Он содрогнулся, вспоминая, как вчера открыл холодильник и увидел бесцветные продукты. Они вроде как имели цвет с виду, Вольтер даже мог бы с некоторой точностью назвать оттенок, но... Что-то в еде неуловимо поменялось, перестав делать ее привлекательной и аппетитной. Любимые котлеты в собранном мамой «тормозке» казались серыми даже на вкус. Серое молоко через пару минут было превращено в серый кофе, который был наполовину выпит, наполовину вылит в раковину. Раковина была серой уже два года; личная кружка со скандинавским орнаментом, подаренная сестрой, – примерно два месяца.
Не серыми оставались только близкие люди... Пока что. Впрочем, сам Вольтер уже посерел от ног до головы – а «цветное и ч/б нужно стирать отдельно».
Вот он себя сегодня и постирает. Так постирает, что сотрет окончательно.
– Вольтер, сосредоточьтесь! – возвысил голос Зиновий, ради спасения клиента даже вставший на ноги.
Особой разницы, правда, заметно не было: тумбочкообразный «шаман среди йогов», сверкая залысинами, вырос в стоячем положении всего сантиметра на два.
– Вы же понимаете, что, если не избавиться от импов, у вас пойдет влияние на всю жизнь! Неизлечимые болезни, проблемы в отношениях, финансовые неурядицы вплоть до лишения всего имущества... Вы что, хотите стать каким-нибудь бомжом?
– Не очень. Они несчастные люди, – пожал плечами Вольтер.
Чародей махнул рукой и достал из-за пазухи ловец снов.
– Ручная работа тибетских шаманов, – гордо сообщил он, старательно не замечая торчащую сбоку этикетку. – Сейчас я приманю некоторых имеющихся бесов, но на седьмой день обязательно появятся еще! Если не прийти снова, они просто загрызут вашу карму и пропустят через мясорубку дьявольской сансары! Итак, начинаю читать мантру! Ом...
Пялясь на пластиковую бусину в центре ловца снов, Вольтер тоскливо подумал, что даже у жуликоватого экстрасенса, к которому он ходит по совету суеверных друзей, получаются выражения куда лучшие, чем у него. «Мясорубка дьявольской сансары»... Он бы до такого не додумался.
Хорошо, что вся эта дрянь сегодня закончится. Больше не нужно будет притворяться писателем, хорошим сыном, понимающим братом и другом... Ничего больше не будет становиться серым из-за него, Вольтера Шайнверта, бездарного и не способного «перестать грустить».
Узнать бы только перед концом ответ на один дурацкий, но очень важный вопрос...
– Зиновий Борисыч, – подал голос Вольтер, когда пришло время оплачивать жизненно необходимые услуги шамана. – Подскажите, как специалист по сверхъестественному. А драконы существуют?
– Драконы – всенепременно! – авторитетно заявил экстрасенс, складывая деньги в аккуратную стопочку. – Так зовутся демонические правители импов! Они насылают их на беззащитных людей, в результате чего только сильнейшие, дипломированные белые маги могут избавить людей от страданий... Следующий, пожалуйста!
– Сам ты имп, шаман недоколдованный, – проворчал Вольтер, выныривая из закутка и косясь на часы.
До назначенного времени оставалось сорок семь минут. Зайти в магазин и купить сигарет? Даже в этом смысла нет, а на большее времени не хватит. Не успел завести собаку, не женился, не съездил на Байкал, даже ни разу не играл в компьютерные игры...
Все это и не нужно. Все это рано или поздно станет серым, как и он сам.
Единственный серый человек на планете. Как иронично, Вольтер. Ты писал свои несчастные «Записки людей и драконов» о человечности, хотел завершить их мыслью о том, что человек – это не вид и не образ жизни, а состояние души. Это состояние, как ты писал, имеет свойство меняться; значит, люди на протяжении жизни бывают и людьми, и зверьми, и совершенно удивительными сверхъестественными существами.
Собачья преданность, лисья хитрость, совиная мудрость. Частичка русалочьей магии – в пловце, преодолевающем границы своих возможностей. Гены великанов – в отце, который удерживает на весу машину, чтобы его ребенок успел отползти в сторону. Память драконов – в творцах, чей огонь выплескивается на холст, становится музыкой, рождает стихи.
В тебе ничего этого нет, Вольтер Шайнверт. Ты серый человек. Ты не можешь быть никем другим – значит, лучше тебе вовсе не быть.
Только в последнем полете ты почувствуешь себя живым.
А потом полет превратится в падение.
* * *
Что еще можно сказать о Вольтере Шайнверте, если не считать его творческой философии и «серости», которая в психиатрии зовется рекуррентной депрессией? Он был обычный молодой писатель, каких на свете много. Предки иммигрировали откуда-то из Германии; отец – ландшафтный архитектор, мать – филолог и преподаватель. Старшую сестру Урсулу родители взяли из детского дома, сейчас она стала авиаконструктором и вышла замуж за строителя. Все живут в любви и согласии, проводят семейные праздники и вместе ездят сажать картошку. Разве у таких людей все может быть иначе?
Наверное, может быть. По крайней мере, Вольтер был в этом почти убежден. Он довольно часто смотрел в окно, под которым по вечерам жгли костры бездомные люди. Сказать честно, Шайнверт немного их побаивался: выбрасывать мусор подходил, например, только убедившись, что бомжей нет рядом. В целом Вольтер им, конечно, сочувствовал, но подходить и спрашивать, не нужна ли помощь, было как-то неловко. Пошлют еще на три веселые буквы или врежут по интеллигентной морде... Вот если бы кто объяснил, как и им помочь, и себе не навредить!
Один раз, в возрасте семнадцати лет, у него даже получилось: мужик просил у магазина денег на еду. Пару минут тогдашний студент-журналист шевелил извилинами, а потом просиял и сам купил бомжу то, что он просил. Как же потом тот благодарил его, уплетая десятирублевый хлеб...
Вольтер после этого от возвышенных чувств даже написал стихотворение. Все по заветам классиков – с рифмами, ритмом и даже библейской отсылкой:
«Наш грязен лик, но пламенны сердца,
Так нашу не обманывайте веру:
Пусть будет хоть скамейка у крыльца
Для пасынков бродяги Агасфера...»
Его учительница литературы, Зилмат Алиевна, которой он прочитал это стихотворение на встрече выпускников, похвалила Вольтера, хотя и указала на пару небольших огрехов. «Наш лик – нашу веру», слово «грязен» для возвышенного тона не слишком-то уместно... Все по делу, все так, как она и говорила на дополнительных занятиях. Всего два года у нее довелось про-учиться, а помнится все, будто было вчера. «У вас храбрые мысли мечтателя, Вольтер Рагн-вальдович»...
Жаль, что стать волонтером у него не хватило храбрости. Наверное, они и бездомным тоже помогают... А так все, что он может сделать для людей, – писать умеренно красивые слова.
Что же, кто-то должен заниматься и таким.
Должен был.
* * *
Уже на подходе к подъезду Вольтер выключил телефон и вытащил из него сим-карту. Толик, сосед из двадцать пятой, приходит домой примерно в восемь; у него на двери можно будет оставить вежливую просьбу «передать родителям записку» и «позвонить в полицию, если этого еще никто не сделал». При мысли о родителях внутри парня заворочалась глухая тоска – но тут же опала, когда мимо, весело хлюпая изгвазданными в слякоти сапогами, пробежал серый мальчишка.
Нет уж, ни шагу назад. Сам виноват, что не можешь жизни радоваться и все проблемы отпустить. Поплачь еще... Тоже мне, мужчина...
Около подъезда, на кое-как покрашенной кривой лавочке, сидели трое. Вольтер поневоле поморщился: спиртом и мочой от них разило за тридцать шагов. Две женщины, один мужчина; одна даже одета поприличнее, а туда же... Жалко их, но лучше бы скорее пройти мимо.
Краем глаза он заметил, что в подъезд заходит еще кто-то, и ускорил шаг, надеясь придержать дверь.
– Слышь-ка, парень, – подал голос бомж со скамейки, почесывая бороду.
Вольтер оглянулся в тщетной надежде, что зовут не его, но поблизости никаких больше парней не наблюдалось. Для очистки совести он приблизился на шаг и быстро буркнул:
– Сигарет нет, если что, денег тоже. Я спешу, спросите кого другого.
– Не-э, милок. Про то, че там с профессором Арсеньевым дальше было, нам, кроме тебя, никто не скажет! – Бородач усмехнулся и кашлянул в кулак.
До Вольтера дошло, когда он уже тянулся к ручке двери.
– Откуда вы... Вы что, из издательства?! – в ужасе осведомился он, торопливо вспоминая, куда именно успел отправить ту отвратительную первую рукопись.
Девушка в голубом прыснула от смеха так, что у нее запотели очки.
– Ага, ять, «Бомж-пресс»! Офис ажно у тебя под окном! – заржал мужик, а молчавшая до этого дама с улыбкой поднялась, подошла и протянула руку:
– Рада вас... тебя видеть, Вольтер! Мы тут к тебе в гости пришли... Прости уж, что в таком виде.
– Зилмат Алиевна... – ошарашенно пробормотал Шайнверт, привычно заключая хрупкую учительницу в объятия. – Что случилось? Вам нужна помощь?! Что я могу... Как же это вы...
– Вольтер, мы тебе помочь пришли. – Зилмат мягко, но уверенно отстранила бывшего ученика и заглянула ему в глаза: – Не нужно этого делать. Пожалуйста. Ты ведь талантливый мальчик, я не просто так это говорила.
– Откуда вы знаете? Вы... Бездомные читали мой недописанный роман? – Вольтер нервно хихикнул. – Какая же абсурдная ситуация, господи ты ж боже мой! Практически сюжет для желтой газетенки... Простите, Зилмат Алиевна, но я так больше не могу. Вокруг меня все становится серым... Да и вам нравится моя писанина только по старой памяти!
– Ага, мне-то тоже, я ж тебя с детства помню, – язвительно отозвался старый бомж со скамьи. – Так и вспоминаю: сидит Вольтерка под столом и пишет про большой облом... Я технарь – и то твои рассуждения послушал с интересом. Даже сам задумался над твоею философской закавыкой! А чтобы старый злой дед Мятлик задумался над таким – это талант надо иметь.
– Это еще ничего не значит... Все равно я... Вы вот думаете, что мы похожи, а я вас даже боюсь немного! – краснея, выпалил Вольтер.
Мятлик пожал плечами:
– Ну и что с того? Я вон тоже всю молодость душевнобольных боялся, кругами обходил. А им, оказывается, помощь нужна! Дарьевгеньна говорит, мол, это поломка какая-то в мозгу, ее починить можно. Да она сейчас сама тебе и расскажет.
Дарья поправила очки, поднялась и встала рядом с обескураженным Вольтером. От нее не пахло ни водкой, ни бездомной жизнью; парень скосил глаза и увидел в дециметре от своей щеки бейджик с надписью: «Волонтер».
– Вольтер, эти ребята, – она так выделила слово «ребята», будто Зилмат и Мятлик вовсе не годились ей в дедушки-бабушки, – они правда не хотят, чтобы ты погиб. Я просто им помогаю, потому что знаю, что с тобой происходит. Со мной тоже такое было, и это не просто грусть. Это называется депрессия, ее можно контролировать. Тогда все обретет краски снова, я тебе обещаю. Пойдем лечиться?
Вольтер нерешительно улыбнулся и вдруг сощурился, не веря сам себе.
У Дарьи были зеленые глаза. И ярко-голубая куртка.
Серого в ней не было совсем.
* * *
В кармане Даши зазвонил телефон, надрывно зудя песней какого-то иностранного поп-исполнителя. Зилмат и Мятлик о чем-то тихо переговаривались; Вольтер ходил туда-сюда, пытаясь согреться. Он вовсе не спешил отправляться в квартиру, откуда он должен был... даже думать об этом теперь не хотелось.
Дарья с усталым вздохом приняла звонок:
– Привет, Белка. Да, в фойе должен сидеть, я ему дошик заварила... Куда ушел?! – Девушка стремительно побледнела и с растущим отчаянием в глазах взглянула на бездомных. – В смысле... Какая еще записка?! Господи...
– Люби всех нас, Господи, тихо... – фальшиво и нервно запел парень откуда-то с четвертого этажа.
Вольтер запрокинул голову и увидел, что в оконном проеме, нелепо согнувшись, стоит молодой мужчина в синей куртке. Небо стремительно темнело; Шайнверт взглянул на часы. Время подходило к половине пятого.
– Тема, слезай!
– Артем Валерьев, живо уйдите оттуда!
– Ять, а ну, сдристнул с подоконника!!
Парень молчал, отчетливо хлюпая носом. Даже с земли было видно, как его трясло: Валерка кое-как держался побелевшими пальцами за оконную раму. Его нестриженые локоны торчали из-под капюшона как травинки, бросая тонкие тени на лицо.
Тяжело вдыхая холодный воздух и перекрикивая панические вопли снизу, Валерьев истерически закричал:
– Простите! Простите меня! Из-за меня вы все могли, блин, в дерьме по уши оказаться, потому что я поломанный! Правильно деда Макс, блин, говорил: мне то грустно, то весело... И я никак, никак не могу перестать быть таким неправильным! – Теперь Валерьев не истерил, а всхлипывал, покачиваясь туда-сюда, и орал, казалось, все, что в голову взбредет: – Я не человек никакой, блин! Был мелким, так рисовал самолеты... Я хотел быть, блин, самолетом сам! Он может куда угодно полететь, а воспиталка все говорила, что, если я и полечу, только на дно общества, блин! Вот и долетел... Торчок, блин, конченый! Наркоша хренов! Ворье, тварь, гадюка! Щас и полечу, блин, окончательно!
Носки грязных, изодранных ботинок опасно накренились вниз. Толпа, которая как-то сама собой собралась у подъезда (Вольтер даже не заметил, когда это произошло), охнула...
– Артем, выслушай меня! – Даша повысила голос, закинув растрепанный хвост волос за спину, и сделала из ладоней маленький рупор. – Я знаю, почему ты то грустный, то веселый! Я обещаю – слышишь меня, Артем? – обещаю, что мы сможем вылечить это без всяких... преступлений! Только помни, пожалуйста, что ты сам – не самолет! Ты не можешь полететь!
– Я должен попробовать, Дашка!.. Я ж... Блин, я по-другому и не могу уже! Прости, блин, Дашка, я в курсе, что ты хотела как лучше!
– Эй! Ты меня не знаешь, но я сам сегодня хотел прыгнуть оттуда же! – Шайнверт с удивлением услышал свой собственный голос. – Ты еще все можешь исправить, я тебе помогу! Только... Только скажи как!
Да ты даже себе помочь не можешь, шевельнулось серое в груди. Шевельнулось – и смирно затихло. Я должен хотя бы попытаться.
– Артем, пожалуйста, слезь оттуда! Я не хочу, чтобы ты стал новой жертвой моего недосмотра! Я и так... – Зилмат Алиевна опустила голову и с явным трудом закончила: – Я уже не спасла одного человека, считая его боль недостойной слабостью! Не смей считать это слабостью и ты! Это беда, а не вина, спускайся к нам!
Парень помотал головой и тяжело задышал, прикрыв глаза и занося ногу над пустотой. Зилмат опустилась на колени и горько, взахлеб разрыдалась.
– От ты, етишкин крот... Слышь, че скажу, Валерка! – внезапно подал голос Мятлик, до этого сердито пинавший пустую пивную банку. – Я тоже ведь наркоша, слышишь?! Я и сам этой дрянью по молодости баловался, потому и озлился так на тебя, дурня! Я сам, сам я старый дурак и все равно человек! И ты человек, паря, с дурнотой, косяками, но человек же! Слазь, хорош тебе дурить! Слазь, человече!
Артем замолчал и пошатнулся. Повисла тишина; в ней Вольтер прекрасно слышал, о чем думал наркоман, бомж, детдомовец Валера.
Он думал о том, кем быть лучше – самолетом, летающим в небе и касающимся крылом облаков, или человеком, у которого могут отобрать детство, отобрать дом, отобрать человечность.
Наверное, все-таки...
Эпилог
Неделю спустя
В однушке Вольтера с самого утра было тихо – даже часы не тикали, потому что иногда они бесили писателя в моменты вдохновения и он их останавливал.
Потом зазвенели серебристые ключи, зашуршали прозрачные пакеты, защелкали бежевые выключатели, закипел желтый чайник, зашелестела салатово-зеленая пачка с печеньем. Квартира обрела звуки и цвета.
– Ну, так что там с ним?
Вольтер поежился, натягивая рукава свитера на ладони, и обнял импровизированными варежками кружку. Кружка была теплая и цветная – с оливковыми, охровыми, оранжевыми узорами.
Даша пожала плечами, глотая чай:
– Я, кажется, говорила уже. Биполярное аффективное расстройство. Раньше его называли маниакально-депрессивным психозом, но все, конечно, стали думать, что это что-то про маньяков. – Девушка печально улыбнулась. – Валерьев и наркотики-то стал принимать, потому что началась депрессивная фаза. Ну и натворил дел, конечно... Сидит в диспансере. Будем добиваться лечения вместо тюремного срока, шансы высокие, у нас юрист хороший, а парень в аффекте был. Ну, пока он, по крайней мере, в тепле, кушает хорошо, самолетики собирает. Литий помогает... Ты-то, кстати, пьешь свои антидепрессанты?
– Глотаю я твои синие таблетки, – вздохнул Вольтер. – И терапевт у меня хороший. Хотя лично я бы предпочел, чтобы меня лечила Дарья Симонова. Говорят, очень многообещающая молодая специалистка. – Лукаво улыбнувшись, парень погладил Дашку по щеке.
Та отмахнулась, дожевывая пирожок с капус-той:
– Извини, но ходить на свидания с пациентом неэтично. К тому же я недоучка. Лучше я тебя дома поддерживать буду, ладно?
– Куда деваться, – философски покачал головой писатель. – Жалко Артема. Не знаю, повезет ли ему, как повезло мне. У него ситуация куда запущеннее. Если парня все-таки отправят в тюрьму...
– Мы же с тобой не в сказке, где все в конце мгновенно начинают жить «долго и счастливо», – пожала плечами Дарья.
Ее зеленые глаза при словах Вольтера было потускнели, но тут же наполнились решимостью.
– Что будет, то будет. Решим проблемы по мере их поступления.
– Мудрые слова. Заберу-ка я их в свою новую книжку. – Парень ехидно подмигнул, но взгляд Даши оставался задумчивым. – А что остальные?
– А, точно! – Дашка мгновенно оживилась и даже сделала пару глотков из кружки. – К Зилмат Алиевне вчера, прикинь, сын приходил с женой и внуком. На колени при всех вставал... Наша тетя Зиля, конечно, его вроде как отбрила, но ты бы видел, как она на внучонка смотрела! Думаю, помирятся они. Я ему сказала, чтобы потом еще раз зашел. А уж невестка как плакала! Говорила, что не знала про мужа Зилмат, иначе бы язык не повернулся так сказать – хотя я не в курсе, что она там наболтала. Правда раскаивается девчонка, видно. Она даже уходить не хотела...
– А что дед Мятлик?
– Максим Олегыч-то? Да как-то... У нас вот лужайка не обработана, унитаз в подсобке сломался... Еще у нас тетя одна затеяла цветы продавать, а все деньги с продаж в «Койку» отдавать, так он, представляешь, тоже этим делом увлекся! Говорит, мол, первые три букета подарит мне, Зилмат Алиевне и какой-то Кате из супермаркета. Он, когда руками что-то делает, прямо оживает...
Даша осеклась на полуслове и взглянула на разбитый, но работающий экран смартфона:
– Ешкин кот! Воль, мне бежать пора, сегодня пару поставили по клинической. А мне до нее еще кое-где галочки надо поставить... Тебя на субботней раздаче листовок ждать?
– Если допишу репортаж и добью главу «Арсеньева», то еще суп приду разливать, – кивнул Вольтер, допивая чай, и потянулся вверх, чтобы открыть окно – к счастью, для вполне обыкновенного проветривания.
Даша молча наматывала на шею шарф и натягивала смешную ушастую шапочку с помпонами.
Каждый думал о своем. И оба – может быть, совсем чуть-чуть – думали о троих бездомных, благодаря которым их свела судьба.
Наверное, одна из них сейчас смотрит на фотографию сына и вспоминает его телефон – чтобы как бы невзначай позвонить, «ошибиться номером» и милостиво ответить на второй звонок.
Другой, матюгаясь, кладет удобрение в горшок («Это, ять, кашпо!») и прикидывает, где бы найти тетрадку для новых конспектов по ландшафтному дизайну. В конце концов, много нового за эти годы появилось, старые записи неактуальны... Да и нет их больше.
А третий собирает маленький картонный вертолетик в комнате отдыха ПНД, с удивлением чувствуя себя... нормально. Не слишком, до безумия, хорошо и не ужасно. Просто нормально. Долго это, конечно, не продлится, лечение пока идет всего неделю, может вернуться ломка, мания, депрессия, но...
Но все же три человека почувствовали себя на своем месте.
И будем надеяться, все они смогут принять свою человечность заново.
– Слушай, Воль, я все хотела спросить, – задумчиво протянула Даша, застегивая куртку посреди крохотной кухоньки. – Откуда ты все-таки взял идею этого дракона Арсеньева? Почему именно конфликт «люди-нелюди»? Я так поняла, что это метафора национализма... Это о том, что человек сам решает, чем и кем он должен быть, верно? Простая метафора?
– Да, конечно. Почти так, – тихо улыбнулся Вольтер.
И Даше показалось, что его глаза в свете заходящего солнца наполняются живым драконьим огнем.
Кемерово, август-сентябрь 2021 г
Не серыми оставались только близкие люди... Пока что. Впрочем, сам Вольтер уже посерел от ног до головы – а «цветное и ч/б нужно стирать отдельно».
Вот он себя сегодня и постирает. Так постирает, что сотрет окончательно.
– Вольтер, сосредоточьтесь! – возвысил голос Зиновий, ради спасения клиента даже вставший на ноги.
Особой разницы, правда, заметно не было: тумбочкообразный «шаман среди йогов», сверкая залысинами, вырос в стоячем положении всего сантиметра на два.
– Вы же понимаете, что, если не избавиться от импов, у вас пойдет влияние на всю жизнь! Неизлечимые болезни, проблемы в отношениях, финансовые неурядицы вплоть до лишения всего имущества... Вы что, хотите стать каким-нибудь бомжом?
– Не очень. Они несчастные люди, – пожал плечами Вольтер.
Чародей махнул рукой и достал из-за пазухи ловец снов.
– Ручная работа тибетских шаманов, – гордо сообщил он, старательно не замечая торчащую сбоку этикетку. – Сейчас я приманю некоторых имеющихся бесов, но на седьмой день обязательно появятся еще! Если не прийти снова, они просто загрызут вашу карму и пропустят через мясорубку дьявольской сансары! Итак, начинаю читать мантру! Ом...
Пялясь на пластиковую бусину в центре ловца снов, Вольтер тоскливо подумал, что даже у жуликоватого экстрасенса, к которому он ходит по совету суеверных друзей, получаются выражения куда лучшие, чем у него. «Мясорубка дьявольской сансары»... Он бы до такого не додумался.
Хорошо, что вся эта дрянь сегодня закончится. Больше не нужно будет притворяться писателем, хорошим сыном, понимающим братом и другом... Ничего больше не будет становиться серым из-за него, Вольтера Шайнверта, бездарного и не способного «перестать грустить».
Узнать бы только перед концом ответ на один дурацкий, но очень важный вопрос...
– Зиновий Борисыч, – подал голос Вольтер, когда пришло время оплачивать жизненно необходимые услуги шамана. – Подскажите, как специалист по сверхъестественному. А драконы существуют?
– Драконы – всенепременно! – авторитетно заявил экстрасенс, складывая деньги в аккуратную стопочку. – Так зовутся демонические правители импов! Они насылают их на беззащитных людей, в результате чего только сильнейшие, дипломированные белые маги могут избавить людей от страданий... Следующий, пожалуйста!
– Сам ты имп, шаман недоколдованный, – проворчал Вольтер, выныривая из закутка и косясь на часы.
До назначенного времени оставалось сорок семь минут. Зайти в магазин и купить сигарет? Даже в этом смысла нет, а на большее времени не хватит. Не успел завести собаку, не женился, не съездил на Байкал, даже ни разу не играл в компьютерные игры...
Все это и не нужно. Все это рано или поздно станет серым, как и он сам.
Единственный серый человек на планете. Как иронично, Вольтер. Ты писал свои несчастные «Записки людей и драконов» о человечности, хотел завершить их мыслью о том, что человек – это не вид и не образ жизни, а состояние души. Это состояние, как ты писал, имеет свойство меняться; значит, люди на протяжении жизни бывают и людьми, и зверьми, и совершенно удивительными сверхъестественными существами.
Собачья преданность, лисья хитрость, совиная мудрость. Частичка русалочьей магии – в пловце, преодолевающем границы своих возможностей. Гены великанов – в отце, который удерживает на весу машину, чтобы его ребенок успел отползти в сторону. Память драконов – в творцах, чей огонь выплескивается на холст, становится музыкой, рождает стихи.
В тебе ничего этого нет, Вольтер Шайнверт. Ты серый человек. Ты не можешь быть никем другим – значит, лучше тебе вовсе не быть.
Только в последнем полете ты почувствуешь себя живым.
А потом полет превратится в падение.
* * *
Что еще можно сказать о Вольтере Шайнверте, если не считать его творческой философии и «серости», которая в психиатрии зовется рекуррентной депрессией? Он был обычный молодой писатель, каких на свете много. Предки иммигрировали откуда-то из Германии; отец – ландшафтный архитектор, мать – филолог и преподаватель. Старшую сестру Урсулу родители взяли из детского дома, сейчас она стала авиаконструктором и вышла замуж за строителя. Все живут в любви и согласии, проводят семейные праздники и вместе ездят сажать картошку. Разве у таких людей все может быть иначе?
Наверное, может быть. По крайней мере, Вольтер был в этом почти убежден. Он довольно часто смотрел в окно, под которым по вечерам жгли костры бездомные люди. Сказать честно, Шайнверт немного их побаивался: выбрасывать мусор подходил, например, только убедившись, что бомжей нет рядом. В целом Вольтер им, конечно, сочувствовал, но подходить и спрашивать, не нужна ли помощь, было как-то неловко. Пошлют еще на три веселые буквы или врежут по интеллигентной морде... Вот если бы кто объяснил, как и им помочь, и себе не навредить!
Один раз, в возрасте семнадцати лет, у него даже получилось: мужик просил у магазина денег на еду. Пару минут тогдашний студент-журналист шевелил извилинами, а потом просиял и сам купил бомжу то, что он просил. Как же потом тот благодарил его, уплетая десятирублевый хлеб...
Вольтер после этого от возвышенных чувств даже написал стихотворение. Все по заветам классиков – с рифмами, ритмом и даже библейской отсылкой:
«Наш грязен лик, но пламенны сердца,
Так нашу не обманывайте веру:
Пусть будет хоть скамейка у крыльца
Для пасынков бродяги Агасфера...»
Его учительница литературы, Зилмат Алиевна, которой он прочитал это стихотворение на встрече выпускников, похвалила Вольтера, хотя и указала на пару небольших огрехов. «Наш лик – нашу веру», слово «грязен» для возвышенного тона не слишком-то уместно... Все по делу, все так, как она и говорила на дополнительных занятиях. Всего два года у нее довелось про-учиться, а помнится все, будто было вчера. «У вас храбрые мысли мечтателя, Вольтер Рагн-вальдович»...
Жаль, что стать волонтером у него не хватило храбрости. Наверное, они и бездомным тоже помогают... А так все, что он может сделать для людей, – писать умеренно красивые слова.
Что же, кто-то должен заниматься и таким.
Должен был.
* * *
Уже на подходе к подъезду Вольтер выключил телефон и вытащил из него сим-карту. Толик, сосед из двадцать пятой, приходит домой примерно в восемь; у него на двери можно будет оставить вежливую просьбу «передать родителям записку» и «позвонить в полицию, если этого еще никто не сделал». При мысли о родителях внутри парня заворочалась глухая тоска – но тут же опала, когда мимо, весело хлюпая изгвазданными в слякоти сапогами, пробежал серый мальчишка.
Нет уж, ни шагу назад. Сам виноват, что не можешь жизни радоваться и все проблемы отпустить. Поплачь еще... Тоже мне, мужчина...
Около подъезда, на кое-как покрашенной кривой лавочке, сидели трое. Вольтер поневоле поморщился: спиртом и мочой от них разило за тридцать шагов. Две женщины, один мужчина; одна даже одета поприличнее, а туда же... Жалко их, но лучше бы скорее пройти мимо.
Краем глаза он заметил, что в подъезд заходит еще кто-то, и ускорил шаг, надеясь придержать дверь.
– Слышь-ка, парень, – подал голос бомж со скамейки, почесывая бороду.
Вольтер оглянулся в тщетной надежде, что зовут не его, но поблизости никаких больше парней не наблюдалось. Для очистки совести он приблизился на шаг и быстро буркнул:
– Сигарет нет, если что, денег тоже. Я спешу, спросите кого другого.
– Не-э, милок. Про то, че там с профессором Арсеньевым дальше было, нам, кроме тебя, никто не скажет! – Бородач усмехнулся и кашлянул в кулак.
До Вольтера дошло, когда он уже тянулся к ручке двери.
– Откуда вы... Вы что, из издательства?! – в ужасе осведомился он, торопливо вспоминая, куда именно успел отправить ту отвратительную первую рукопись.
Девушка в голубом прыснула от смеха так, что у нее запотели очки.
– Ага, ять, «Бомж-пресс»! Офис ажно у тебя под окном! – заржал мужик, а молчавшая до этого дама с улыбкой поднялась, подошла и протянула руку:
– Рада вас... тебя видеть, Вольтер! Мы тут к тебе в гости пришли... Прости уж, что в таком виде.
– Зилмат Алиевна... – ошарашенно пробормотал Шайнверт, привычно заключая хрупкую учительницу в объятия. – Что случилось? Вам нужна помощь?! Что я могу... Как же это вы...
– Вольтер, мы тебе помочь пришли. – Зилмат мягко, но уверенно отстранила бывшего ученика и заглянула ему в глаза: – Не нужно этого делать. Пожалуйста. Ты ведь талантливый мальчик, я не просто так это говорила.
– Откуда вы знаете? Вы... Бездомные читали мой недописанный роман? – Вольтер нервно хихикнул. – Какая же абсурдная ситуация, господи ты ж боже мой! Практически сюжет для желтой газетенки... Простите, Зилмат Алиевна, но я так больше не могу. Вокруг меня все становится серым... Да и вам нравится моя писанина только по старой памяти!
– Ага, мне-то тоже, я ж тебя с детства помню, – язвительно отозвался старый бомж со скамьи. – Так и вспоминаю: сидит Вольтерка под столом и пишет про большой облом... Я технарь – и то твои рассуждения послушал с интересом. Даже сам задумался над твоею философской закавыкой! А чтобы старый злой дед Мятлик задумался над таким – это талант надо иметь.
– Это еще ничего не значит... Все равно я... Вы вот думаете, что мы похожи, а я вас даже боюсь немного! – краснея, выпалил Вольтер.
Мятлик пожал плечами:
– Ну и что с того? Я вон тоже всю молодость душевнобольных боялся, кругами обходил. А им, оказывается, помощь нужна! Дарьевгеньна говорит, мол, это поломка какая-то в мозгу, ее починить можно. Да она сейчас сама тебе и расскажет.
Дарья поправила очки, поднялась и встала рядом с обескураженным Вольтером. От нее не пахло ни водкой, ни бездомной жизнью; парень скосил глаза и увидел в дециметре от своей щеки бейджик с надписью: «Волонтер».
– Вольтер, эти ребята, – она так выделила слово «ребята», будто Зилмат и Мятлик вовсе не годились ей в дедушки-бабушки, – они правда не хотят, чтобы ты погиб. Я просто им помогаю, потому что знаю, что с тобой происходит. Со мной тоже такое было, и это не просто грусть. Это называется депрессия, ее можно контролировать. Тогда все обретет краски снова, я тебе обещаю. Пойдем лечиться?
Вольтер нерешительно улыбнулся и вдруг сощурился, не веря сам себе.
У Дарьи были зеленые глаза. И ярко-голубая куртка.
Серого в ней не было совсем.
* * *
В кармане Даши зазвонил телефон, надрывно зудя песней какого-то иностранного поп-исполнителя. Зилмат и Мятлик о чем-то тихо переговаривались; Вольтер ходил туда-сюда, пытаясь согреться. Он вовсе не спешил отправляться в квартиру, откуда он должен был... даже думать об этом теперь не хотелось.
Дарья с усталым вздохом приняла звонок:
– Привет, Белка. Да, в фойе должен сидеть, я ему дошик заварила... Куда ушел?! – Девушка стремительно побледнела и с растущим отчаянием в глазах взглянула на бездомных. – В смысле... Какая еще записка?! Господи...
– Люби всех нас, Господи, тихо... – фальшиво и нервно запел парень откуда-то с четвертого этажа.
Вольтер запрокинул голову и увидел, что в оконном проеме, нелепо согнувшись, стоит молодой мужчина в синей куртке. Небо стремительно темнело; Шайнверт взглянул на часы. Время подходило к половине пятого.
– Тема, слезай!
– Артем Валерьев, живо уйдите оттуда!
– Ять, а ну, сдристнул с подоконника!!
Парень молчал, отчетливо хлюпая носом. Даже с земли было видно, как его трясло: Валерка кое-как держался побелевшими пальцами за оконную раму. Его нестриженые локоны торчали из-под капюшона как травинки, бросая тонкие тени на лицо.
Тяжело вдыхая холодный воздух и перекрикивая панические вопли снизу, Валерьев истерически закричал:
– Простите! Простите меня! Из-за меня вы все могли, блин, в дерьме по уши оказаться, потому что я поломанный! Правильно деда Макс, блин, говорил: мне то грустно, то весело... И я никак, никак не могу перестать быть таким неправильным! – Теперь Валерьев не истерил, а всхлипывал, покачиваясь туда-сюда, и орал, казалось, все, что в голову взбредет: – Я не человек никакой, блин! Был мелким, так рисовал самолеты... Я хотел быть, блин, самолетом сам! Он может куда угодно полететь, а воспиталка все говорила, что, если я и полечу, только на дно общества, блин! Вот и долетел... Торчок, блин, конченый! Наркоша хренов! Ворье, тварь, гадюка! Щас и полечу, блин, окончательно!
Носки грязных, изодранных ботинок опасно накренились вниз. Толпа, которая как-то сама собой собралась у подъезда (Вольтер даже не заметил, когда это произошло), охнула...
– Артем, выслушай меня! – Даша повысила голос, закинув растрепанный хвост волос за спину, и сделала из ладоней маленький рупор. – Я знаю, почему ты то грустный, то веселый! Я обещаю – слышишь меня, Артем? – обещаю, что мы сможем вылечить это без всяких... преступлений! Только помни, пожалуйста, что ты сам – не самолет! Ты не можешь полететь!
– Я должен попробовать, Дашка!.. Я ж... Блин, я по-другому и не могу уже! Прости, блин, Дашка, я в курсе, что ты хотела как лучше!
– Эй! Ты меня не знаешь, но я сам сегодня хотел прыгнуть оттуда же! – Шайнверт с удивлением услышал свой собственный голос. – Ты еще все можешь исправить, я тебе помогу! Только... Только скажи как!
Да ты даже себе помочь не можешь, шевельнулось серое в груди. Шевельнулось – и смирно затихло. Я должен хотя бы попытаться.
– Артем, пожалуйста, слезь оттуда! Я не хочу, чтобы ты стал новой жертвой моего недосмотра! Я и так... – Зилмат Алиевна опустила голову и с явным трудом закончила: – Я уже не спасла одного человека, считая его боль недостойной слабостью! Не смей считать это слабостью и ты! Это беда, а не вина, спускайся к нам!
Парень помотал головой и тяжело задышал, прикрыв глаза и занося ногу над пустотой. Зилмат опустилась на колени и горько, взахлеб разрыдалась.
– От ты, етишкин крот... Слышь, че скажу, Валерка! – внезапно подал голос Мятлик, до этого сердито пинавший пустую пивную банку. – Я тоже ведь наркоша, слышишь?! Я и сам этой дрянью по молодости баловался, потому и озлился так на тебя, дурня! Я сам, сам я старый дурак и все равно человек! И ты человек, паря, с дурнотой, косяками, но человек же! Слазь, хорош тебе дурить! Слазь, человече!
Артем замолчал и пошатнулся. Повисла тишина; в ней Вольтер прекрасно слышал, о чем думал наркоман, бомж, детдомовец Валера.
Он думал о том, кем быть лучше – самолетом, летающим в небе и касающимся крылом облаков, или человеком, у которого могут отобрать детство, отобрать дом, отобрать человечность.
Наверное, все-таки...
Эпилог
Неделю спустя
В однушке Вольтера с самого утра было тихо – даже часы не тикали, потому что иногда они бесили писателя в моменты вдохновения и он их останавливал.
Потом зазвенели серебристые ключи, зашуршали прозрачные пакеты, защелкали бежевые выключатели, закипел желтый чайник, зашелестела салатово-зеленая пачка с печеньем. Квартира обрела звуки и цвета.
– Ну, так что там с ним?
Вольтер поежился, натягивая рукава свитера на ладони, и обнял импровизированными варежками кружку. Кружка была теплая и цветная – с оливковыми, охровыми, оранжевыми узорами.
Даша пожала плечами, глотая чай:
– Я, кажется, говорила уже. Биполярное аффективное расстройство. Раньше его называли маниакально-депрессивным психозом, но все, конечно, стали думать, что это что-то про маньяков. – Девушка печально улыбнулась. – Валерьев и наркотики-то стал принимать, потому что началась депрессивная фаза. Ну и натворил дел, конечно... Сидит в диспансере. Будем добиваться лечения вместо тюремного срока, шансы высокие, у нас юрист хороший, а парень в аффекте был. Ну, пока он, по крайней мере, в тепле, кушает хорошо, самолетики собирает. Литий помогает... Ты-то, кстати, пьешь свои антидепрессанты?
– Глотаю я твои синие таблетки, – вздохнул Вольтер. – И терапевт у меня хороший. Хотя лично я бы предпочел, чтобы меня лечила Дарья Симонова. Говорят, очень многообещающая молодая специалистка. – Лукаво улыбнувшись, парень погладил Дашку по щеке.
Та отмахнулась, дожевывая пирожок с капус-той:
– Извини, но ходить на свидания с пациентом неэтично. К тому же я недоучка. Лучше я тебя дома поддерживать буду, ладно?
– Куда деваться, – философски покачал головой писатель. – Жалко Артема. Не знаю, повезет ли ему, как повезло мне. У него ситуация куда запущеннее. Если парня все-таки отправят в тюрьму...
– Мы же с тобой не в сказке, где все в конце мгновенно начинают жить «долго и счастливо», – пожала плечами Дарья.
Ее зеленые глаза при словах Вольтера было потускнели, но тут же наполнились решимостью.
– Что будет, то будет. Решим проблемы по мере их поступления.
– Мудрые слова. Заберу-ка я их в свою новую книжку. – Парень ехидно подмигнул, но взгляд Даши оставался задумчивым. – А что остальные?
– А, точно! – Дашка мгновенно оживилась и даже сделала пару глотков из кружки. – К Зилмат Алиевне вчера, прикинь, сын приходил с женой и внуком. На колени при всех вставал... Наша тетя Зиля, конечно, его вроде как отбрила, но ты бы видел, как она на внучонка смотрела! Думаю, помирятся они. Я ему сказала, чтобы потом еще раз зашел. А уж невестка как плакала! Говорила, что не знала про мужа Зилмат, иначе бы язык не повернулся так сказать – хотя я не в курсе, что она там наболтала. Правда раскаивается девчонка, видно. Она даже уходить не хотела...
– А что дед Мятлик?
– Максим Олегыч-то? Да как-то... У нас вот лужайка не обработана, унитаз в подсобке сломался... Еще у нас тетя одна затеяла цветы продавать, а все деньги с продаж в «Койку» отдавать, так он, представляешь, тоже этим делом увлекся! Говорит, мол, первые три букета подарит мне, Зилмат Алиевне и какой-то Кате из супермаркета. Он, когда руками что-то делает, прямо оживает...
Даша осеклась на полуслове и взглянула на разбитый, но работающий экран смартфона:
– Ешкин кот! Воль, мне бежать пора, сегодня пару поставили по клинической. А мне до нее еще кое-где галочки надо поставить... Тебя на субботней раздаче листовок ждать?
– Если допишу репортаж и добью главу «Арсеньева», то еще суп приду разливать, – кивнул Вольтер, допивая чай, и потянулся вверх, чтобы открыть окно – к счастью, для вполне обыкновенного проветривания.
Даша молча наматывала на шею шарф и натягивала смешную ушастую шапочку с помпонами.
Каждый думал о своем. И оба – может быть, совсем чуть-чуть – думали о троих бездомных, благодаря которым их свела судьба.
Наверное, одна из них сейчас смотрит на фотографию сына и вспоминает его телефон – чтобы как бы невзначай позвонить, «ошибиться номером» и милостиво ответить на второй звонок.
Другой, матюгаясь, кладет удобрение в горшок («Это, ять, кашпо!») и прикидывает, где бы найти тетрадку для новых конспектов по ландшафтному дизайну. В конце концов, много нового за эти годы появилось, старые записи неактуальны... Да и нет их больше.
А третий собирает маленький картонный вертолетик в комнате отдыха ПНД, с удивлением чувствуя себя... нормально. Не слишком, до безумия, хорошо и не ужасно. Просто нормально. Долго это, конечно, не продлится, лечение пока идет всего неделю, может вернуться ломка, мания, депрессия, но...
Но все же три человека почувствовали себя на своем месте.
И будем надеяться, все они смогут принять свою человечность заново.
– Слушай, Воль, я все хотела спросить, – задумчиво протянула Даша, застегивая куртку посреди крохотной кухоньки. – Откуда ты все-таки взял идею этого дракона Арсеньева? Почему именно конфликт «люди-нелюди»? Я так поняла, что это метафора национализма... Это о том, что человек сам решает, чем и кем он должен быть, верно? Простая метафора?
– Да, конечно. Почти так, – тихо улыбнулся Вольтер.
И Даше показалось, что его глаза в свете заходящего солнца наполняются живым драконьим огнем.
Кемерово, август-сентябрь 2021 г
Назад |