - ответила за всех полноватая бабка в очках.
Остальные сидящие на лавочке аборигенки молча подняли на нее глаза.
- Как здоровье?
- Та, с божией помощью, - опять ответила бабка в очках. – А ты чия же будешь, чей-то мы те-бя ране не видывали?
- Как это не видывали, - удивилась крайняя старуха, - сразу где-то после нояберьских ее Ванька Русанов привез.
- Точно, точно, - встряла в разговор сухонькая бабка, - Ирку увез и тем жа рэйсам эту и при-вез.
Четыре пары глаз уставились на Милентину. Местные прокуроры разглядывали человека и решали про себя: принять чужачку или нет.
- Так я родственница Ивана, - еще шире заулыбалась Милентина.
Она поняла, что совершила глупость. Надо было пройти мимо, и пропади они пропадом. Те-перь же приходилось держать оборону, потому что лавочная прокуратура на многое способна, вплоть до разрушения любых планов. «Ни купить их, ни убить», - промелькнуло в голове.
- Эт кака така родственница? - прищурилась та, что в очках. – Я с ими уже сорок годов у од-ном подъезде живу. Еш-шо ш-шенком мокроносым Ваньку на коленках качала, а про таку родст-венницу не слыхивала.
- Да мы дальние родственники. Я вот тоже о них недавно от матери услышала. Мать мне пе-ред смертью сказала, что есть у нас еще брат в Сибири. Просила навестить. Вот я и приехала по-знакомиться.
- И где жа ты, родственница, проживала? – продолжала любопытствовать очкастая.
- На юге, около моря.
- А имечко то у ентого моря имелося?
- Конечно. Город наш портовый, известный во всем Советском Союзе да и за границей тоже. Его часто по телевизору показывают. У нас даже кино снимали «Три плюс два». Видели, навер-ное. Это комедия. Так вот и я в этом кино снималась. Правда, в массовке.
- Прям в кине?
- Прямо в кино.
- И че тебя показали?
- Конечно. Там, где они ехали по городу. Так вот я сбоку была.
Три старухи наперебой стали вспоминать кинокомедию, споря о том, кто из героев в кого влюбился, и кто о чем говорил. Только их высокая, худощавая товарка молча сидела, опершись о клюку. Казалось, что ее прямая спина вмерзла в воздух. Вот толкни и рассыплется на запасные части вся человеческая конструкция.
У Милентины затекли руки от сумок, но она стояла, не шелохнувшись. Надо было сделать из старух союзниц, тогда и море по колено.
- Ну и че ты, артиска, надолго к нам?
- Не знаю. Может жить здесь останусь, если работу найду.
- Эт пошто с теплого юга, да от кинов – да в наш мороз?
- У меня большое горе. Вся моя семья разбилась на машине, вот я и уехала подальше.
- Бедная, как жа ты таперича?
- Не знаю, - с дрожью в голосе вздохнула Милентина.
- Усю семью потерять – горе неизбывное.
Три старухи сочувствующе закивали головами.
- Фрося, а ты че молчишь-та? Ишь у девки бяда кака.
- Чего тут скажешь? Беда не беда, а на словах и Москву построить можно.
- И чей ты тако говоришь? – возмутилась очкастая.
- Ирка-то что говорит? – спросила Фрося, не обращаясь ни к кому.
- О чем? – быстро, словно оправдываясь, спросила Тина.
Не надо было этого говорить, ведь вопрос был «ни к кому», и получалось, что на воре шапка горит.
Фрося скользнула взглядом по стоящей чужачке, долго посмотрела на подруг, вернула взгляд на Милентину. Словно насквозь прожгла.
- Как о чем? О том, что ты приклеилась к Ивану.
- Так я же его родственница, - оторопела Милентина.
Она не ожидала такого поворота и теперь хотела поскорее уйти, проклиная старых дур.
- Нам за все деяния наши ответ держать придется. В каждом человеке добро и зло поровну рождается, да от нас зависит: кого растить больше. Неслед пускать злобу наружу. Что ответишь, когда призовет тебя... - Фрося многозначительно ткнула пальцем в седое от мороза небо. - Ты, девка, голову не мути. Твоя душа насквозь провиднена.
Не мигая, смотрела в душу старая женщина, слова кидала, словно молоты метала:
- В добрую семью лезешь лезом, а не надо бы. Гляди, как бы тебе за деяния твои да не об-жечься. Гиена не только в сказке да в писании бывает. Ее сами себе люди на земле сотворяют. Побереги себя и будешь знать, что ответить, когда спросят назвать имя и путь твой.
Старуха отвернулась и прикрыла глаза.
- Что вы, бабушка, такое говорите? Еще могилы моих детей не остыли…– возмутилась Ми-лентина и осеклась.
Фрося повернула голову, подняла веки, глянула на молодую женщину, и той показалось, что старуха вошла в душу, прошлась по всем закоулкам, прочитала мысли.
- Вмешаться не можем, а посоветовать во власти, - проскрипела она.
Тина вздрогнула, кожа покрылась испариной страха. «Фу, ты, гадина, напугала, - подумала она, - ничего она не знает, ничего не может». Встряхнулась, будто от воспоминаний, улыбнулась старухам на лавочке:
- Пойду я, пожалуй, обед готовить надо, да Ирине лекарство принимать пора.
Мельком скользнула взглядом по Фросе. Та понимающе осуждала, подергивала в гневе кра-ешком губ и, не мигая, глядела на чужачку, пронизывая ее, будто рентгеном.
- Пожалей себя. Не греши больше… - прошелестела старуха, стерла взгляд с женщины, слов-но забыла о ней.
Милентина показалось, что это ее стерла Фрося с лица земли. По телу пробежались мерзкие мурашки, как у нашкодившей школьницы, перед неизбежностью расплаты.
Рывком открыла дверь в подъезд, простучала каблуками и тихонько вернулась. На лавочке разговор продолжался.
- Эт ты, Фрося, ее дельно поддела. Откуль взялась на Ванькину шею ента родственница? Как с неба свалилася.
- Ниче не с неба. Он ее сам привез, совсем голую.
- Ет как голую? Прям в чем мать родила штоль?
- Не-е. На ее накинуто было кой че, но не по зиме. Дашка моя сказывала, что выфрантилась энта в плащик, на ногах танкетки.
- Можа она с цирка?
- С цирка не с цирка, а баба зловредная, - послышался скрипучий голос Фроси.
- Эт так, эт так, - затакала очкастая, - Ирка-то в жисть не была хворая. Завсегда така жива, та-ка приветлива. А как ента вертихвостка объявилась, с больничного не вылазиват.
- Ирка в девках была хорошая и когда детев родила. Добрая жинка у Ваньки.
- Так у ее и родители были хорошия.
- Разве у Ваньки плохи?
- Тожа скажешь. Мы с евойной матерью всю жисть на заводе отработали. Слова дурнова меж нами не было, сами знаете. И туда, и обратно ходили, а как транвай пустили, так и ездили вме-стях.
Снова послышался скрипучий голос.
- Чего же этот ваш Ванька дурной такой? Такую змеищу в дом привез да пригрел?
- Ты, Фрося, можа не правая. Можа она, эта девка, и впрямь сродственница.
- Вот с таких «можа» все и начинается. Вместо того, чтобы выкинуть, боимся всего: «Можа, а не можа»… Тьфу на вас добрых сильно. Не могу с вами сидеть.
Милентина со всех ног кинулась наверх, запыхавшись, влетела на третий этаж. Ключ никак не хотел входить в скважину. По лестнице слышались шаркающие шаги.
- Старая гадюка, - подумала Тина, прислушалась, в подъезде никого больше не было слышно.
Тихо поставила сумки, на цыпочках стала спускаться вниз. На повороте выпрямилась, не-ожиданно возникнув перед старухой. Та медленно подняла голову, посмотрела, будто перед ней было пустое пространство, и усмехнулась: «Гореть тебе, девка, огнем. Не спасешься».
Милентина ногой поддела основание клюки, дернула на себя и легонько ткнула в сухонькое плечо. Потеряв равновесие, соседка кувыркнулась по лестнице...
Минут через тридцать, когда Тина разложила все из сумок по местам, отрапортовала хозяе-вам, что и почем купила и какие очереди отстояла, в квартиру ворвался гулявший на улице Се-мушка.
- Мама, папа, там баба Фрося упала с лестницы. Лежит и хрипит. У нее из головы кровь те-чет.
Фрося прожила еще три дня. Тина так и не узнала, приходила она в сознание или померла, так никому ничего не поведав. Страх сковывал тело. Вначале хотела уехать. Но куда? Дома ее, скорее всего, ищут за Сонечку…
Подумалось про сытную станцию «Завалиха», но к кому? К пасечнику! Ей вдруг пригрези-лось, что, разговаривая, мужик смотрел на нее с нескрываемой любовью. В мыслях Тина уже представляла, как приедет, как кинется ему на шею. Однажды все это ей привиделось во сне. Но как только она вышла из вагона, сапоги вдруг поехали по асфальту, как по льду. Тина упала и растянулась во весь рост прямо у ног тщедушного, бородатого мужичка с топором в руках. Он наклонился над ней, ощерился во весь рот и спросил: «Что, Валя-краля, медку захотелось? А он не всегда сладкай». Проснулась в ледяном поту, сглотнула горькую и жгучую, как красный пе-рец, слюну.
Мир должен быть таким большим, а он оказался крохотным, и в нем не было места, где ее, Милентину Петровну, ждали бы, где ей были бы рады.
Вот и стала Тина маленькой, тихой тенью. Через форточку старалась услышать все, о чем го-ворят старухи на лавочке. А они бывали там редко, потому что наступившие морозы разогнали всех по теплым квартирам. Перед Ириной и Иваном прикидывалась больной, и, пока кто-то из Русановых бывал дома, лежала на диване, укрывшись одеялом с головой.
Что против силы есть?
Сна не было. Закрывала глаза, и в голове начинали мельтешить черные и ослепительно белые всплески. Они ломали пространство сна, разрывали мысли и не позволяли сосредоточиться. По-пытка полежать с открытыми глазами не привела к успеху.
На гладкой полировке мебели лежали ленивые лунные тени. Они спали, сладко вытягиваясь в уютной тишине квартиры. «Словно кто спички вставил в глаза», - проворчала Милентина и легла на спину. Пусто посмотрела сквозь оконное стекло на мерцающие звезды. Где-то там под звез-дами слышалось мерное гудение большого завода, в него вклинилось громыхание запоздалого трамвая…
С некоторых пор этот завод стал притягивать мысли. Он, как гигантская сколопендра, растя-нулся на окраине города и гудел... гудел надсадно, надрывно… Днем из окна были хорошо вид-ны его трубы, изрыгающие табуны грязно-серых облаков. Горбушки облаков четко прорисовы-вались на фоне неба. Они соединялись в гирлянды и плыли дальше на восток, туда, где по всему чувствовалось, было еще холоднее, чем в этой Сибири…
Женщина прерывисто вздохнула.
Где-то перед Новым годом она услышала, как Ирина шепталась с Иваном: «Вань, поговори у себя, может примут Тину на работу?» Иван немного помолчал, потом еле слышно проговорил: «Так у нее даже прописки нет». «Объясни, что у человека трагедия. А потом сделаем запрос к ней на родину, и будет прописка. А там, глядишь, и общежитие выхлопочешь. Не век же ей щи нам варить. Да и дети спокойнее будут».
Работа в цехе с утра до вечера. Голые, облезлые стены общежития. Но страшнее всего был «запрос на родину». Бежать, чтобы поймали? Это не входило в милентинины планы, надо было как-то форсировать события. Но как? Как удержаться в семье? Как стать хозяйкой, а не прислу-гой? Все попытки завоевать мир Русановых разбивались в прах. Под ногами вечно путался Се-мушка, он срывал лучшие из планов…
Женщина снова вздохнула, повернулась на бок, до боли крепко зажмурила глаза. Черные и белые стрелы в глазах рассыпались на мелкие искры, сквозь них прорвались тяжелые мысли и воспоминания...
- Ты мне очень понравилась, - выдавливал из себя слова Константин. – Но я не тороплю, все понимаю… Я подожду…
«Чего же ждать?» - хотела сказать Тина, но осеклась, вспомнив свою байку про погибшую семью. Закусила губу, чтобы не расхохотаться. «Ну, говори же, говори, делай предложение»…
От напряжения передернула плечами.
- Замерзла? – вскинулся Константин. – Прости, я тут со своими разговорами… Пойдем в дом, познакомлю тебя с Яковом.
- Кто у нас Яков? - спросила Тина, в душе ругая себя за несдержанность. «Испортила все, не могла потерпеть. Спугнула, а теперь жди, когда он снова решится».
- Так, кто у нас Яков?
- Сторож. Мужик неразговорчивый, но хороший. Не обращай на него внимания.
- Он у тебя работает?
- Нет, просто живет и приглядывает за домом.
- Где у него семья?
- Не знаю. Он еще только два месяца здесь. Приятель его привез, попросил приютить.
- Не боишься, что напьется и спалит хату? Или обокрадет?
- Не боюсь. Увидишь, сама поймешь – это надежный человек, но его жизнь сильно поломала.
У порога их встретил невысокий, бородатый мужичок.
- Здравствуй, Яков, познакомься – это Милентина.
Сторож как-то исподлобья глянул на гостью, молча взял из рук хозяина сумку и ушел на кух-ню.
Тине показалось, что она где-то видела сторожа, что-то в ее жизни было с ним связано. Но что? «Наверное, в очереди за колбасой ругались», - подумала женщина и забыла о мужичке.
Дом внутри был как сказочный терем. Бревенчатые стены не оштукатурены, не белены и не покрашены. Просто голое дерево. На окнах занавески с вышивкой, мать такие называла задер-гушками. Пол застлан самоткаными дорожками. Вдоль стен - лавки с резными спинками.
На второй этаж вела деревянная лестница с узорчатыми перилами.
Все было здесь диковинным: каждая лавка на месте.
- Что же ты стоишь? - довольно заулыбался Константин, видя неподдельное любопытство гостьи. - Проходи в гостиную.
- Как здесь красиво, - тихо проговорила Тина.
- Сам мастерю потихоньку. Отец был на все руки мастер. И нас с братом рядом с собой все время держал: то гвоздь подать, то молоток подержать. А уж старше стали, так и рубанок дове-рял. Знаешь, до сих пор люблю запах свежих стружек. От них на душе так спокойно становится, как в детстве.
- У меня папа тоже любил плотничать, - вздохнула Милентина, вспомнив отца, мать, детство, теплое море… В груди защипало.
- Прости, я не подумал, что тебе тяжело вспоминать о семье.
Константин легко обнял ее и чмокнул в щеку.
- Осмотрись пока, а я помогу Якову с обедом. У нас сегодня гости будут. Хочу познакомить тебя с друзьями. Не против?
- Буду только рада, - зарделась Милентина, - может, на кухне чем помогу?
- Ну, уж нет! Отдыхай.
Осмотр дома много времени не занял, и, поднявшись на второй этаж, гостья задремала, при-сев в мягкое кресло. Ей снился старый дом, отец шел по саду. Вот он остановился около дикой груши, поплевал на руки и замахнулся, чтобы срубить дерево. Дичка жалобно заскрипела и стала падать прямо на Тину. Бросилась бежать, а не может: ноги не бегут, воздуха не хватает, чтобы крикнуть. Листья дички становятся все больше и больше… Вот хлестанули по лицу, оцарапали. Оттолкнула ветки, а за ними – Сонечка Ивлева. Стоит зимой в одном купальнике, и ей не холод-но. Протягивает тетрадь в клеточку… «Я не хочу с тобой дружить. Ты убийца», - говорит она и улыбается. Мокрые волосы прилипли к белому, как мел, лицу. «Я не хочу с тобой дружить…» Лицо подруги становится синим…
- А-ах-х… - вырвалось из груди Милентины. Сон и явь перемешались в первые доли секунды после пробуждения. Занемевшее тело пронзили острые иглы страха. Бешено колотилось сердце. Заломило виски. Страх прокатился по всему телу и вышел наружу через кончики пальцев.
Словно наяву поднялась картина знойного летнего дня. Тихое, без единой волны море ласко-во лизало берег, перебирая песчинки шумного пляжа.
Тина искала Сонечку Ивлеву. Завтра экзамен по литературе, а Тина была не готова. Однако подружка куда-то запропастилась. Вообще в последнее время Сонечка как-то сторонилась и от-малчивалась.
В другое время Тина конечно бы проучила одноклассницу, но завтра - экзамен. Скорее всего, Сонечка учит билеты на дальнем пляже. Он каменистый и очень узкий, а потому отдыхающие редко туда добираются, зато местным ребятам здесь раздолье.
Пробежав вначале вверх, Тина спустилась к морю по крутой тропинке. Задержала шаг, пото-му что девушка лежала почти у самой воды и писала в тетради. Это был дневник, которому де-вушка поверяла самые сокровенные мысли.
Тина тоже пыталась вести дневник, несколько раз записывала события дня, но дальше краси-во оформленной обложки - дело не шло. Листки вырывались для черновиков, или «голубей».
…Сонечка так увлеклась, что не услышала, как сзади подошла одноклассница.
«Я не хочу с Тиной дружить…» Тину отшатнулась от этой фразы и растерянно спросила: «Почему ты не хочешь со мной дружить?»
- Ты бессердечная, - вздрогнув, обернулась девушка.
- Почему?
- Официант умер, а ты его даже не пожалела. А ведь это ты его убила.
- Я только толкнула, чтобы он не приставал.
- У тебя же были деньги. Почему не заплатила?
- Вот еще. Тогда бы я проиграла.
- Ради мороженного убить человека?
- Но я выиграла.
- Я не хочу больше с тобой дружить, - отвернулась Сонечка, посмотрела на морскую гладь и тихо вздохнула. – Это хорошо, что мы школу заканчиваем.
У Тины от гнева кружилась голова. Ее верная тень, восхищавшаяся каждой проделкой, оттор-гала своего идола. Взяла в руки увесистый камень, прицелилась в висок, тихо положила на ме-сто.
Весело засмеявшись, стала раздеваться.
- Давай, перед экзаменом искупаемся. Смотри, какое море красивое и теплое.
- Не хочу.
Тина вбежала в воду. Ее трясло от лихорадки. Вода обожгла кожу. «Море же теплое», - поду-малось девушке. Поплыла быстро, размашисто, чтобы устать и успокоить себя. Доплыла до вы-ступа скалы. С детских лет они ребятишками здесь ныряли, и никогда не удавалось достать дно. Одно слово - пропасть.
- Помогите, - закричала она, - тону!
Она то погружалась, то показывалась на поверхности, била руками по воде, поднимая тучи брызг, и кричала, кричала.
Сонечка оказалась рядом очень быстро. Попыталась подхватить тонущую, но та вдруг ныр-нула и крепко схватила подругу за ноги. Потянула вниз…
Раскинув руки, девушка опускалась в чернильную пасть моря. Она, не мигая, смотрела вверх, туда, где светило солнце, но уже не видела его…
Пальцы вновь ощутили твердость комка платья, накрученного на камень, вспомнили шерша-вость сонечкиных босоножек. Мелкая дрожь пробежала от кончиков пальцев к локтям. Явствен-но ощутила всплеск воды под утесом и круги на воде. Море проглотило узелок с вещами. В стра-хе оглянулась: не видит ли кто?..
Все в прошлом. Ничего уже нет. Она в красивом доме… «Уф-ф!», - тряхнула головой жен-щина, разгоняя остатки видений.
Около дома зафырчали машины. К крыльцу подкатили черная «Волга» и еще одна «девятка».
«Неплохо, однако!» - подумала Тина и решила переждать наверху, чтобы немного прийти в себя от воспоминаний.
Дом наполнился разговорами, шутками. Чувствовалось, что гости здесь люди свои. «Хорошо, что без баб явились, мешаться не будут». И Милентина пошла вниз по лестнице…
- Молодцы, что приехали, - послышался веселый голос Константина, - Снежок выпал что на-до.
Мужчины обнимались.
- Вот и моя находка, - воскликнул хозяин, увидев спускающуюся Тину, - знакомьтесь…
Первым обернулся невысокий мужчина. Милентина похолодела: прямо перед ней стоял… Иннокентий.
Ноги приросли к ступенькам.
- Знакомьтесь, знакомьтесь, - продолжал говорить Костя, - Тиночка, это мои лучшие друзья и сослуживцы. Самый добрый – Иннокентий Солонцев. Богатырь Василий Иванов, а мы его зовем Буслаем. За силушку немереную. А это наш интендант Андрей Петрович. Фамилия у него такая.
Мужчины перешучивались, жали руку, но Тина из себя смогла выдавить только улыбку. Язык присох к горлу.
Иннокентий ни словом, ни жестом не выдал себя, только кивком головы ответил на представ-ление друга.
После завтрака мужчины занялись лыжами. Тина, сославшись на недомогание, от прогулки отказалась. Она мечтала поскорее уехать. «Это же надо в таком громадном городе и мимо не пройти?»
Из окна ей было видно, как Ноки натирает чем-то лыжи и все время разглядывает окна. Вот он о чем-то заговорил с Костей.
«Идиотка, - заметалась по комнате Тина, - не могла выяснить, кто он и откуда, кто его друзья, а теперь что делать?»
По ступенькам поднимались, и женщина, присев на подлокотник кресла, сделал вид, что у нее болит голова.
- Тиночка, как ты? - заговорил Костя, присев на корточки. - Может быть, мне остаться?
- Нет, нет, - поспешно заговорила Тина, - я просто погуляю около дома. Это же полезно. А ты иди, покатайся с друзьями. Иди…
Она подтолкнула его в спину.
…Наконец, все стихло. Фигуры мужчин стали уменьшаться и скрылись за деревьями. Надо было обдумать ситуацию. Уехать отсюда она не могла. Похоже, что автобусы здесь не ходят. Кругом снег да елки, или как их там эти деревья? Вон там торчат крыши домов, но к ним даже тропинок не видно. Как в западне.
Захотелось пить. Спустилась вниз. На кухне кашеварил бородатый мужичок.
«Как его Костя терпит? Бородища – во. Наверное, пьянчужка какой-нибудь?»
- Яков, принеси мне наверх вина, - прокомандовала она и собралась уходить, как услышала: «Откуда вы такие, Вали-крали, беретесь на головы мужиков?»
Оглянулась, чтобы пояснить тупому мужику, как ее зовут, но наткнулась на колючий, нена-видящий взгляд. Яков стоял, широко расставив ноги, в руках – топор.
- Ты что, очумел? – повысила голос Тина. – Стану хозяйкой, выброшу тебя за забор.
- Если станешь,.. - мрачно проговорил Яков и перебросил топор из руки в руку.
Выскочила в гостиную и наткнулась на Иннокентия.
- Лыжина сломалась, - пояснил он глухо, сбрасывая с себя куртку.
Залетев на второй этаж, испуганная женщина заметалась в поисках тяжелого предмета для обороны.
- Чего ты так испугалась? - поднявшись вслед за ней, спросил Иннокентий.
- Почему испугалась? Ничего не испугалась… Просто голова разболелась.
Они стояли друг против друга. Тина смотрела на Ноки и чувствовала, как у нее холодеют но-ги от страха. Ну почему она такая невезучая? Обязательно в ее судьбу кто-нибудь да влезет: то сопливые пацаны, то жены, а теперь еще и любовник. А вообще-то, какой он любовник? Так…
Сделала шаг вперед.
- Не испугалась, - повторила она певуче, - просто все во мне затрепетало. Как увидела тебя, так сердце захлестнуло. Вспомнилось все: твои губы, руки…
Прикрыла глаза, так будто неудержимая волна желания захлестывает ее. Видела, что Ноки смотрит без гнева. Сделала еще шаг…
Они не слышали, как на второй этаж поднялся Константин. Ему было неловко оставлять больную женщину одну, и он вернулся почти вслед за Иннокентием. Во дворе обнаружил Якова, который с остервенением рубил дрова, будто мстил им за какую-то провинность.
В доме стояла тишина.
«Тина, видимо уснула наверху», - подумал он и потихоньку стал подниматься по лестнице, чтобы укрыть гостью…
Уже стоя внизу, Константин пытался прийти в себя. В голове не укладывалась, увиденная картина с романтичным образом благородной женщины, готовой на жертвы ради другого. Удар был слишком жесток. Хотелось пристрелить обоих…
«Как ты мог, Кеша?» - орал лесу мужчина. Он брел по нетронутой зимней целине, провалива-ясь по пояс. Остановился, упал на колени, хватанул ртом обжигающий ком снега, ткнулся лицом в холод. Это отрезвило.
«Кретин, чего же ты хотел? – руганул он себя. - Она свободная женщина, имеет право вы-брать себе мужчину».
Огляделся, оказалось, что ушел от дома далеко, почти к автостраде вышел. «Ребята, видимо, вернулись, беспокоиться будут…» - подумал он и повернул обратно. Ноги не шли. Снег оказался таким глубоким, что временами брел через сугробы, проваливаясь по пояс. Усталость притушила гнев.
Впереди показались три лыжника. Они быстро докатили до Константина, помогли надеть лыжи. Василий и Андрей возмущались безрассудным поступком друга, а Кеша молча шел впере-ди.
Потом немного поотстал.
- Костя, помнишь, я тебе рассказывал про женщину, с которой встретился в поезде, когда ехал из госпиталя?
- Ну…
- Так вот – это Тина. Мне, кажется, я ее полюбил. Прости меня, если сможешь.
- Да ладно. Женщин много, а дружба на дороге не валяется.
Слова быстро потерялись в снеговой тишине, а глаз поднять друг на друга они не смогли.
Обед прошел в странной обстановке: двое молчали, словно в рот воды набрали, Тина болтала без умолку, кокетничала со всеми.
Скорый отъезд Иннокентия озадачил, - это не входило в планы Тины. Она еще не закрепилась на своих позициях. «С другой стороны, больше возможностей захомутать Костю», - подумала она, - «Пора бы уже расставить точки над i и остаться здесь хозяйкой. Получу мужа, а любовник сам объявится. Если Ноки заартачится, вот их еще сколько, и каждый смотрит на меня, как кот на сметану».
Вызвалась помочь прибрать со стола посуду и почувствовала ледяное отношение Кости к се-бе. Он был предельно вежлив, но не больше.
На кухне никого не было, Тина улучила момент и прижалась к Константину всем телом. Тот грубо отстранил ее:
- Я видел вас с Кешей.
- Где ты нас мог видеть, если мы с ним не знакомы?
- Наверху… Кеша мне про тебя все рассказал…
«Паразит облезлый», - пронеслось в голове.
- И что он тебе мог нагородить?
- Как вы с ним в поезде познакомились.
- Он тебе не рассказывал, как пытался меня изнасиловать?
- Сегодня наверху он тоже тебя пытался изнасиловать?
- Что наверху?
- Я вернулся вслед за Кешей…
- Ты за мной следил?
- Беспокоился…
- Что же ты не вступился за меня, раз ты видел, что меня насилуют?
По лицу Константина пробежала волна презрения.
- Какая же ты…
Он хотел выйти, но Тина встала на пути:
- Это куда ты? Значит, чуть не убил, изуродовал, а теперь - «какая же ты». Думаешь, от меня так легко отделаешься?
- Чего ты хочешь?
- Замуж за тебя.
- Слышь, хозяин, - раздался сзади тихий голос Якова, - мне уж все едино. Ты выйди отсюдо-ва, а я с этой кралей по-свойски поговорю. Мне вот такая же всю жизнь испоганила.
Сторож преобразился: борода дыбом, глаза, словно уголья, пылают, рука сжимает топорище так, что кажется вот-вот деревяшка рассыплется.
- Яков, - испугался не на шутку Константин, - не глупи. Это же тюрьма.
- К тюрьме я привычный, зато тебя освобожу от пиявки.
- Яков, успокойся, ты меня подведешь.
- Ладно, - согласился сторож, - пусть живет. Дай ключи от машины, я ее в город свезу.
Милентина вжалась в стену. Не было сил двинуться. Знала, чувствовала: мужик не шутит. Уехать отсюда подальше было единственным желанием. Но ехать с Яковом…
- Я не поеду с ним! - взвизгнула она.
- Я ее сам увезу, только успокойся, Яков, - пытался успокоить сторожа хозяин.
- Увези от греха подальше.
«Куда и как мы приедем – это еще посмотрим», - мстительно подумала Милентина. Она ми-гом сгребла вещи, распрощалась, сказав, что у нее разболелась голова, и вылетела на улицу. Вслед за ней, надевая на ходу куртку, выбежал Константин. Молча выгнал машину из гаража. Не глядя в глаза, открыл дверцу, помог Милентине сесть.
«Ничего, милый, дай только нам отъехать», - злорадно думала женщина, план действий у нее уже был готов.
В тот момент, когда Константин сел на водительское место, открылась задняя дверца. В салон задвинулся Яков без шапки и без куртки. «Ах ты, рында турецкая», - похолодела Милентина. Ей припомнилась станция «Завалиха» и бородатый сосед около торговки рыбой. Приложив руку к груди, он просил: «Золотко, красавица, угости рыбкой. Хоть завалящей какой. Поиздержался в дороге…»
«Как я его не вспомнила, уже бы был на коротком поводке. Такого-то в один счет бы приру-чила», - ругала себя Тина.
- Яков, ты что? – повернулся к сторожу Константин.
- Курево у меня кончилось, вот хочу съездить.
- Ты же не куришь.
- Закурил на днях. Аж душа стонет. Свозишь?
- Да нет проблем.
- На счастье у меня есть сигареты, братовы в сумочке затерялись, - умильно улыбаясь, Ми-лентина протянула пачку Якову. Но тот весь сжался и сигарет не взял.
- Я такие не курю, мне свои, особые надо.
Он отвернулся к окну, всем видом говоря, что из машины его можно только волоком выта-щить.
Машина тронулась с места. В зеркале заднего вида медленно удалялась мечта. Вот дом скрылся за поворотом. За окном мелькали елки, сугробы… Сзади шебуршился Яков, что-то вы-тащил из-за пазухи. «Скорее бы уж город, с этого сумасшедшего станется, еще и ножом пырнет, - думала Милентина.
Поле битвы - жизнь
От замороженного окна несло холодом. Ледяная корка на стекле не пропускала ничего кроме света и тьмы. Милентина наполовину высунув голову из форточки, курила и смотрела на чужой мир.
Со времени последней встречи Константин так больше и не объявился, Ноки тоже как сквозь землю провалился. Тина выяснила, где располагается воинская часть, съездила туда - безрезуль-татно.
Прерывисто вздохнув, женщина выпустила струю табачного дыма. Какую уж неделю стоят трескучие морозы. Их здесь называют «крещенскими». Столбик термометра не поднимается вы-ше отметки в тридцать восемь градусов. Вторую неделю Тина не выходит из квартиры и тихо, как мышка, сидит в своей норе. Нет ее, и все тут. Старается даже Русановым не попадаться на глаза. Накроет на стол и тенью – в уголочек.
- Мало тебе науки, - снова вздохнула Тина, - нет, опять на рожон лезешь.
В который раз вспомнилось, как, отстояв долгую очередь в магазине, едва тащилась домой. Хотя домом и сейчас назвать это нельзя, правильнее бы сказать – поле битвы. Каждая попытка обрести свой прочный мир лопается, как мыльный пузырь. Радужная мечта обрести тот дом, который хотелось бы, переливалась потускневшими цветами радуги, где-то очень далеко, за пределами возможного. Сорвался с крючка и Константин.
Терпение давно иссякло, появился страх того, что гнев, слоями накопившийся в душе, вы-плеснется и смоет единственную возможность завоевать хотя бы мир Русановых. Она хотела, а потому обязана была добиться желаемого, но не могла.
Потоки бешенства клокотали и грозились вырваться наружу в любой момент. Остановить эти потоки становилось все труднее. Чтобы не сорваться, приходилось уходить в магазины, благо очереди в них были неиссякаемыми. Легко можно было выпустить пары. Жаждущих посканда-лить – прорва.
Как на грех, в тот день очередь была более чем спокойная. На попытки завязать склоку никто не отреагировал. Хуже того – пропустили к прилавку, сделали вид, что все по правилам. Прода-вец не обвесила, товар предложила первосортный. Вот как тут оставаться спокойной. Нервы че-сались под кожей…
Милентина перекинула тяжелые «побирушки» из руки в руку. «Какая разница, обе тяжелые и неудобные, - распаляясь, думала женщина. - Вот уж поистине побирушки. А я сейчас кто? Обыч-ная побирушка – чужой дом и я, служанка. Сумки, обеды, постирушки… Скоро приказывать начнут, а я рта разинуть не могу. Ненавижу… ненавижу… ненавижу…»
Бросила на лавочку ношу и стала ходить кругами, чтобы успокоиться, но нервы, скрученные в жгут злобы, давили за горло, раздирали мышцы рук и ног. Тина начала задыхаться, будто на шею надели петлю и стали затягивать. Рванула шарф так, что верхняя пуговица пальто с треском отлетела.
- Вам плохо? – участливо спросила молоденькая девчонка. – Может «Скорую» вызвать?
- Ах ты, шушера портовая, - обрушилась на нее Милентина, - тебе чего здесь надо? Ты чего за мной по пятам ходишь? Чего высматриваешь? Тебе колбасу украсть хочется? Да я за этой гали-матьей целый день в вонючей толпе отстояла, а ты лапы свои протянула.
Девчонка шарахнулась, как от прокаженной. Проскочила сквер и пустилась бежать, огляды-ваясь на ходу.
Бегство жертвы Милентину не остановило. Растрепанная, с выпученными глазами, она мета-лась по глубоко протоптанной тропинке и продолжала дико орать на всех, кто близко подходил. Прохожие от неожиданного нападения сигали в сугробы, чтобы обогнуть «препятствие», либо поворачивали вспять. На параллельной тропинке собралась толпа зевак, обсуждающих, что де-лать: вызвать милицию или «Скорую».
Выплеснувшись криком и рыком, женщина понемногу успокоилась, поправила мохеровый шарф. Глубоко вздохнула, встряхнулась, подняла сумки и зашагала к остановке автобуса. «Скоро все магазины в городе буду знать лучше, чем рестораны». По дороге читала названия магазинов: «Продовольственный», «Продуктовый», «Молоко»… и снова «Продуктовый». Других названий не придумали. Вот уже третий «Продуктовый», аптека, кафе-терий…»
Ухмыльнулась: «Аптека!» Именно на аптеку она и надеялась.
Это когда Ирина Русанова вернулась из санатория, Милентина случайно наткнулась на вы-писку из больницы. Долго пыталась понять, что же за болезнь такая у хозяйки дома, но тайну скрыл размашистый почерк.
- Пишут, как курица лапой, - пробурчала Милентина и хотела положить бумагу на место, но глаза наткнулись на четкую надпись: «Нельзя!», далее шли названия лекарств.
С того времени у Тины в кармане всегда лежал флакончик с лекарством. Однажды везде сующий свой нос Семушка увидел, как она добавляет в чай матери что-то из флакончика и рас-кричался. Пришлось сказать, что чай готовит для себя, чтобы подлечиться…
…Потрогала карман. От окна заледенел бок.
- Осторожность и терпение, а там все само собой сложится, - пробормотала она, выдувая струйки табачного дыма на улицу.
Глянула вниз. Из подъезда гурьбой вышли старухи, остановились, что-то обсуждая, то и дело глядя на их окна.
Тина дернулась, чтобы ее не увидели, больно ударилась головой о раму форточки. Гнев осле-пил разум.
- Не сидится дома старым дурам. Даже морозище им нипочем. Чего шляются?
Загремела входная дверь. Тина быстро сунула конфету в рот, чтобы от нее не пахло табаком.
- Тиночка, - позвала из прихожей Ирина, - что же вы дома сидите? Сегодня бабушке Фросе девять дней. Весь подъезд на помин собрался.
- Так я ее совсем не знаю. Да и с утра что-то голова сильно болит. Спасу нет.
- Надо было в суд подать на этого водителя. Летают, людей сшибают, а ты его пожалела.
- У него дети маленькие, как они без отца.
- Посадить его бы никто не посадил, а вот прав бы лишили. Всем от этого польза.
- Теперь уже время ушло, что об этом говорить. Может быть, чаю поставить? – Тина снова потрогала флакончик в кармане.
- Спасибо, дорогая, но я сыта. Отдыхай лучше. Все о нас хлопочешь.
- Мне это в радость, хоть легче жить становится. Все-таки кому-то нужна. А ты бы, Ирина, сама полежала. Вон какая бледненькая. Я тебе чаю сготовлю.
- Пожалуй, прилягу. Чаю потом попьем, когда все соберутся. Да и бабушки из подъезда должны сегодня вечером прийти.
Ирина прошла в комнату, ей нездоровилось в последнее время. Вернулась старая, почти за-бытая болезнь.
Тина проводила ее взглядом. По спине потек холодок страха. Снова вспомнился тот день.
…Успокоенная криком и бранью на улице, в благодушном настроении Тина вышла из авто-буса. С удовольствием вдохнула морозный воздух. Тело обрело легкость. Все складывалось хо-рошо. Теперь время и дело техники – остальное решится само собой. Ноша не тянула, казалось, что авоськи легче перышка.
Около подъезда, как всегда, на лавочке сидели старухи. И чего им не смотрится в телевизоры. Нет, вытащатся на улицу, рассядутся и точат лясы с утра до вечера. Как не примерзают к дере-вяшкам.
А впрочем, надо с ними подружиться, ведь теперь жить долго придется в одном подъезде. Вскинула Милентина легко сумки, растянулась в улыбке:
- Здравствуйте! Какой сегодня день замечательный, - начала она.
- Здравствуй, здравствуй, краса, - ответила за всех полноватая бабка в очках.
Остальные сидящие на лавочке аборигенки молча подняли на нее глаза.
- Как здоровье?
- Та, с божией помощью, - опять ответила бабка в очках. – А ты чия же будешь, чей-то мы те-бя ране не видывали?
- Как это не видывали, - удивилась крайняя старуха, - сразу где-то после нояберьских ее Ванька Русанов привез.
- Точно, точно, - встряла в разговор сухонькая бабка, - Ирку увез и тем жа рэйсам эту и при-вез.
Четыре пары глаз уставились на Милентину. Местные прокуроры разглядывали человека и решали про себя: принять чужачку или нет.
- Так я родственница Ивана, - еще шире заулыбалась Милентина.
Она поняла, что совершила глупость. Надо было пройти мимо, и пропади они пропадом. Те-перь же приходилось держать оборону, потому что лавочная прокуратура на многое способна, вплоть до разрушения любых планов. «Ни купить их, ни убить», - промелькнуло в голове.
- Эт кака така родственница? - прищурилась та, что в очках. – Я с ими уже сорок годов у од-ном подъезде живу. Еш-шо ш-шенком мокроносым Ваньку на коленках качала, а про таку родст-венницу не слыхивала.
- Да мы дальние родственники. Я вот тоже о них недавно от матери услышала. Мать мне пе-ред смертью сказала, что есть у нас еще брат в Сибири. Просила навестить. Вот я и приехала по-знакомиться.
- И где жа ты, родственница, проживала? – продолжала любопытствовать очкастая.
- На юге, около моря.
- А имечко то у ентого моря имелося?
- Конечно. Город наш портовый, известный во всем Советском Союзе да и за границей тоже. Его часто по телевизору показывают. У нас даже кино снимали «Три плюс два». Видели, навер-ное. Это комедия. Так вот и я в этом кино снималась. Правда, в массовке.
- Прям в кине?
- Прямо в кино.
- И че тебя показали?
- Конечно. Там, где они ехали по городу. Так вот я сбоку была.
Три старухи наперебой стали вспоминать кинокомедию, споря о том, кто из героев в кого влюбился, и кто о чем говорил. Только их высокая, худощавая товарка молча сидела, опершись о клюку. Казалось, что ее прямая спина вмерзла в воздух. Вот толкни и рассыплется на запасные части вся человеческая конструкция.
У Милентины затекли руки от сумок, но она стояла, не шелохнувшись. Надо было сделать из старух союзниц, тогда и море по колено.
- Ну и че ты, артиска, надолго к нам?
- Не знаю. Может жить здесь останусь, если работу найду.
- Эт пошто с теплого юга, да от кинов – да в наш мороз?
- У меня большое горе. Вся моя семья разбилась на машине, вот я и уехала подальше.
- Бедная, как жа ты таперича?
- Не знаю, - с дрожью в голосе вздохнула Милентина.
- Усю семью потерять – горе неизбывное.
Три старухи сочувствующе закивали головами.
- Фрося, а ты че молчишь-та? Ишь у девки бяда кака.
- Чего тут скажешь? Беда не беда, а на словах и Москву построить можно.
- И чей ты тако говоришь? – возмутилась очкастая.
- Ирка-то что говорит? – спросила Фрося, не обращаясь ни к кому.
- О чем? – быстро, словно оправдываясь, спросила Тина.
Не надо было этого говорить, ведь вопрос был «ни к кому», и получалось, что на воре шапка горит.
Фрося скользнула взглядом по стоящей чужачке, долго посмотрела на подруг, вернула взгляд на Милентину. Словно насквозь прожгла.
- Как о чем? О том, что ты приклеилась к Ивану.
- Так я же его родственница, - оторопела Милентина.
Она не ожидала такого поворота и теперь хотела поскорее уйти, проклиная старых дур.
- Нам за все деяния наши ответ держать придется. В каждом человеке добро и зло поровну рождается, да от нас зависит: кого растить больше. Неслед пускать злобу наружу. Что ответишь, когда призовет тебя... - Фрося многозначительно ткнула пальцем в седое от мороза небо. - Ты, девка, голову не мути. Твоя душа насквозь провиднена.
Не мигая, смотрела в душу старая женщина, слова кидала, словно молоты метала:
- В добрую семью лезешь лезом, а не надо бы. Гляди, как бы тебе за деяния твои да не об-жечься. Гиена не только в сказке да в писании бывает. Ее сами себе люди на земле сотворяют. Побереги себя и будешь знать, что ответить, когда спросят назвать имя и путь твой.
Старуха отвернулась и прикрыла глаза.
- Что вы, бабушка, такое говорите? Еще могилы моих детей не остыли…– возмутилась Ми-лентина и осеклась.
Фрося повернула голову, подняла веки, глянула на молодую женщину, и той показалось, что старуха вошла в душу, прошлась по всем закоулкам, прочитала мысли.
- Вмешаться не можем, а посоветовать во власти, - проскрипела она.
Тина вздрогнула, кожа покрылась испариной страха. «Фу, ты, гадина, напугала, - подумала она, - ничего она не знает, ничего не может». Встряхнулась, будто от воспоминаний, улыбнулась старухам на лавочке:
- Пойду я, пожалуй, обед готовить надо, да Ирине лекарство принимать пора.
Мельком скользнула взглядом по Фросе. Та понимающе осуждала, подергивала в гневе кра-ешком губ и, не мигая, глядела на чужачку, пронизывая ее, будто рентгеном.
- Пожалей себя. Не греши больше… - прошелестела старуха, стерла взгляд с женщины, слов-но забыла о ней.
Милентина показалось, что это ее стерла Фрося с лица земли. По телу пробежались мерзкие мурашки, как у нашкодившей школьницы, перед неизбежностью расплаты.
Рывком открыла дверь в подъезд, простучала каблуками и тихонько вернулась. На лавочке разговор продолжался.
- Эт ты, Фрося, ее дельно поддела. Откуль взялась на Ванькину шею ента родственница? Как с неба свалилася.
- Ниче не с неба. Он ее сам привез, совсем голую.
- Ет как голую? Прям в чем мать родила штоль?
- Не-е. На ее накинуто было кой че, но не по зиме. Дашка моя сказывала, что выфрантилась энта в плащик, на ногах танкетки.
- Можа она с цирка?
- С цирка не с цирка, а баба зловредная, - послышался скрипучий голос Фроси.
- Эт так, эт так, - затакала очкастая, - Ирка-то в жисть не была хворая. Завсегда така жива, та-ка приветлива. А как ента вертихвостка объявилась, с больничного не вылазиват.
- Ирка в девках была хорошая и когда детев родила. Добрая жинка у Ваньки.
- Так у ее и родители были хорошия.
- Разве у Ваньки плохи?
- Тожа скажешь. Мы с евойной матерью всю жисть на заводе отработали. Слова дурнова меж нами не было, сами знаете. И туда, и обратно ходили, а как транвай пустили, так и ездили вме-стях.
Снова послышался скрипучий голос.
- Чего же этот ваш Ванька дурной такой? Такую змеищу в дом привез да пригрел?
- Ты, Фрося, можа не правая. Можа она, эта девка, и впрямь сродственница.
- Вот с таких «можа» все и начинается. Вместо того, чтобы выкинуть, боимся всего: «Можа, а не можа»… Тьфу на вас добрых сильно. Не могу с вами сидеть.
Милентина со всех ног кинулась наверх, запыхавшись, влетела на третий этаж. Ключ никак не хотел входить в скважину. По лестнице слышались шаркающие шаги.
- Старая гадюка, - подумала Тина, прислушалась, в подъезде никого больше не было слышно.
Тихо поставила сумки, на цыпочках стала спускаться вниз. На повороте выпрямилась, не-ожиданно возникнув перед старухой. Та медленно подняла голову, посмотрела, будто перед ней было пустое пространство, и усмехнулась: «Гореть тебе, девка, огнем. Не спасешься».
Милентина ногой поддела основание клюки, дернула на себя и легонько ткнула в сухонькое плечо. Потеряв равновесие, соседка кувыркнулась по лестнице...
Минут через тридцать, когда Тина разложила все из сумок по местам, отрапортовала хозяе-вам, что и почем купила и какие очереди отстояла, в квартиру ворвался гулявший на улице Се-мушка.
- Мама, папа, там баба Фрося упала с лестницы. Лежит и хрипит. У нее из головы кровь те-чет.
Фрося прожила еще три дня. Тина так и не узнала, приходила она в сознание или померла, так никому ничего не поведав. Страх сковывал тело. Вначале хотела уехать. Но куда? Дома ее, скорее всего, ищут за Сонечку…
Подумалось про сытную станцию «Завалиха», но к кому? К пасечнику! Ей вдруг пригрези-лось, что, разговаривая, мужик смотрел на нее с нескрываемой любовью. В мыслях Тина уже представляла, как приедет, как кинется ему на шею. Однажды все это ей привиделось во сне. Но как только она вышла из вагона, сапоги вдруг поехали по асфальту, как по льду. Тина упала и растянулась во весь рост прямо у ног тщедушного, бородатого мужичка с топором в руках. Он наклонился над ней, ощерился во весь рот и спросил: «Что, Валя-краля, медку захотелось? А он не всегда сладкай». Проснулась в ледяном поту, сглотнула горькую и жгучую, как красный пе-рец, слюну.
Мир должен быть таким большим, а он оказался крохотным, и в нем не было места, где ее, Милентину Петровну, ждали бы, где ей были бы рады.
Вот и стала Тина маленькой, тихой тенью. Через форточку старалась услышать все, о чем го-ворят старухи на лавочке. А они бывали там редко, потому что наступившие морозы разогнали всех по теплым квартирам. Перед Ириной и Иваном прикидывалась больной, и, пока кто-то из Русановых бывал дома, лежала на диване, укрывшись одеялом с головой.
Что против силы есть?
Сна не было. Закрывала глаза, и в голове начинали мельтешить черные и ослепительно белые всплески. Они ломали пространство сна, разрывали мысли и не позволяли сосредоточиться. По-пытка полежать с открытыми глазами не привела к успеху.
На гладкой полировке мебели лежали ленивые лунные тени. Они спали, сладко вытягиваясь в уютной тишине квартиры. «Словно кто спички вставил в глаза», - проворчала Милентина и легла на спину. Пусто посмотрела сквозь оконное стекло на мерцающие звезды. Где-то там под звез-дами слышалось мерное гудение большого завода, в него вклинилось громыхание запоздалого трамвая…
С некоторых пор этот завод стал притягивать мысли. Он, как гигантская сколопендра, растя-нулся на окраине города и гудел... гудел надсадно, надрывно… Днем из окна были хорошо вид-ны его трубы, изрыгающие табуны грязно-серых облаков. Горбушки облаков четко прорисовы-вались на фоне неба. Они соединялись в гирлянды и плыли дальше на восток, туда, где по всему чувствовалось, было еще холоднее, чем в этой Сибири…
Женщина прерывисто вздохнула.
Где-то перед Новым годом она услышала, как Ирина шепталась с Иваном: «Вань, поговори у себя, может примут Тину на работу?» Иван немного помолчал, потом еле слышно проговорил: «Так у нее даже прописки нет». «Объясни, что у человека трагедия. А потом сделаем запрос к ней на родину, и будет прописка. А там, глядишь, и общежитие выхлопочешь. Не век же ей щи нам варить. Да и дети спокойнее будут».
Работа в цехе с утра до вечера. Голые, облезлые стены общежития. Но страшнее всего был «запрос на родину». Бежать, чтобы поймали? Это не входило в милентинины планы, надо было как-то форсировать события. Но как? Как удержаться в семье? Как стать хозяйкой, а не прислу-гой? Все попытки завоевать мир Русановых разбивались в прах. Под ногами вечно путался Се-мушка, он срывал лучшие из планов…
Женщина снова вздохнула, повернулась на бок, до боли крепко зажмурила глаза. Черные и белые стрелы в глазах рассыпались на мелкие искры, сквозь них прорвались тяжелые мысли и воспоминания...