Несколько лет прошло после короткого царствования Иехонии. Лицо Иерусалима изменилось. Чужой дух поселился в нём. Прямо у ворот города поставили изваяние Фаммуза, любовника богини Иштар, бога весёлых оргий. Внутренние стены храма расписали пальмами, грифонами и неведомыми ящерообразными существами. Новым богам приносились жертвы. Но всё так же в огромном храмовом дворе во дни принесения жертв блеяли и мычали целые стада, кровь лилась ручьями, священники ходили по щиколотку в красной жиже.
Колоссальная площадь храма могла бы вместить сотни тысяч человек. Иудеи по-прежнему толпились внутри, совершив омовение водой из медного сосуда высотой в полтора человеческих роста. Один из них, Анания, проповедовал, что через два года Вавилон падёт. Соплеменники вместе с Иехонией возвратятся из плена. В храм вернутся священные сосуды, увезённые Навуходоносором, дни которого сочтены, потому что с севера придут бесчисленные скифы, а на юге поднимется Египет с новым фараоном, воинственным Псамметихом Вторым. Анания ссылался на вещавшего его устами бога Саваофа. Бог разрушит ярмо Вавилона и за два года восстановит Иерусалим!
– Аминь! – возгласили слушавшие Ананию.
Иеремия стоял в толпе и тоже сказал: «Аминь!» Анания разошёлся не на шутку, сорвал с него ярмо и разбил о камень. Иеремия поплёлся прочь.
Несколько дней он страдал в смятении и ждал, чтобы Бог вразумил его. Когда же он снова пришёл в храм, его шея гнулась под железным ярмом.
– Послушай, Анания! – сказал он. – Господь тебя не посылал, и ты обнадёживаешь народ сей ложно. Иго Вавилона станет железным, и Навуходоносор будет править безраздельно! Кто учит людей тому, что сами они хотят услышать, тот лжепророк! Говорю же вам, люди, что смерть ждёт всякого несущего ложь!
Месяца через два Анания умер. События же, вдохновлявшие его, продолжались. Из пределов Вавилонии долетали кое-какие известия. Оказывается, в поселениях пленённых евреев поднимался ропот и мятеж. Пленные жители страшились быть застигнутыми скифской волной. Ведь гибель от скифов казалась неминуемой. Свист их стрел стоял в воздухе. На границах Вавилонского царства они свирепствовали, грабили города, уводили людей в рабство.
Навуходоносор спешно укреплял столицу, построив вокруг города вторые стены. С подстрекателями иудейского бунта он обошёлся безжалостно, прослышав о них, возможно, по слову Иеремии. Подстрекателей звали Ахав и Седекия (нового иудейского царя тоже звали Седекией). Непреклонный властитель приказал поджарить их живыми на медленном огне.
В то же время неожиданно разрешилась скифская угроза. Мидийский царь Киаксар пригласил их вождей на пир, напоил допьяна и уничтожил. После этого обезглавленное скифское воинство проиграло битву и рассеялось по степным просторам, не давая о себе знать сотни лет.
Иудейский царь Седекия отправился с посольством в Вавилон. Седекией – «правдолюбивым» – он, собственно, стал не от рождения, а повелением Навуходоносора, который, надо думать, видел в этом имени желанный знак. Перед троном Седекия принёс ему клятву верности, скрепив её святостью Бога Саваофа. При этом царю Иудеи пришлось ползти на животе, чтобы поцеловать край сапога повелителя мира.
Пленные иудеи жили в Вавилонии отдельными посёлками, сохраняя семьи, обычаи и веру. В храмах города Ниппур свято чтились общие ассиро-вавилонские боги. Этот город, стоявший на реке Ховар, питал религиозную жизнь вавилонян. И рядом с ним (в глазах пленников – источником невыносимой мерзости) поселил вавилонский царь, склонный к глубоким мыслям, самых знатных и гордых из страны виноградной лозы. Здесь жили Иехония и Иезекииль, не успевший принять священнический сан в Иерусалиме. Они проживали в отдельных домах со свитами и слугами.
Необычность человеческого склада Иезекииля вполне отвечает силе его духа. Он ел испечённые из навоза лепёшки. И обрил голову наголо, резко выделившись из чернокудрых соплеменников. Четыреста тридцать ночей Иезекииль спал, положив под подушку кирпич, на котором было написано одно слово: «Иерусалим».
На пятый год пленения он воочию увидел Бога, который представлял собой фантастическое, поражающее воображение зрелище. Оно не соответствовало образу гармонического величия и красоты. Сверхъестественное существо, увиденное Иезекиилем, напоминало сочленение машины и человекообразного чудовища: четыре лица на колёсах, гром, огонь, дым, свет. Сдавленный ужасом, Иезекииль упал и вжался в землю речного берега.
– Сын человеческий! – обратился к нему Бог.
Иезекииль записал потом обращённые к нему слова (которые позже были запечатлены в Ветхом Завете).
С тех пор он говорил от имени Бога и отправлял послания в Иерусалим.
4
В лице фараона Псамметиха Второго Египет вновь воспылал желанием борьбы и победы. Собрав мощный флот, фараон прибыл в финикийский Гебал (Библ) со свитой военачальников и жрецов, бросая прямой вызов Вавилону, под властью которого Финикия находилась. Окрестные царьки замышляли мятежи. Проегипетские «пророки» льстили населению обещаниями.
Долго колеблясь, царь Седекия тщательно взвешивал различные возможности. Решающей оказалась его неугасимая симпатия к Египту, которую разделяло большинство иудейской аристократии. Когда в Иерусалиме тайно собрались на совет послы городов, Седекия очень рисковал, понимая, что некоторые слухи могут достигнуть ушей Навуходоносора. И действительно, тень подозрения упала на Иерусалим из Вавилона. Тем не менее подготовка к восстанию началась.
Узнав о заключении союза Иудеи с Египтом, Навуходоносор немедленно выступил в поход и вскоре расположил войска лагерем под стенами еврейской столицы, по пути разграбив страну. А гонцы Седекии уже мчались к фараону просить о помощи войсками и в особенности боевыми колесницами. Если не считать Иеремии, ходившего по улицам с призывом сдаться на милость победителя, население города жило надеждой выстоять. Седекия заключил с народом завет (договор) и огласил указ об освобождении всех рабов, благодаря чему ряды защитников могли вырасти. Всего в Иерусалиме проживало тысяч двадцать людей.
Город стоял на двух холмах, разделённых оврагом с когда-то обрывистыми краями, а теперь засыпанным землёй. Нижний холм заселился ещё при царе Давиде, и его сын Соломон построил на нём храм. Другой холм, более высокий, со временем стал центром, называясь Верхним городом.
Оборона Иерусалима устраивалась по последнему слову тогдашней техники. Тройные стены семиметровой толщины опоясывали его. Настоящие пропасти испещряли каменистую территорию вне стен. Такой особый, «клещевой» запор ворот, как в иудейской столице, имели лишь немногие города вроде Афин. Дороги направлялись к воротам под углом, чтобы атакующие воины поворачивались к стене правым боком, который не прикрывался щитом. Вода текла из источника Гихон, замаскированного под землёй вне города, подземным же путём поступала к жителям и накапливалась в нескольких прудах.
Защитники твердыни смело озирали полчища окруживших их врагов. И гордо реяли над стенами иудейские стяги с изображёнными на них крылатыми жуками. Похожие на жуков диски высились на металлических шестах.
Постояв некоторое время под стенами, вавилоняне свернули палатки и ушли. Иерусалимцы почувствовали безумную радость. Они беспредельно веселились. Рабов и рабынь вернули назад в кабалу, нарушив данные прежде клятвы.
Опозоренный пророк Иеремия снова подвергся гонениям и насмешкам. Но сам он радость безбожных соплеменников считал преждевременной:
– Царь Вавилона вернётся! Услышьте голос Бога Саваофа! Моими устами говорит Он. Если вы не откроете город вавилонянину, Он разрушит его и разрушит храм!.. Придут халдеи, придут!
Псамметих в те дни весьма некстати отправился на вечный покой в гробницу. Навуходоносор разбил полного дерзостных планов его сына Априя и отогнал в египетские пределы. Затем вавилонский царь усеял трупами мятежный Дамаск и со злобной решимостью вернулся к Иерусалиму.
Он никуда не спешил. За те полтора года, что длилась осада, вавилоняне сделали земляные насыпи вровень со стенами, построили осадные башни и метательные машины. Жители города погибали от голода. Живые иссохли, как мумии.
Немало испытаний выпало на долю Иеремии. Не раз Седекия посылал за ним, чтобы посоветоваться. Он просил пророка помолиться за Иудею и вымолить у Яхве-Саваофа спасение от врагов. Пророк стоял на своём: город надо сдать.
– Всю Иуду предам в руки царя вавилонского! – гневно говорил Бог пророку. – И даже зверей полевых отдаю ему на служение! Все народы будут ему служить. И сыну его, и сыну сына его…
В разгар голода и всеобщей почти глухоты к своим пророчествам Иеремия решил покинуть умирающий Иерусалим.
Стражник задержал его в воротах:
– Куда? К халдеям хочешь перебежать?!
– Нет! Хочу уйти в землю Вениаминову!
– Халдеи вокруг! Мимо них не пройдёшь. К ним хочешь?!
– Ложь! Не хочу!
Бедного Иеремию отправили к князьям, которые остервенело били его и приказали бросить в подвал бывшего дома писца Ионатана. Хлеба ему почти не давали.
– Если ты пророк, пусть Бог тебя и кормит! Что ж Он тебе не помогает?
Вновь Иеремию привели к Седекии. Измождённый узник взмолился об освобождении из неволи. Царь смягчил наказание и распорядился перевести его в дворцовую тюрьму – большой двор, на котором толпились осуждённые, прикованные цепями к стене. Но они могли говорить с теми, кто приходил снаружи. И здесь старик не унимался, громко взывая, обличая и заклиная свершением Божией воли. Надзиратель ударил пророка и посадил его в колоду у ворот, а назавтра выпустил.
Князья требовали от Седекии смертного приговора:
– Не пора ли казнить сумасшедшего, который желает не благоденствия, а бедствия? Его слова ослабляют силу воинов!
Седекия уступил:
– Вот он, в ваших руках.
Того, кто так бесил людей, схватили и опустили на верёвках в яму-колодец, погрузив по грудь в грязь. Там бы и умер он, если бы царский евнух Авдемелех, чёрный эфиоп, не обратился с жалобной просьбой к Седекии. Приговорённого вытащили на воздух…
Один поступок знаменитого безумца особенно обсуждался во всех переулках Иерусалима и вселял надежду в погибающих жителей. Находясь в тюрьме, Иеремия купил участок земли, оформив сделку по всем требованиям закона. Если пророк купил землю, значит, он видит её грядущее процветание? Находились и те, кто думали по-злому: «Покупатель сей земли мечтает жить в благодарении от Вавилона!»
5
Душной ночью 18 июля 586 года до нашей эры под россыпью небесных звёзд начался штурм. Осадные башни примкнулись к стенам. Засвистели стрелы. С северной стороны заухали удары тарана. В проломленную дыру неудержимо хлынули халдеи. Часть из них сразу устремилась к храму, где метались жители, и левиты в белых ризах вздымали руки к небу, отчаявшись молить его вслух.
Царь Седекия понял, что всё кончено. Но он имел время, чтобы спасти себя, и бежал вместе с жёнами, сыновьями, дочерями, военачальниками и людьми двора. Царь мчал на колеснице, другие верхом на лошадях. Через южные предместья и царский сад, мимо водоёма…
Солнце уже взошло. Сзади скакала бешеная погоня. Направление бегства выдали левиты, спасавшие свои жизни предательством. Ещё немного, и следы беглецов потерялись бы в Иудейской пустыне. Однако близ Иерихона бежавшие попались. Царская охрана, завидев на горизонте тучу пыли от быстрых всадников, рассеялась кто куда…
Седекию отправили в ставку Навуходоносора. Вавилонский властелин донимал иудея вопросами о клятвопреступлении и упрёками. Ведь не зря же он переименовал того, кого от рождения звали Матфанией («дар Господа»), в Седекию («Божия правда»). При своём дотошном характере Навуходоносор придавал большое значение как моральной, так и мистической стороне обозначений. Но что мог ответить ему Седекия? Он проиграл. А победи он, тоже куражился бы над побеждённым. Такова доля людей власти.
Им обоим предстояло ещё поучаствовать в кровавом действе. Одному – получить мрачное удовольствие зрителя, а другому – испытать такое, что, будь его воля, он попросил бы Бога, чтобы мать не рождала его.
Слепой и утративший связь с жизнью, но ещё живой, чтобы страдать, комок плоти отправили в Вавилон.
Навуходоносор удалился со стражей впереди и позади себя, направляясь к своей колеснице. Все встречные, завидев его издали, мгновенно падали ниц. Царь шествовал умиротворённый, но хмурый, сокрушённый мыслями о неблагодарности покорённого им мира.
Иерусалим грабили, рушили, уничтожали. На территории храма заработали молоты в мускулистых руках. Золото, серебро, куски меди от разбитых колонн, жертвенника, чана для омовения, называемого «море», увозили в Вавилон. Зарево от пылающей столицы наводило иудеев на мысль о всемогущих силах неба, наславших проклятие и бедствие.
Длинными колоннами брели в цепях несчастные. Среди них хромал Иеремия. По приказу Навуходоносора его разыскали и привели к военачальнику Навузардану. Пророк воспринимался вавилонянами как союзник, достойный большой награды. Навузардан поинтересовался, где тот хочет жить: в Вавилоне или на родине? Иеремия выбрал второе. Его одарили так, что он мог бы считаться богачом, наделили продуктами и с почестями отпустили.
Впоследствии Иеремия оказался в еврейской диаспоре Египта. И однажды соотечественники за предрекаемые им бедствия забили его камнями…
6
Матерь всех богов Кибела разбудила Тешуба. Бог Тешуб не сразу проснулся. А когда открыл глаза, не спешил встать и выйти из небесных покоев. Он умыл лицо, покрыл тело золотистыми одеждами и тогда вознёсся над вселенной.
Небо над вершинами гор потемнело. Мир, окутанный мраком, наполнился чувством тоски, воздух замер, птицы и звери попрятались. Бог Тешуб глубоко вздохнул. Ветер прошелестел по долам. И опять всё затихло.
Мать Кибела воздела руки к сыну:
– Ну, пора, сынок!
– Нет, не пора, – чуть нахмурился Тешуб.
Он слушал дыхание тёмной земли. Его уши различали малейшие шорохи, возню в норках жучков и человеческие сердцебиения. Его глаза созерцали хлебные поля, лачуги бедняков и дворцы вельмож. В его ум проникала жажда, которую испытывали растущие травы. Бог Тешуб посмотрел на мать и очнулся от созерцания.
Тело его налилось неистовым духом. И он со свирепой силой метнул копьё в дальнюю скалу. Ярость огненного сполоха, расколовшего небо, испугала всех живущих внизу. Сразу же за тем последовал колоссальный удар грома, раскатившийся в горах многократным эхом. И тут же потоки воды извергнулись с неба. Она падала струями и катилась с гор бурными ручьями, орошая долины.
Сверкали молнии, дождь лил и лил, и, когда он кончился и в чистой лазури воссиял лик солнца, мать Кибела улыбнулась. Из глаз её капали слёзы счастья. Лидия расцветала. Весёлой зеленью покрывались луга. Алые маки запестрели на ковре весны.
Лидия жила в полной зависимости от великой женской души Кибелы, которая могла либо явить милость, либо в исступлённой ярости разорвать на части любого, как своего неверного возлюбленного Аттиса. Ей надлежало верно служить и всецело отдаваться.
Поэтому матери говорили подросшим девочкам:
– Доченька, ты уже достигла лет цветения. Пора пойти в храм и отдать себя богине.
Отдаваясь в храмах мужчинам, девушки зарабатывали себе приданое.
На весенних празднествах Кибелы её статую украшали цветами. Сидя на троне, с зубчатой короной на голове, со львом, лежащим в ногах, мать богов зорко наблюдала за тем, что делается в её честь.
* * *
Царь Алиатт явился на празднество матери Кибелы вместе с десятилетним сыном Крёзом. На храмовой площади надрывались десятки флейт и гулко били барабаны. Нарядные девушки смыкались с толпой разного люда. Мужчины уводили их в сторону от кишащей народом площади.
Опьянённые напитками юноши на глазах у всех резкими взмахами кинжалов лишали себя того, что делало их мужественными. Кровь струилась по ступеням каменной лестницы, ведущей к входу в храм.
Царь наблюдал происходящее с возвышения. Только когда вывели семерых из тех трёхсот, что прислал Периандр, он оживился, глаза сверкнули.
Судьба остальных давно была решена. Часть остались евнухами в царском гареме, другие отправлены подарками в знак расположения к верным вельможам. Семерых Алиатт решил посвятить самой Кибеле. В белых хитонах, венках, красивые, темнокудрые, они предстали перед богиней, жрецами, жрицами и народом. Шестерых искалечили быстро и увели прочь, как тряпичных кукол. Опоённые зельем, они не издавали криков. Последний из них истошно завыл. Алиатт сглотнул слюну и с наслаждением откинулся на спинку кресла. Воины его личной гвардии остались невозмутимы, словно отлитые из бронзы.
Зато восторженный Крёз внезапно выскочил на площадь и побежал к жрецу, застывшему с окровавленным ножом.
– Я тоже так хочу! – кричал Крёз. – Я люблю Кибелу! Я люблю-у!..
Вскинувшись, Алиатт чуть повернулся к воинам. Двое тут же побежали к царственному мальчику и привели его к отцу.
Удручённый выходкой сына, Алиатт с трудом дождался окончания праздника.
Река Пактол вздулась от весенних вод. Она давала золото, много золота, добываемого из придонного песка. Царская колесница проехала по мосту. Река делила Сарды, столицу Лидии, на две части. На одном берегу жили бедные, другой занимали роскошные дворцы.
* * *
К Алиатту один за другим прибыли три гонца. Первый из них привёз вести о Навуходоносоре, войско которого как раз захватило Иерусалим. Второй гонец прискакал с пограничной реки Галис, разделявшей Лидию и Мидию. Он рассказал, что Фалес, нанятый для руководства работами, завершил строительство канала по отводу воды из русла. Теперь войско может перейти Галис вброд.
Алиатт задумался. Уже шесть лет он воевал с Мидией за то, чтобы присоединить к своим землям Фригию. Подобное желание имел и мидийский царь Киаксар. Алиатт жаждал битвы и долгожданной победы.
Но третий гонец приехал с удивительным известием, полностью изменившим ход мыслей царя: Киаксар ушёл в мир теней. Его наследник Астиаг предлагает мир и союз.
Союз Мидии и Лидии и был вскоре заключён при посредничестве Навуходоносора.
* * *
Существует красочный рассказ Геродота о том, как между лидийцами и мидийцами началась битва, но воины обеих сторон в ужасе разбежались из-за солнечного затмения, предсказанного Фалесом. Солнце скрылось, день обратился в ночь. Напуганные зловещим явлением, Лидия и Мидия заключили мир.
В XVIII веке астрономы провели вычисления и пришли к точной дате затмения: 28 мая 585 года до нашей эры. Эта дата стала для историков путеводной звездой. Она фигурирует в сотнях источников как популярных, так и академических. Однако ещё Николай Морозов в начале XX века доказал, что никакого солнечного затмения в указанное время не произошло. Тот же вывод, увы, подтвердился благодаря современным компьютерным расчётам. Таким образом, сообщение «отца истории» представляет собой одну из его многочисленных баек – и не более того.
ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ. ГОДЫ УЧЕНИЯ
1
Фалес путешествовал по ойкумене. Душа его полнилась музыкой.
Корабль скользил по волнам виноцветного моря, Гомером воспетого. Вот побережье Финикии, родина предков… Линия гор в тишине юного сна прекрасной земли. Дневное светило жар источало, как будто в небе плавилась медь. Плоская, как ладонь, впереди равнина лежала до самой далёкой дали, куда взор доходил. Что же там дальше навстречу восходу, если будет за спиной Вавилон? Реки, горы, леса, неизвестные страны и где-то уже край земли, а за краем лишь океан беспредельный…
Вавилон несказанен, величьем ни с чем не сравнимый из человеческих мест обитанья. На стенах, необъятных для взора (куда там милетским!), неусыпная бодрствует стража. Огромная башня небо вершиной хочет достать. Прямые, широкие улицы ведут к площадям и садам, зиккуратам и рынкам, обильным товаром.
* * *
Город кишел людьми. Множество иноземцев встречалось здесь. Фалес жил среди греков-купцов. Обликом он равнялся на осанистых вавилонян: длинное белое одеяние с каймой внизу, завитая бородка, резной посох в руке. Такому обычному виду следовала тогда вся знать ойкумены.
Продав партию изящной мебели, Фалес бродил по улицам в сопровождении двух рабов. Его влекло к рыночной толчее. В пестроте красок и гомоне толпы он чувствовал себя легко, как дельфин в море, и при случае мог вступать в разговор на арамейском языке. На рынке можно было увидеть борьбу силачей, прыжки акробатов, искусство канатоходцев или что-нибудь омерзительное, но любопытное, как тот измождённый, дочерна опалённый солнцем нищий в лохмотьях, который вытаскивал из ноздри длинного белого червя, живущего у него внутри.
– Господин! Рабыня всего за пять сиклей! – азартно выкрикивал шальноглазый мальчишка.
Зная о шнырявших вокруг ворах, Фалес привык держать ухо востро: чуть оглянись на возглас, как ловкая рука скользнёт по поясу с висящим на нём кошельком…
Освоившись с городом за год, Фалес стал знать жизнь вавилонян не хуже их самих. Многие носили печаль в глазах и сетовали на несправедливость, которую допускают боги: почему зачастую почёт достаётся злым и сила на их стороне?
Что же я плачу, о боги? Ничему не внимают люди…
Выше всех знатного ценят слово,
который учил убивать;
Унижают слабого, хоть нет у него грехов;
В пользу злого свидетельствуют, чья жизнь –
святотатство;
Справедливого гонят того, кто ищет света
у бога;
Несут жестокому металл благородный,
чьё имя – грабитель…
(Из «Вавилонского Екклезиаста»)
Очень толково и цепко проявляли себя вавилоняне в торговых делах, умели считать, что выгодно, что нет. Человеческую душу они полагали бессмертной, но смерть страшила их как безысходное прозябание в мире теней. Жить под яркими лучами светила куда веселее, однако по-настоящему жизнь хороша лишь в достатке и богатстве. Так или иначе, судьба каждого из живущих записана ещё до рождения, и свернуть в сторону от начертанного пути никому не дано. Фалес это вполне понимал. Греки ведь тоже знали о всесильности рока.
Полчища невидимых демонов, добрых и злых, окружали каждого из жителей Вавилонской земли. Добрых следовало задабривать и умолять их о милостях. Злые страшили, принося несчастья и болезни. От них помогали избавиться маги-врачеватели, заклинатели недугов.
Однажды Фалес, будучи в гостях у знакомого халдея, увидел его родственника, лежащего на ложе бородой вверх и тяжко вздыхавшего в удручении хворью. В дом привели чёрного козла. Таинственно водя руками и бормоча заклятия, врач перенёс в животное неправедные поступки больного и его болезнь. Козла увели на заклание. Больной же уснул, а наутро… встал бодрым.
Снедаемый любопытством, Фалес беседовал со многими людьми знаний и всё вбирал в себя. Представления вавилонян о мире очень отличались от тех, к которым привыкли греки. На стене одного храма он углядел изображение чудовища – человекорыбу с ногами из-под хвоста и лицом из-под рыбьей морды, с кистями рук, растущими из плавников.
– Кто это?
– Это У-Ан. Он принёс людям все знания, которые сделали их людьми. Однажды он вышел из моря и начал проводить дни среди людей, на ночь скрываясь в пучине. Он научил черноголовых (шумеров, так как они первые пришли на берег залива и стали жить в Междуречье) жить в городах, основывать храмы, устанавливать законы, выращивать злаки и плоды, научил искусствам, наукам: математике, геометрии… И он показал письмена. После черноголовых сюда пришли другие племена, и знания стали расходиться всюду…
– Когда же приходил У-Ан? До Потопа иль после?
– У-Ан приходил после Потопа. Он мог приходить и раньше, но мы не знаем того. Людей почти всех, до Потопа живших, водой унесло…
Сначала на земле жили только боги (не раз слышал Фалес такие рассказы от разных людей). Мир они поделили между собой по жребию. Ану, отец всех богов, стал владыкой небес. Другие аннунаки получили во владения землю, водные глубины… А богам-игигам достался труд. Они прорыли русла Тигра и Евфрата, каналы, построили дворцы для аннунаков. Долгие годы они без отдыха работали в болотах. И так две с половиной тысячи лет. И, устав безмерно, игиги восстали. Тогда Ану решил, что следует создать людей, чтобы переложить на них бремя труда. Боги убили Ве-Ила (одного из своих сородичей) и на его крови замесили глину – вот почему душа человека божественна. Кровь – это душа.
Через двенадцать столетий расплодились люди. Шум от них мешал богам отдыхать (Фалес при этих словах всегда делал усилие, чтобы сдержать улыбку). Поэтому Энлиль, хозяин земли, решил их уничтожить. Хорошо, что Энки, владевший водой, был добр. Ему больше всех и поклонялся Атрахасис, мудрейший из тогдашних людей. Когда Энлиль наслал на землю всё заливающий дождь, Энки научил Атрахасиса: «Разрушь свой дом, корабль выстрой! Презри богатство, спасай душу! Возьми зерна и добра, жену, детей, рабочих, тварей степных, травоядных и диких…»
Семь дней и ночей бушевали волны. Когда они схлынули, лик земли был пуст и мёртв. Но благодаря Атрахасису человечество возродилось.
О Великом потопе Фалес слышал и в «Песни о Гильгамеше», где спасшегося человека зовут Ут-Напиштим.
Больше всего Фалеса интересовали действия с числами, геометрия и небесная сфера. Он жадно ухватывал новые для себя идеи. Главным числом вавилоняне считали 60. От него многое зависело, включая расчёт времени в сутках. Вавилонские жрецы уже имели понятие о нуле. Они знали о возведении чисел в квадрат и решали квадратные уравнения. У них были даже вычислительные устройства, куда более сложные, чем греческие абаки (счёты).
И каждую ночь звездочёты поднимались на башни, чтобы наблюдать небо. Они знали пять видимых планет, созвездия, умели вычислять время лунных и солнечных затмений…