Горсер (показывая на тело Бориса дружинникам). Возьмите его. Отвезем подарок великому князю Киевскому. (Подходит к иконе и с усмешкой грозит ей пальцем.) Плохой Бог. Почему не спас? Почему не защитил? Мало он молился тебе, что ли? Мало даров принес? Мало церквей тебе построил? А ты не выручил. Плохой ты Бог. Слабый Бог.
Дружинники. Э, да он жив! Горсер, он шевельнулся.
Горсер. Чего городите? Мерещится вам, что ли?
Борис со стоном шевелится.
Горсер. О боги! Это еще что?
Борис пытается встать.
Горсер. Добейте его! Чего встали?! Режьте!
Дружинники наносят Борису удары мечами. Тот падает.
Горсер. Ну?
Дружинник. Все, Горсер. Больше не шелох-нется.
Горсер медленно подходит к телу и внимательно
вглядывается в него.
Дружинник (с усмешкой). Постарел ты, видать, Горсер. Такого щенка – и с одного удара не убить.
Горсер. Замолчь. (После паузы.) Чего встали? Уберите его.
Дружинники уносят тело князя.
Горсер. Как там у Мстивоя? Хоть бы ладно все прошло.
Уходит.
4
Появляется Мстивой. С ним несколько дружинников. Волокут связанного князя Глеба. Дружинники бросают князя и отходят, отставляя Мстивоя с Глебом наедине.
Глеб. Что ж вы творите? Креста на вас нет.
Мстивой. Почему нет? Вот он. (Вытаскивает из-за ворота нательный крестик.) А чего? Мне умные люди объяснили, что он не тяжелый. Я попробовал – и впрямь не тяжелый.
Глеб. Тогда как же не боишься ты Бога? Святополк Каином новым стать хочет. А ты что ж, слуга Каинов? И не страшно?
Мстивой (пряча крестик). Не-а, не страшно. В детстве страшно было, когда вот таким вот крестом, только размером поболе, деду зубы вышибали. Целовать заставляли. Тогда страшно было. А зараз – нет.
Глеб. Да то ж разве истинные христиане делали над твоим дедом? То такие ж дураки, как и ты.
Мстивой. Э-э-э. Дураки, да не такие. Другие. Я никого в свою веру насильно не забиваю. И не говорю же тебе, сними, дескать, крест, и я тебе жизнь оставлю. Так что я, может, и дурак, да человек-то лучше, чем вы.
Глеб. А я бы и не снял. Никогда не отрекусь от Христа. Я раб ему верный.
Мстивой. Раб верный? Эх, ты! Князь, а дурень. Рабов верных не бывает. Только свободный может быть верным. А рабов верных не бывает. И я тебе это сейчас докажу. (В сторону.) Эй, парни! Волоките сюда этого… раба княжьего, как там его… Торчин, что ли? Давай его сюда! (Глебу.) Сейчас посмотришь, князь, какие у тебя рабы были верные.
Дружинники выводят Торчина. Мстивой подходит к нему и некоторое время пристально смотрит в глаза.
Мстивой. Ты жить хочешь?
Торчин. М-м-м… Дак… Это…
Мстивой. Чего ты тут «му-у», «му-у»? Я спрашиваю: жить хочешь?!
Торчин. Знамо, хочу.
Мстивой. Хорошо. Вижу, умный. А свободу хочешь?
Торчин. Хочу.
Мстивой. Тоже хорошо. Ну, а коли так… (Достает кинжал.) Вот тебе цена свободы твоей. (Кивает головой в сторону Глеба.) Понял, какая цена? Коли понял, бери нож.
Торчин мнется.
Мстивой. Ты чего, а? Этот нож сейчас или в тебя, или в господина твоего. Выбирай. Тебе решать.
Торчин берет нож, делает несколько шагов к Глебу, останавливается, хочет вернуться.
Мстивой (хватает Торчина за шиворот). Куды, паскуда?! А ты как думал?! Думал, у свободы цена дешевше?! Нет! Вот она какая! (Толкает его к Глебу.) Режь, стерво, или я тебя прирежу!
Торчин в отчаянье начинает резать Глеба кинжалом. Через несколько ударов один из дружинников хватает его за руку.
Дружинник. Хватит, хватит. Ишь, разошелся. Прям берсерк какой-то! Понравилось, что ли, людей резать?
Торчин, пошатываясь, подходит к Мстивою
и протягивает ему кинжал.
Мстивой. Себе забери. Награда. Заслужил.
Торчин. Я… это…
Мстивой (не глядя на него). Пошел вон. (Пауза.) Чего стоишь тута? Оглох, что ли? Вон пошел, говорю. Ты свободный теперь. Вали куда хошь, только подале отсель.
Торчин уходит.
Дружинник (Мстивою). А к нам в ватагу его? Князя своего зарезал, дак не сблодит.
Мстивой. Чтоб он при случае и нас вот так же прирезал? Нет уж. Кто раз предал, теперь всегда предавать будет. И раб он. По нутру своему раб. Думаешь, он куда сейчас пойдет? Он, холопья душонка, господина себе нового искать сейчас начнет. Есть такие, есть, не могут свободными быть. Не умеют. Боятся. На брюхе им перед кем-то всегда ползать надо. Тьфу. Такие для меня и не люди вовсе.
Дружинник. А чего отпустил тогда?
Мстивой. Обещал, дак и тово.
Дружинник. И что такому слово держать? Сам же баешь – холоп.
Мстивой (глядя дружиннику в глаза). Его обману – ты мне потом как поверишь?
Дружинник (усмехается). Ишь ты. Ну, можа, и верно. Только вот расскажет еще кому-нибудь.
Мстивой. Ага. А заодно расскажет, как князя своими руками прирезал, да? Молчать он, сука, будет. Всю жизнь молчать.
Дружинник. И то верно.
Мстивой. Ладно. За разговорами и дотемна не управимся. Берите князя и везите к боярину Горсеру. Пусть порадует. Да смотрите коней там не запалите. (Усмехается.) За лошадок Горсер строго спросит.
Все смеются. Дружинники уносят тело Глеба.
Мстивой уходит следом.
5
Появляется Горсер. Видно, что он в подпитии. В руках кувшин с вином и чаша. Оборачиваясь, кричит кому-то, продолжая разговор: «Как орда Инанчи-бека подойдет, сразу же поднимай остальных печенегов и, не стряпая, вслед Святополку идите. Я нагоню». Садится за стол. Наливает. Пьет.
Горсер. И кто бы подумать мог, что Ярослав Хромоножка все-таки сговорит с новгородцами да на нас выступит? А нам тут теперь возись с этими харями печенежскими, нанимай их, принимай, угощай.
Появляются Анастас и Илларион. Не глядя на Горсера, идут мимо.
Горсер (радостно). О, Анастас! Боги-боги, какие гости-то в терему княжьем. Куда собрались-то, рабы Божьи? Меня прошать не хотите, можно вам туда аль нет? Анастас, а кто это с тобой? Пошто я его не видал в Киеве досель?
Илларион (останавливаясь). Звать меня Илларион. Я монах из…
Анастас (дергая Иллариона за рукав). Не о чем с ним разговаривать.
Горсер. Это еще что? А ну, стой. Погоди, поп. А чего это ты со мной поговорить не хочешь? (Встает и преграждает священникам дорогу.) Чем это я тебе плох? И чего вы тут пришли в княжий терем? На ночь глядя. Ходите. Бродите. Чего ходите? Зачем бродите? Поучаете? Наставляете? Почему меня не поучаете? Почему меня не наставляете? Я что, не такой, как все?
Анастас. Мы ко князю Святополку. Пусти, боярин.
Горсер. Князь Святополк еще намедни вечером с дружиной и ратью киевской вышел встречать братца своего Ярослава. От так. Так что, попы, спешить вам некуда. И идти не к кому, окромя меня. Посему садитесь. Выпьем со мной. Поговорим-покалякаем. Ежели желаете, даже о Христе поговорить можем. Ради гостей дорогих послушаю.
Анастас. Выходит, князь на битву пошел, а ты, воевода сраный, в Киеве остался. Отсидеться решил?
Горсер. А знаешь, я тебя прощаю. И речи твои нелепые к сердцу не беру. Потому не ведаешь ты, чего городишь. Я тут не отсиживаюсь, а печенегов встречаю. Понял? Как все соберутся, следом за Святополком выступлю. Уж не умедлю. Очень мне хочется Ярославу хромоногому и вторую ногу свернуть. А то прыток больно.
Анастас. И пьянствуешь!
Горсер. И чего? К утру опять трезвым стану.
Анастас. А нехристи эти что творят вокруг, тебе ведомо? Монастырь теребовлицкий сожгли и пограбили.
Горсер. Это какие именно нехристи?
Анастас. Печенеги.
Горсер. А-а, эти. Ну, эти – да… Не могут они иначе. И воспретить нельзя – уйдут. Заскучают и уйдут. Да ты не печалься, Анастас, я их уведу скоро. Садись поговори со мной. Садись. Ты должен со мной говорить. Я ведь по вашей вере кто? Я овечка заблудшая. Так ведь? Со мной говорить надо.
Анастас. Волк ты кровожадный, а не овечка.
Горсер. А вот тут ты дурак получаешься, а не поп. Я не волк, я волкодав. Понял разницу? Волк стадо режет, я охраняю.
Анастас. И сам его жрешь!
Горсер. Ну а как ты хочешь? Уж так устроено. Вот смотри: охраняет овчарка стадо. А хозяин ее за это мясом кормит. Так он, по-твоему, это мясо где берет-то? Неужто на стороне покупает, а?
Анастас. И в чем разница, коли так?
Горсер. А разница в том, что волк убивает своевольно, а овчарка – только того, на кого хозяин покажет. Потому: волку – смерть, волкодаву – хозяйская ласка.
Илларион. А любовь?
Горсер. И любовь. Хорошего хозяина почему не любить?
Илларион. Да я не о том. К стаду любовь как же? Стадо-то ты любишь, овчарка?
Горсер. А на кой ему моя любовь? Оно от моей любви не отучнеет. Стаду от меня нужно, чтоб порядок был. Чтоб все своим чередом шло. По-старому, по-обычному, как от дедов-прадедов повелось. Это называется – закон.
Илларион. Закон? (Задумчиво.) Нет. Не так. Что-то не так тут говоришь ты. И закон, конечно, нужен, но…
Анастас (прерывая). Да о чем ты с ним толкуешь, отце Илларион? Что объяснить хочешь? Это же монстр! Вампир кровожадный!
Горсер. Слушай, Анастас, хочешь меня ругать – давай ругай по-русски. Бо я не понимаю, чем это таким ты меня облаял.
Анастас. Упырь! Так понятно?
Горсер. Вот. Совсем другое дело. Упырь – понятней и красивше даже как-то. Только непонятно, чего это я упырь?
Анастас. Потому что ты из тех овчарок, что и хозяев режут.
Горсер. Эва как! Это ты мне что, этих ублюдков греческих, Бориса с Глебом все вспоминаешь? А себе чего не вспоминаешь? Кто грамоты писал, уговаривал Бориса уступить престол брату старшему, Святополку? Я, что ли? Ты, поп.
Анастас. Я же не знал, что их убивать задумали!
Горсер. Что ты мне прикидываешься тута?! Не знал он! В Константинополе возрос и не ведал, как за власть борются, да?! Все ты понимал и все ты знал! А зараз строишь тут из себя…
Анастас. Лжешь! Не понимал я тогда. Я ж думал, здесь, на Руси, все по-иному должно быть. Не как в Константинополе! Там уж давно все в пороке погрязло. А здесь я хотел, чтоб все по-иному. По-христиански чтоб! Без крови!
Горсер. По-христиански? Без крови? Ах ты, сирота-сиротинушка. А когда ты вместе с Добрыней Новгород огнем и мечом крестил, когда вы там жгли да резали, ты тогда ишшо Христу не веровал?! А на Ростов, вспомни-ка, три раза походом ходили. Три раза вокруг города все выжгли. Неужто без крови обошлось?! И еще он мне тута будет говорить, что я упырь! С меня спрос за кровь невелик. А вот ты-то пошто такой кровожадный? Тебе вроде не положено.
Анастас (в ужасе). Кто говорит со мной устами этими?
Горсер (удивленно). Во как. Анастас, кто из нас пьяный: я аль ты?
Илларион (Горсеру). Судишь ты вкривь и вкось. Не кровью вера христианская на Руси поднялась.
Горсер. Верно. Иным хватало просто в морду дать.
Илларион. А ты и впрямь овца заблудшая.
Горсер. Ну! А я чего вам с самого начала твержу? (Анастасу.) Анастас, а этот поп умней тебя. (Иллариону.) Вот и садись рядом, выпей со мной, потолкуй.
Илларион. Вот воззри окрест, боярин. Монастырь печенеги пожгли. А он уже опять строится. И никого силой туда гнать не пришлось, люди сами подтянулись. И церквей в одном Киеве сочти сколько. Никого силой строить не нудили.
Горсер. И что сие значит?
Илларион. А значит сие, что, когда кир Анастас и князь Владимир зерна веры Христовой на Руси сеяли, земля уж вспахана была. Задолго до них. Иначе не принялись бы ростки. Ни за что не принялись бы, сколь их кровью ни поливай. А так возросла вера и плоды истины дала. Сладкие. Ты б отведал, а, боярин?
Горсер. А пошто поливали тогда? Яблоню-то свою. Кровью. Коль все само бы и так взошло.
Анастас. Плевела выкашивали!
Горсер (поднимаясь). Плевела? Ах ты, ж… Вера предков наших, обычаи наши для тебя плевела, грек! Ты вота чего, Анастас, хоша мы с тобой и знакомцы старые, а ты не замай. И еще. В одном ты прав: враг у ворот, а я тут с вами пьянствую. То-то что воевода сраный. (Иллариону.) А тебе на прощанье так скажу. Коли бы князь Владимир яблочко то не надкусил, никто бы его и жрать не стал. Так бы и сгнило на ветке. Тут так заведено, понял? А не понял, так поймешь. Вот подожди, Ярослава Хромого разобьем, вернемся, тогда увидишь, как у нас на Руси заведено с этим делом.
Уходит.
6
Анастас. Как понять этих людей? Вот боярин сей и умен, и родом славен, в чести у князя Владимира и у Святополка нынешнего. Да и ни один князь такого человека местом бы высоким не обнес. А он пошел на гиблое дело. Ведь гиблое же! Ведь не повернуть ничего вспять! Не может быть, чтоб старое вернулось, когда новое укоренилось уже. А он идет. На гибель идет и сам небось знает про это.
Илларион. Все просто, кир Анастас. Он русский.
Анастас. Однако родной брат его, боярин Ян, к вере истинной сразу и всей душой примкнул.
Илларион. Ну конечно. Он же тоже русский.
Анастас. В твоих словах я не вижу логики, брат Илларион.
Илларион. Ну так ведь и я русский.
Анастас (после паузы). Я думал над этим. Третий десяток лет тут живу и постоянно об этом думаю.
Илларион. О чем, кир Анастас?
Анастас. О том, что для того, чтобы понять народ сей, надо среди него родиться и вырасти. Потому и предстоятель местной церкви из местных же быть должен. И я тебя на место сие прочу. Мне вослед.
Илларион. Может быть, ты и прав. Но Константинополь никогда не поставит русского митрополитом Руси. Ты же сам это знаешь.
Анастас. А еще я знаю канцелярию патриаршью. И знаю, как дела там делаются. Ныне Константинополь уже не тот, что при Юстиниане Великом. Ныне там за злато-серебро и эфиопа митрополитом русским сделают.
Илларион. Симония.
Анастас. Да. Симония. Взятки. И это еще самое невинное из того, что там в наше время творится. Потому вот на что благословляю тебя, брат Илларион. Ныне же езжай ко князю Ярославу. Он победит в этой войне, я вижу это. Святополк слаб перед ним. Так что быть Ярославу великим князем Руси. А князь он новгородский. Возрос там. В Новгороде же нас, греков, всегда не любили. Смекай. Стало быть, и Ярослав не любит. Значит, и митрополитом он тоже русича захочет видеть. Постарайся полюбиться ему, брат Илларион. Вижу я, можешь ты ему по сердцу прийтись. Скажи князю, чтоб пенязей для Константинополя не жалел. И быть тебе тогда митрополитом Руси.
Илларион. По-твоему, выходит, для того чтобы церковь русскую возглавить, надо милости сильных мира сего доискиваться да взятки раздавать? А ежели я не желаю так?
Анастас. Не вижу в словах твоих ни ума, ни смысла. Неважно, как придешь ты к власти, важно, как пользоваться ею будешь. Русскую церковь крепить надо. Для этого ей и предстоятель русский нужен. Не вижу никого из русских, кроме тебя, могущего сей крест на плечи свои принять. А потому, брат Илларион, не ради себя, не ради гордыни и славы мирской, а ради церкви христианской, ради того, чтоб светоч веры на Руси не угас, дашь ты взятку патриарху. И сам брать деньги за поставления в священники будешь. И от князя и бояр деньги и земли брать. Без этого церковь слаба. А без церкви не быть вере христианской на Руси.
Илларион. Какая же это будет вера, коли через грехи и пороки ее взращивать надо?!
Анастас. Плоды сладкие из навоза растут. Из сахара ничего еще не выросло. Если для того, чтобы целый народ спасен был, нам с тобой душу свою погубить надо, значит, так тому и быть. Моя душа уже погибла. Я ведь много страшного творил, брат Илларион. И еще натворю. Испугал меня сегодня боярин Горсер, когда начал про дела мои кровавые рассказывать. Показалось мне: сам Господь говорил устами его. А может, так оно и было. Ведаю, что место для меня в аду уже давно приготовлено. Пусть так. Зерно умереть должно, чтобы хлеба взошли. Так и моя душа умерла, но через то Русь крещена оказалась.
Илларион. Крещена ли? И досель христиане только в городах. А вокруг море темное, языческое. Без конца и края. Требы языческие под самим Киевом справляют. А если уж дальше отойти…(Огорченно машет рукой.)
Анастас. Лучше тебя ведаю про это. Потому и говорю: крепи церковь. Душу губи свою, не жалей, а церковь крепи. А Русь крещена. Не сомневайся в том. И доказательство тому мы своими очами узреть удостоились по милости Господа. Святые воссияли в земле Русской! Это ли не доказательство?
Илларион. Святые?
Анастас. Да, брат Илларион. Князья Борис и Глеб. Не подняли меча на брата своего. Смерть телесную предпочли смерти духовной. Они святые, без сомнения. Вот какие плоды из смрада дел моих выросли. И это утешать меня в аду будет.
Илларион. Оставь, кир Анастас. Грешно при жизни в ад собираться. Где тебе быть, никто не ведает, кроме Господа.
Анастас. Я про себя ведаю. Однажды ночью на молитве открыл Господь мне кару мою. Будет она мне и в той, и в этой жизни. В той – костры адские, в этой – забвение людское. Забудут русские про меня. Забудут про первого главу церкви своей. Забудут про того, кто крестил Русь, и славу эту другому припишут. Князю Владимиру. А князь здесь сбоку. Русь я крестил! Церковь Русь крестила, а никакой не князь. Владимир только тем и помог, что сам крестился.
Илларион. Этого немало.
Анастас. Да. Пожалуй, немало. Ну, и храмы он строил, и церковь мне крепить помогал. И сам же всю жизнь насмешки строил – и надо мной, и над верою. Помню, крестил я его в Херсонесе. Ну, он из купели выбрался. Мокрый, отфыркивается и эдак с издевкой говорит: «Ну, теперь познал я Бога истинного». И заржал во весь голос, а за ним и дружина засмеялась. Много в нем язычника еще оставалось. Но все равно его возвеличить и восславить аки святого должно. И это твоя будет забота, брат Илларион. Может быть, главная. Ибо нужны русской церкви не только русские митрополиты, но и русские святые. Потрудиться тут тебе придется. Не любили и не любят Владимира в Константинополе. Но ты старайся. Не у тебя, так у потомков получится. Пусть так. Церкви спешить некуда. Теперь она на Руси навечно. Ради этого я и старался. Ради этого и на костры адовы, и на забвение людское с радостью соглашаюсь.
Илларион. Страшно тебе, кир Анастас?
Анастас. Нет, не страшно. Тяжко. Очень тяжко. В затвор уйти хочу. Подальше от мира. В леса или пещеры. Но нельзя. Очень много еще не сделано. То, что налито, должно быть выпито. Мне вот такая чаша суждена, и я не откажусь от нее. Не смогу отказаться. И ты не откажешься. Вижу я это, брат Илларион. Встать тебе во главе церкви русской. Принять из рук моих чашу с сим горьким питьем.
7
Появляются Горсер и Ян. Оба одеты в доспехи.
Горсер. Пришел, не забоялся. Молодец, Ян. Хвалю за храбрость, младшой.
Ян. А чего тебя бояться? Не чудище чай лесное. Брат все же.
Горсер. Брат. То-то же, что брат. Вот и позвал я тебя на толковище это… Что ж ты против брата старшего меч-то поднял?
Ян. Я? То не я, то князь твой, окаянный Святополк, на братьев меч поднял.
Горсер. Не подними он, подняли бы на него. А коли так, лучше уж первому начинать.
Ян. Мне-то можешь и не врать, Горсер. Не Святополк начал, а ты. У князя твово сроду духу бы не хватило затеять такое. Тот раз поляки его подзудили против князя Владимира выступить, в этот раз ты – против всей Руси. Тот раз он в остроге закончил, где этот раз закончит, не знаю.
Горсер. Говорю ж тебе, выбора не было. Ну кто бы ему княжить дал? Он же Владимиру не родной, приемыш. Чужак в роду. Твой же Ярослав первым бы в покое его не оставил. Если уж князь твой на отца родного рать готовил, то приемного брата ему прирезать – раз плюнуть.
Ян. Князь Борис, однако же, отступился. За что ж их с Глебом-то?
Горсер. Что вы все за ними печалуете? Тоже мне потеря – два грека.
Ян. По отцу-то наши. Русичи.
Горсер. А по вере? По вере считать надо, не по отцу. Так по вере они греки.
Ян (удивленно). О, до чего договорился! По-твоему судить, дак выходит, и я грек.
Горсер. Ты не грек, ты просто дурак. Уж не знаю, каким медом и како место они тебе намазали, что так стоишь за них.
Ян. Ты меня за этим, что ли, звал? Чтоб облаять? Ну вот облаял, ублажил душеньку. Дале чего?
Горсер. Не за этим, конечно.
Ян. Так говори дело. У меня времени нет с тобой рассиживать. Того и гляди хватятся, куда воевода пропал.
Горсер. Ну так слушай дело, брат. Не сегодня, так завтра бой. Посмотри: вся Южная Русь против всей Северной собралась. Мы так друг друга еще не резали. Кому радость от этого, окромя соседей?
Ян. Так-то оно так. Да что ж теперь сделаешь?
Горсер. А замириться. Пусть Ярослав в Новгороде сидит, а Святополк в Киеве.
Ян. Русь надвое разорвать? А от этого кому радость будет? Не тем же соседям?
Горсер. Хрен с ними, с соседями, пусть радуются. Пока. Зато у нас все живы останутся. Главное, чтоб дружины уцелели. А то ведь завтра, как рубиться начнем, столько мяса понаделаем. Сами себя победим, тогда бери Русь кто хошь голыми руками.
Ян (после паузы). Раньше об этом думать надо было. А сейчас… И хорошо бы замириться, да неможно. Никак неможно.
Горсер. Почему? Воевать можно, а мириться – нет? Так, что ли?
Ян. Ну, посуди сам. У нас три тысячи викингов. Наемников. Нам, ежели вас теперь не разбить и добычу не взять, как с ними рассчитаться?
Горсер (горько усмехаясь). А у нас печенеги. И тоже наемники.
Ян. Вот. И вам, стало быть, замириться – значит без добычи остаться. А с печенегами тогда как же?
Горсер (вздыхает). Ох... Вот замутили так замутили.
Ян. Вот оно как получается, братко. Начать-то войну легко, а закончить… Сам же все видишь. И надо бы замириться, а никак.
Горсер (задумчиво). Может, перерезать их?
Ян. Кого?
Горсер. Ну, наемников этих. Мы – своих, вы – своих. Окружим и… (Проводит ребром ладони у горла.) Мол, неча по Руси шастать.
Ян. Сами ж звали.
Горсер. Сами и зарежем.
Ян. Бесчестное ты дело предлагаешь, Горсер. Какая слава после этого о Руси пойдет, ты подумал? (Подумав.) Да и не верное это дело. Неизвестно, кто кого еще вырежет. Мы их, аль они нас.
Возникают и начинают помаленьку усиливаться звуки битвы. Весь дальнейший диалог проходит на фоне этих звуков.
Горсер. Так что ж, Ян? Стало быть, не договорились мы с тобой?
Ян. Стало быть, так.
Горсер. Ну, тогда прощай. (Поднимается, отходит, потом оборачивается.) И вота что… Коли уж враг ты теперь мне, так я терем твой в Киеве сожгу. Воевать так воевать.
Ян. Ну что ж. Воля там, в Киеве, покуда твоя. Только, Горсер, как жечь будешь, допреж сходи на могилки к батюшке с матушкой. Покажись им, какой ты теперь стал!
Горсер (хватаясь за меч). Замолчь! Замолчь мне тута про родителей! Они свою жизнь честно прожили! И ни веры, ни земли своей грекам не продавали, как ты, выродок!
Ян. Ну, Горсер. Ну, братец родненький. За слова такие… Как бой начнется, держись от меня подале. А то так хлобыстну – башка на пять саженей отскочит.
Горсер. И ты под руку не попадайся! До мудей разрублю, дальше сам развалишься!
8
Появляются Горсер и Святополк. Оба ранены, в повязках. Горсер поддерживает князя. Усаживает его к столу.
Горсер. Вот тут, княже, посиди. Охолони чуток. От погони оторвались, кажись, да кони устали. Ты посиди тут, а я с хлопцами… Тут село должно быть невдалеке. Там коней свежих пошукаем. И дале поскачем. (Хочет уйти.)
Святополк. Куда?
Горсер. Да за конями, княже, за свежими. Баял же, ты меня не слышишь, что ли?
Святополк. Куда поскачем-то, спрашиваю. Где нас ждут? К печенегам опять?
Горсер. К печенегам не проедем. Погоня за спиной.
Святополк. Видишь, Горсер, нет мне места больше на земле этой. Сам же видишь. А говоришь: коней свежих… поскачем… А места, куда скакать, и нету.
Горсер. Есть такое место, князь. И встретят там тебя хорошо. По чести. И войско дадут.
Святополк. Что за место?
Горсер. Рим.
Святополк. Рим? Та-а-ак. Вон чего ты задумал-то...
Горсер. Плоха задумка, что ли?
Святополк. Мне, князю русскому, Папе туфлю целовать? Ты в уме ли, Горсер?
Горсер. Ну и поцелуй. Отец твой названый, Владимир, может, патриарху греческому тоже чего целовал. И Русь попам греческим отдал. Тем власть свою укрепил. А ты Папе поклонись. И попов римских на Русь позови, заместо греческих. Невелика разница, а власть вернешь.
Святополк. Так как же это, Горсер? Народ-то, Киев-то примет ли?
Горсер. А пошто тебе смердов спрашивать? Владимир много их спрашивал? Загнал в Днепр да и крестил. А потом столы по всему Киеву им накрыл. Ну, они веру предков и пропили. Я это своими глазами видел. И ты им столы накроешь. Они и греков пропьют. Так что не боись, княже. Мы с тобой еще не одну чуду учудим.
Святополк. Учудили уж.
Горсер. Да ты что, княже? Мы еще и не начинали толком-то. Выше голову, князь, выше! В горе жить – непечальным быть. Печальному в горе погибнуть. Слышишь, что говорю тебе?
Святополк. Слышу.
Горсер. Вот и хорошо. Ну, пойду я. А ты отдыхай. Поспи. До Рима путь длинный.
Святополк. Да. Длинный. Что-то уж очень длинный.
Горсер. Чего?
Святополк. Ничего. Это я сам с собой. Ступай. Делай, что знаешь.
Горсер уходит. Святополк сидит какое-то время молча. Потом встает, подходит к иконе и берет ее в руки.
Святополк. За что же Ты так взъелся-то на меня, Господи? За что гонишь и преследуешь с самого детства? Чем я Тебе не хорош?! Тем, что через кровь перешагнул, чтоб на престол великокняжеский сесть? Да за власть-то еще не так борются! Вон, в Польше али Чехии, там как один сядет на трон, так первым делом всех братьев своих либо убьет, либо оскопит да в темнице уморит. И ничего Ты им не делаешь. Правят и благоденствуют. А там ведь родные братья под нож идут. Не как у меня. А в Царьграде как? Там уж который век за власть дети – отцов, жены – мужей режут, давят, травят. А Ты молчишь! Церковь Твоя это благословляет. А Ты молчишь! Уже такого порока, уже мерзости такой на земле не осталось, которые бы в том святом городе не благоденствовали. А Ты молчишь! Тебе на это любо смотреть, что ли?! Я один поперек горла Тебе встал?!
Бросает икону на стол. Отходит. Потом возвращается.
А Владимир-князь, батюшка мой названый, непрошеный. Он что вытворял, пес поганый! Отца моего убил, мать обесчестил, а потом прогнал! Ему можно, да? И ничего Ты ему за это не сделал! Он хороший для Тебя. Что бы ни натворил, сколько бы крови ни пролил, все одно – люб Тебе. Один я плохой, да?! Попы говорят: справедлив Ты. А я вот не пойму что-то: с чего они это взяли? Где справедливость-то Твою они узрели, я вот ее не вижу чего-то! Почему не вижу? (После паузы, ошарашенно.) Понял. Я понял. Да ведь Тебя и вовсе нету. Ага. Вон оно что. Нету Бога. Никакого. Ни Тебя, ни Перуна, ни Одина. Никого из вас нету! От как оно выходит-то.
Вбегает Горсер.
Горсер. Княже, собирайся не стряпая. Нашли коней свежих. И не искали почти, так-то сказать. Сразу-от в соседнем селе. Везет нам сегодня. Боги помогают.
Святополк. Нет бога.
Горсер. Чего?
Святополк. Нет, говорю, бога.
Горсер. Это какого? (Кивает на икону.) Этого, что ли? Ай-яй-яй, горе-то какое, правда, княже?
Святополк. Никакого нету. Ни единого.
Горсер (после паузы). Ты чего это, князь? Чего городишь-то?
Дружинники. Э, да он жив! Горсер, он шевельнулся.
Горсер. Чего городите? Мерещится вам, что ли?
Борис со стоном шевелится.
Горсер. О боги! Это еще что?
Борис пытается встать.
Горсер. Добейте его! Чего встали?! Режьте!
Дружинники наносят Борису удары мечами. Тот падает.
Горсер. Ну?
Дружинник. Все, Горсер. Больше не шелох-нется.
Горсер медленно подходит к телу и внимательно
вглядывается в него.
Дружинник (с усмешкой). Постарел ты, видать, Горсер. Такого щенка – и с одного удара не убить.
Горсер. Замолчь. (После паузы.) Чего встали? Уберите его.
Дружинники уносят тело князя.
Горсер. Как там у Мстивоя? Хоть бы ладно все прошло.
Уходит.
4
Появляется Мстивой. С ним несколько дружинников. Волокут связанного князя Глеба. Дружинники бросают князя и отходят, отставляя Мстивоя с Глебом наедине.
Глеб. Что ж вы творите? Креста на вас нет.
Мстивой. Почему нет? Вот он. (Вытаскивает из-за ворота нательный крестик.) А чего? Мне умные люди объяснили, что он не тяжелый. Я попробовал – и впрямь не тяжелый.
Глеб. Тогда как же не боишься ты Бога? Святополк Каином новым стать хочет. А ты что ж, слуга Каинов? И не страшно?
Мстивой (пряча крестик). Не-а, не страшно. В детстве страшно было, когда вот таким вот крестом, только размером поболе, деду зубы вышибали. Целовать заставляли. Тогда страшно было. А зараз – нет.
Глеб. Да то ж разве истинные христиане делали над твоим дедом? То такие ж дураки, как и ты.
Мстивой. Э-э-э. Дураки, да не такие. Другие. Я никого в свою веру насильно не забиваю. И не говорю же тебе, сними, дескать, крест, и я тебе жизнь оставлю. Так что я, может, и дурак, да человек-то лучше, чем вы.
Глеб. А я бы и не снял. Никогда не отрекусь от Христа. Я раб ему верный.
Мстивой. Раб верный? Эх, ты! Князь, а дурень. Рабов верных не бывает. Только свободный может быть верным. А рабов верных не бывает. И я тебе это сейчас докажу. (В сторону.) Эй, парни! Волоките сюда этого… раба княжьего, как там его… Торчин, что ли? Давай его сюда! (Глебу.) Сейчас посмотришь, князь, какие у тебя рабы были верные.
Дружинники выводят Торчина. Мстивой подходит к нему и некоторое время пристально смотрит в глаза.
Мстивой. Ты жить хочешь?
Торчин. М-м-м… Дак… Это…
Мстивой. Чего ты тут «му-у», «му-у»? Я спрашиваю: жить хочешь?!
Торчин. Знамо, хочу.
Мстивой. Хорошо. Вижу, умный. А свободу хочешь?
Торчин. Хочу.
Мстивой. Тоже хорошо. Ну, а коли так… (Достает кинжал.) Вот тебе цена свободы твоей. (Кивает головой в сторону Глеба.) Понял, какая цена? Коли понял, бери нож.
Торчин мнется.
Мстивой. Ты чего, а? Этот нож сейчас или в тебя, или в господина твоего. Выбирай. Тебе решать.
Торчин берет нож, делает несколько шагов к Глебу, останавливается, хочет вернуться.
Мстивой (хватает Торчина за шиворот). Куды, паскуда?! А ты как думал?! Думал, у свободы цена дешевше?! Нет! Вот она какая! (Толкает его к Глебу.) Режь, стерво, или я тебя прирежу!
Торчин в отчаянье начинает резать Глеба кинжалом. Через несколько ударов один из дружинников хватает его за руку.
Дружинник. Хватит, хватит. Ишь, разошелся. Прям берсерк какой-то! Понравилось, что ли, людей резать?
Торчин, пошатываясь, подходит к Мстивою
и протягивает ему кинжал.
Мстивой. Себе забери. Награда. Заслужил.
Торчин. Я… это…
Мстивой (не глядя на него). Пошел вон. (Пауза.) Чего стоишь тута? Оглох, что ли? Вон пошел, говорю. Ты свободный теперь. Вали куда хошь, только подале отсель.
Торчин уходит.
Дружинник (Мстивою). А к нам в ватагу его? Князя своего зарезал, дак не сблодит.
Мстивой. Чтоб он при случае и нас вот так же прирезал? Нет уж. Кто раз предал, теперь всегда предавать будет. И раб он. По нутру своему раб. Думаешь, он куда сейчас пойдет? Он, холопья душонка, господина себе нового искать сейчас начнет. Есть такие, есть, не могут свободными быть. Не умеют. Боятся. На брюхе им перед кем-то всегда ползать надо. Тьфу. Такие для меня и не люди вовсе.
Дружинник. А чего отпустил тогда?
Мстивой. Обещал, дак и тово.
Дружинник. И что такому слово держать? Сам же баешь – холоп.
Мстивой (глядя дружиннику в глаза). Его обману – ты мне потом как поверишь?
Дружинник (усмехается). Ишь ты. Ну, можа, и верно. Только вот расскажет еще кому-нибудь.
Мстивой. Ага. А заодно расскажет, как князя своими руками прирезал, да? Молчать он, сука, будет. Всю жизнь молчать.
Дружинник. И то верно.
Мстивой. Ладно. За разговорами и дотемна не управимся. Берите князя и везите к боярину Горсеру. Пусть порадует. Да смотрите коней там не запалите. (Усмехается.) За лошадок Горсер строго спросит.
Все смеются. Дружинники уносят тело Глеба.
Мстивой уходит следом.
5
Появляется Горсер. Видно, что он в подпитии. В руках кувшин с вином и чаша. Оборачиваясь, кричит кому-то, продолжая разговор: «Как орда Инанчи-бека подойдет, сразу же поднимай остальных печенегов и, не стряпая, вслед Святополку идите. Я нагоню». Садится за стол. Наливает. Пьет.
Горсер. И кто бы подумать мог, что Ярослав Хромоножка все-таки сговорит с новгородцами да на нас выступит? А нам тут теперь возись с этими харями печенежскими, нанимай их, принимай, угощай.
Появляются Анастас и Илларион. Не глядя на Горсера, идут мимо.
Горсер (радостно). О, Анастас! Боги-боги, какие гости-то в терему княжьем. Куда собрались-то, рабы Божьи? Меня прошать не хотите, можно вам туда аль нет? Анастас, а кто это с тобой? Пошто я его не видал в Киеве досель?
Илларион (останавливаясь). Звать меня Илларион. Я монах из…
Анастас (дергая Иллариона за рукав). Не о чем с ним разговаривать.
Горсер. Это еще что? А ну, стой. Погоди, поп. А чего это ты со мной поговорить не хочешь? (Встает и преграждает священникам дорогу.) Чем это я тебе плох? И чего вы тут пришли в княжий терем? На ночь глядя. Ходите. Бродите. Чего ходите? Зачем бродите? Поучаете? Наставляете? Почему меня не поучаете? Почему меня не наставляете? Я что, не такой, как все?
Анастас. Мы ко князю Святополку. Пусти, боярин.
Горсер. Князь Святополк еще намедни вечером с дружиной и ратью киевской вышел встречать братца своего Ярослава. От так. Так что, попы, спешить вам некуда. И идти не к кому, окромя меня. Посему садитесь. Выпьем со мной. Поговорим-покалякаем. Ежели желаете, даже о Христе поговорить можем. Ради гостей дорогих послушаю.
Анастас. Выходит, князь на битву пошел, а ты, воевода сраный, в Киеве остался. Отсидеться решил?
Горсер. А знаешь, я тебя прощаю. И речи твои нелепые к сердцу не беру. Потому не ведаешь ты, чего городишь. Я тут не отсиживаюсь, а печенегов встречаю. Понял? Как все соберутся, следом за Святополком выступлю. Уж не умедлю. Очень мне хочется Ярославу хромоногому и вторую ногу свернуть. А то прыток больно.
Анастас. И пьянствуешь!
Горсер. И чего? К утру опять трезвым стану.
Анастас. А нехристи эти что творят вокруг, тебе ведомо? Монастырь теребовлицкий сожгли и пограбили.
Горсер. Это какие именно нехристи?
Анастас. Печенеги.
Горсер. А-а, эти. Ну, эти – да… Не могут они иначе. И воспретить нельзя – уйдут. Заскучают и уйдут. Да ты не печалься, Анастас, я их уведу скоро. Садись поговори со мной. Садись. Ты должен со мной говорить. Я ведь по вашей вере кто? Я овечка заблудшая. Так ведь? Со мной говорить надо.
Анастас. Волк ты кровожадный, а не овечка.
Горсер. А вот тут ты дурак получаешься, а не поп. Я не волк, я волкодав. Понял разницу? Волк стадо режет, я охраняю.
Анастас. И сам его жрешь!
Горсер. Ну а как ты хочешь? Уж так устроено. Вот смотри: охраняет овчарка стадо. А хозяин ее за это мясом кормит. Так он, по-твоему, это мясо где берет-то? Неужто на стороне покупает, а?
Анастас. И в чем разница, коли так?
Горсер. А разница в том, что волк убивает своевольно, а овчарка – только того, на кого хозяин покажет. Потому: волку – смерть, волкодаву – хозяйская ласка.
Илларион. А любовь?
Горсер. И любовь. Хорошего хозяина почему не любить?
Илларион. Да я не о том. К стаду любовь как же? Стадо-то ты любишь, овчарка?
Горсер. А на кой ему моя любовь? Оно от моей любви не отучнеет. Стаду от меня нужно, чтоб порядок был. Чтоб все своим чередом шло. По-старому, по-обычному, как от дедов-прадедов повелось. Это называется – закон.
Илларион. Закон? (Задумчиво.) Нет. Не так. Что-то не так тут говоришь ты. И закон, конечно, нужен, но…
Анастас (прерывая). Да о чем ты с ним толкуешь, отце Илларион? Что объяснить хочешь? Это же монстр! Вампир кровожадный!
Горсер. Слушай, Анастас, хочешь меня ругать – давай ругай по-русски. Бо я не понимаю, чем это таким ты меня облаял.
Анастас. Упырь! Так понятно?
Горсер. Вот. Совсем другое дело. Упырь – понятней и красивше даже как-то. Только непонятно, чего это я упырь?
Анастас. Потому что ты из тех овчарок, что и хозяев режут.
Горсер. Эва как! Это ты мне что, этих ублюдков греческих, Бориса с Глебом все вспоминаешь? А себе чего не вспоминаешь? Кто грамоты писал, уговаривал Бориса уступить престол брату старшему, Святополку? Я, что ли? Ты, поп.
Анастас. Я же не знал, что их убивать задумали!
Горсер. Что ты мне прикидываешься тута?! Не знал он! В Константинополе возрос и не ведал, как за власть борются, да?! Все ты понимал и все ты знал! А зараз строишь тут из себя…
Анастас. Лжешь! Не понимал я тогда. Я ж думал, здесь, на Руси, все по-иному должно быть. Не как в Константинополе! Там уж давно все в пороке погрязло. А здесь я хотел, чтоб все по-иному. По-христиански чтоб! Без крови!
Горсер. По-христиански? Без крови? Ах ты, сирота-сиротинушка. А когда ты вместе с Добрыней Новгород огнем и мечом крестил, когда вы там жгли да резали, ты тогда ишшо Христу не веровал?! А на Ростов, вспомни-ка, три раза походом ходили. Три раза вокруг города все выжгли. Неужто без крови обошлось?! И еще он мне тута будет говорить, что я упырь! С меня спрос за кровь невелик. А вот ты-то пошто такой кровожадный? Тебе вроде не положено.
Анастас (в ужасе). Кто говорит со мной устами этими?
Горсер (удивленно). Во как. Анастас, кто из нас пьяный: я аль ты?
Илларион (Горсеру). Судишь ты вкривь и вкось. Не кровью вера христианская на Руси поднялась.
Горсер. Верно. Иным хватало просто в морду дать.
Илларион. А ты и впрямь овца заблудшая.
Горсер. Ну! А я чего вам с самого начала твержу? (Анастасу.) Анастас, а этот поп умней тебя. (Иллариону.) Вот и садись рядом, выпей со мной, потолкуй.
Илларион. Вот воззри окрест, боярин. Монастырь печенеги пожгли. А он уже опять строится. И никого силой туда гнать не пришлось, люди сами подтянулись. И церквей в одном Киеве сочти сколько. Никого силой строить не нудили.
Горсер. И что сие значит?
Илларион. А значит сие, что, когда кир Анастас и князь Владимир зерна веры Христовой на Руси сеяли, земля уж вспахана была. Задолго до них. Иначе не принялись бы ростки. Ни за что не принялись бы, сколь их кровью ни поливай. А так возросла вера и плоды истины дала. Сладкие. Ты б отведал, а, боярин?
Горсер. А пошто поливали тогда? Яблоню-то свою. Кровью. Коль все само бы и так взошло.
Анастас. Плевела выкашивали!
Горсер (поднимаясь). Плевела? Ах ты, ж… Вера предков наших, обычаи наши для тебя плевела, грек! Ты вота чего, Анастас, хоша мы с тобой и знакомцы старые, а ты не замай. И еще. В одном ты прав: враг у ворот, а я тут с вами пьянствую. То-то что воевода сраный. (Иллариону.) А тебе на прощанье так скажу. Коли бы князь Владимир яблочко то не надкусил, никто бы его и жрать не стал. Так бы и сгнило на ветке. Тут так заведено, понял? А не понял, так поймешь. Вот подожди, Ярослава Хромого разобьем, вернемся, тогда увидишь, как у нас на Руси заведено с этим делом.
Уходит.
6
Анастас. Как понять этих людей? Вот боярин сей и умен, и родом славен, в чести у князя Владимира и у Святополка нынешнего. Да и ни один князь такого человека местом бы высоким не обнес. А он пошел на гиблое дело. Ведь гиблое же! Ведь не повернуть ничего вспять! Не может быть, чтоб старое вернулось, когда новое укоренилось уже. А он идет. На гибель идет и сам небось знает про это.
Илларион. Все просто, кир Анастас. Он русский.
Анастас. Однако родной брат его, боярин Ян, к вере истинной сразу и всей душой примкнул.
Илларион. Ну конечно. Он же тоже русский.
Анастас. В твоих словах я не вижу логики, брат Илларион.
Илларион. Ну так ведь и я русский.
Анастас (после паузы). Я думал над этим. Третий десяток лет тут живу и постоянно об этом думаю.
Илларион. О чем, кир Анастас?
Анастас. О том, что для того, чтобы понять народ сей, надо среди него родиться и вырасти. Потому и предстоятель местной церкви из местных же быть должен. И я тебя на место сие прочу. Мне вослед.
Илларион. Может быть, ты и прав. Но Константинополь никогда не поставит русского митрополитом Руси. Ты же сам это знаешь.
Анастас. А еще я знаю канцелярию патриаршью. И знаю, как дела там делаются. Ныне Константинополь уже не тот, что при Юстиниане Великом. Ныне там за злато-серебро и эфиопа митрополитом русским сделают.
Илларион. Симония.
Анастас. Да. Симония. Взятки. И это еще самое невинное из того, что там в наше время творится. Потому вот на что благословляю тебя, брат Илларион. Ныне же езжай ко князю Ярославу. Он победит в этой войне, я вижу это. Святополк слаб перед ним. Так что быть Ярославу великим князем Руси. А князь он новгородский. Возрос там. В Новгороде же нас, греков, всегда не любили. Смекай. Стало быть, и Ярослав не любит. Значит, и митрополитом он тоже русича захочет видеть. Постарайся полюбиться ему, брат Илларион. Вижу я, можешь ты ему по сердцу прийтись. Скажи князю, чтоб пенязей для Константинополя не жалел. И быть тебе тогда митрополитом Руси.
Илларион. По-твоему, выходит, для того чтобы церковь русскую возглавить, надо милости сильных мира сего доискиваться да взятки раздавать? А ежели я не желаю так?
Анастас. Не вижу в словах твоих ни ума, ни смысла. Неважно, как придешь ты к власти, важно, как пользоваться ею будешь. Русскую церковь крепить надо. Для этого ей и предстоятель русский нужен. Не вижу никого из русских, кроме тебя, могущего сей крест на плечи свои принять. А потому, брат Илларион, не ради себя, не ради гордыни и славы мирской, а ради церкви христианской, ради того, чтоб светоч веры на Руси не угас, дашь ты взятку патриарху. И сам брать деньги за поставления в священники будешь. И от князя и бояр деньги и земли брать. Без этого церковь слаба. А без церкви не быть вере христианской на Руси.
Илларион. Какая же это будет вера, коли через грехи и пороки ее взращивать надо?!
Анастас. Плоды сладкие из навоза растут. Из сахара ничего еще не выросло. Если для того, чтобы целый народ спасен был, нам с тобой душу свою погубить надо, значит, так тому и быть. Моя душа уже погибла. Я ведь много страшного творил, брат Илларион. И еще натворю. Испугал меня сегодня боярин Горсер, когда начал про дела мои кровавые рассказывать. Показалось мне: сам Господь говорил устами его. А может, так оно и было. Ведаю, что место для меня в аду уже давно приготовлено. Пусть так. Зерно умереть должно, чтобы хлеба взошли. Так и моя душа умерла, но через то Русь крещена оказалась.
Илларион. Крещена ли? И досель христиане только в городах. А вокруг море темное, языческое. Без конца и края. Требы языческие под самим Киевом справляют. А если уж дальше отойти…(Огорченно машет рукой.)
Анастас. Лучше тебя ведаю про это. Потому и говорю: крепи церковь. Душу губи свою, не жалей, а церковь крепи. А Русь крещена. Не сомневайся в том. И доказательство тому мы своими очами узреть удостоились по милости Господа. Святые воссияли в земле Русской! Это ли не доказательство?
Илларион. Святые?
Анастас. Да, брат Илларион. Князья Борис и Глеб. Не подняли меча на брата своего. Смерть телесную предпочли смерти духовной. Они святые, без сомнения. Вот какие плоды из смрада дел моих выросли. И это утешать меня в аду будет.
Илларион. Оставь, кир Анастас. Грешно при жизни в ад собираться. Где тебе быть, никто не ведает, кроме Господа.
Анастас. Я про себя ведаю. Однажды ночью на молитве открыл Господь мне кару мою. Будет она мне и в той, и в этой жизни. В той – костры адские, в этой – забвение людское. Забудут русские про меня. Забудут про первого главу церкви своей. Забудут про того, кто крестил Русь, и славу эту другому припишут. Князю Владимиру. А князь здесь сбоку. Русь я крестил! Церковь Русь крестила, а никакой не князь. Владимир только тем и помог, что сам крестился.
Илларион. Этого немало.
Анастас. Да. Пожалуй, немало. Ну, и храмы он строил, и церковь мне крепить помогал. И сам же всю жизнь насмешки строил – и надо мной, и над верою. Помню, крестил я его в Херсонесе. Ну, он из купели выбрался. Мокрый, отфыркивается и эдак с издевкой говорит: «Ну, теперь познал я Бога истинного». И заржал во весь голос, а за ним и дружина засмеялась. Много в нем язычника еще оставалось. Но все равно его возвеличить и восславить аки святого должно. И это твоя будет забота, брат Илларион. Может быть, главная. Ибо нужны русской церкви не только русские митрополиты, но и русские святые. Потрудиться тут тебе придется. Не любили и не любят Владимира в Константинополе. Но ты старайся. Не у тебя, так у потомков получится. Пусть так. Церкви спешить некуда. Теперь она на Руси навечно. Ради этого я и старался. Ради этого и на костры адовы, и на забвение людское с радостью соглашаюсь.
Илларион. Страшно тебе, кир Анастас?
Анастас. Нет, не страшно. Тяжко. Очень тяжко. В затвор уйти хочу. Подальше от мира. В леса или пещеры. Но нельзя. Очень много еще не сделано. То, что налито, должно быть выпито. Мне вот такая чаша суждена, и я не откажусь от нее. Не смогу отказаться. И ты не откажешься. Вижу я это, брат Илларион. Встать тебе во главе церкви русской. Принять из рук моих чашу с сим горьким питьем.
7
Появляются Горсер и Ян. Оба одеты в доспехи.
Горсер. Пришел, не забоялся. Молодец, Ян. Хвалю за храбрость, младшой.
Ян. А чего тебя бояться? Не чудище чай лесное. Брат все же.
Горсер. Брат. То-то же, что брат. Вот и позвал я тебя на толковище это… Что ж ты против брата старшего меч-то поднял?
Ян. Я? То не я, то князь твой, окаянный Святополк, на братьев меч поднял.
Горсер. Не подними он, подняли бы на него. А коли так, лучше уж первому начинать.
Ян. Мне-то можешь и не врать, Горсер. Не Святополк начал, а ты. У князя твово сроду духу бы не хватило затеять такое. Тот раз поляки его подзудили против князя Владимира выступить, в этот раз ты – против всей Руси. Тот раз он в остроге закончил, где этот раз закончит, не знаю.
Горсер. Говорю ж тебе, выбора не было. Ну кто бы ему княжить дал? Он же Владимиру не родной, приемыш. Чужак в роду. Твой же Ярослав первым бы в покое его не оставил. Если уж князь твой на отца родного рать готовил, то приемного брата ему прирезать – раз плюнуть.
Ян. Князь Борис, однако же, отступился. За что ж их с Глебом-то?
Горсер. Что вы все за ними печалуете? Тоже мне потеря – два грека.
Ян. По отцу-то наши. Русичи.
Горсер. А по вере? По вере считать надо, не по отцу. Так по вере они греки.
Ян (удивленно). О, до чего договорился! По-твоему судить, дак выходит, и я грек.
Горсер. Ты не грек, ты просто дурак. Уж не знаю, каким медом и како место они тебе намазали, что так стоишь за них.
Ян. Ты меня за этим, что ли, звал? Чтоб облаять? Ну вот облаял, ублажил душеньку. Дале чего?
Горсер. Не за этим, конечно.
Ян. Так говори дело. У меня времени нет с тобой рассиживать. Того и гляди хватятся, куда воевода пропал.
Горсер. Ну так слушай дело, брат. Не сегодня, так завтра бой. Посмотри: вся Южная Русь против всей Северной собралась. Мы так друг друга еще не резали. Кому радость от этого, окромя соседей?
Ян. Так-то оно так. Да что ж теперь сделаешь?
Горсер. А замириться. Пусть Ярослав в Новгороде сидит, а Святополк в Киеве.
Ян. Русь надвое разорвать? А от этого кому радость будет? Не тем же соседям?
Горсер. Хрен с ними, с соседями, пусть радуются. Пока. Зато у нас все живы останутся. Главное, чтоб дружины уцелели. А то ведь завтра, как рубиться начнем, столько мяса понаделаем. Сами себя победим, тогда бери Русь кто хошь голыми руками.
Ян (после паузы). Раньше об этом думать надо было. А сейчас… И хорошо бы замириться, да неможно. Никак неможно.
Горсер. Почему? Воевать можно, а мириться – нет? Так, что ли?
Ян. Ну, посуди сам. У нас три тысячи викингов. Наемников. Нам, ежели вас теперь не разбить и добычу не взять, как с ними рассчитаться?
Горсер (горько усмехаясь). А у нас печенеги. И тоже наемники.
Ян. Вот. И вам, стало быть, замириться – значит без добычи остаться. А с печенегами тогда как же?
Горсер (вздыхает). Ох... Вот замутили так замутили.
Ян. Вот оно как получается, братко. Начать-то войну легко, а закончить… Сам же все видишь. И надо бы замириться, а никак.
Горсер (задумчиво). Может, перерезать их?
Ян. Кого?
Горсер. Ну, наемников этих. Мы – своих, вы – своих. Окружим и… (Проводит ребром ладони у горла.) Мол, неча по Руси шастать.
Ян. Сами ж звали.
Горсер. Сами и зарежем.
Ян. Бесчестное ты дело предлагаешь, Горсер. Какая слава после этого о Руси пойдет, ты подумал? (Подумав.) Да и не верное это дело. Неизвестно, кто кого еще вырежет. Мы их, аль они нас.
Возникают и начинают помаленьку усиливаться звуки битвы. Весь дальнейший диалог проходит на фоне этих звуков.
Горсер. Так что ж, Ян? Стало быть, не договорились мы с тобой?
Ян. Стало быть, так.
Горсер. Ну, тогда прощай. (Поднимается, отходит, потом оборачивается.) И вота что… Коли уж враг ты теперь мне, так я терем твой в Киеве сожгу. Воевать так воевать.
Ян. Ну что ж. Воля там, в Киеве, покуда твоя. Только, Горсер, как жечь будешь, допреж сходи на могилки к батюшке с матушкой. Покажись им, какой ты теперь стал!
Горсер (хватаясь за меч). Замолчь! Замолчь мне тута про родителей! Они свою жизнь честно прожили! И ни веры, ни земли своей грекам не продавали, как ты, выродок!
Ян. Ну, Горсер. Ну, братец родненький. За слова такие… Как бой начнется, держись от меня подале. А то так хлобыстну – башка на пять саженей отскочит.
Горсер. И ты под руку не попадайся! До мудей разрублю, дальше сам развалишься!
8
Появляются Горсер и Святополк. Оба ранены, в повязках. Горсер поддерживает князя. Усаживает его к столу.
Горсер. Вот тут, княже, посиди. Охолони чуток. От погони оторвались, кажись, да кони устали. Ты посиди тут, а я с хлопцами… Тут село должно быть невдалеке. Там коней свежих пошукаем. И дале поскачем. (Хочет уйти.)
Святополк. Куда?
Горсер. Да за конями, княже, за свежими. Баял же, ты меня не слышишь, что ли?
Святополк. Куда поскачем-то, спрашиваю. Где нас ждут? К печенегам опять?
Горсер. К печенегам не проедем. Погоня за спиной.
Святополк. Видишь, Горсер, нет мне места больше на земле этой. Сам же видишь. А говоришь: коней свежих… поскачем… А места, куда скакать, и нету.
Горсер. Есть такое место, князь. И встретят там тебя хорошо. По чести. И войско дадут.
Святополк. Что за место?
Горсер. Рим.
Святополк. Рим? Та-а-ак. Вон чего ты задумал-то...
Горсер. Плоха задумка, что ли?
Святополк. Мне, князю русскому, Папе туфлю целовать? Ты в уме ли, Горсер?
Горсер. Ну и поцелуй. Отец твой названый, Владимир, может, патриарху греческому тоже чего целовал. И Русь попам греческим отдал. Тем власть свою укрепил. А ты Папе поклонись. И попов римских на Русь позови, заместо греческих. Невелика разница, а власть вернешь.
Святополк. Так как же это, Горсер? Народ-то, Киев-то примет ли?
Горсер. А пошто тебе смердов спрашивать? Владимир много их спрашивал? Загнал в Днепр да и крестил. А потом столы по всему Киеву им накрыл. Ну, они веру предков и пропили. Я это своими глазами видел. И ты им столы накроешь. Они и греков пропьют. Так что не боись, княже. Мы с тобой еще не одну чуду учудим.
Святополк. Учудили уж.
Горсер. Да ты что, княже? Мы еще и не начинали толком-то. Выше голову, князь, выше! В горе жить – непечальным быть. Печальному в горе погибнуть. Слышишь, что говорю тебе?
Святополк. Слышу.
Горсер. Вот и хорошо. Ну, пойду я. А ты отдыхай. Поспи. До Рима путь длинный.
Святополк. Да. Длинный. Что-то уж очень длинный.
Горсер. Чего?
Святополк. Ничего. Это я сам с собой. Ступай. Делай, что знаешь.
Горсер уходит. Святополк сидит какое-то время молча. Потом встает, подходит к иконе и берет ее в руки.
Святополк. За что же Ты так взъелся-то на меня, Господи? За что гонишь и преследуешь с самого детства? Чем я Тебе не хорош?! Тем, что через кровь перешагнул, чтоб на престол великокняжеский сесть? Да за власть-то еще не так борются! Вон, в Польше али Чехии, там как один сядет на трон, так первым делом всех братьев своих либо убьет, либо оскопит да в темнице уморит. И ничего Ты им не делаешь. Правят и благоденствуют. А там ведь родные братья под нож идут. Не как у меня. А в Царьграде как? Там уж который век за власть дети – отцов, жены – мужей режут, давят, травят. А Ты молчишь! Церковь Твоя это благословляет. А Ты молчишь! Уже такого порока, уже мерзости такой на земле не осталось, которые бы в том святом городе не благоденствовали. А Ты молчишь! Тебе на это любо смотреть, что ли?! Я один поперек горла Тебе встал?!
Бросает икону на стол. Отходит. Потом возвращается.
А Владимир-князь, батюшка мой названый, непрошеный. Он что вытворял, пес поганый! Отца моего убил, мать обесчестил, а потом прогнал! Ему можно, да? И ничего Ты ему за это не сделал! Он хороший для Тебя. Что бы ни натворил, сколько бы крови ни пролил, все одно – люб Тебе. Один я плохой, да?! Попы говорят: справедлив Ты. А я вот не пойму что-то: с чего они это взяли? Где справедливость-то Твою они узрели, я вот ее не вижу чего-то! Почему не вижу? (После паузы, ошарашенно.) Понял. Я понял. Да ведь Тебя и вовсе нету. Ага. Вон оно что. Нету Бога. Никакого. Ни Тебя, ни Перуна, ни Одина. Никого из вас нету! От как оно выходит-то.
Вбегает Горсер.
Горсер. Княже, собирайся не стряпая. Нашли коней свежих. И не искали почти, так-то сказать. Сразу-от в соседнем селе. Везет нам сегодня. Боги помогают.
Святополк. Нет бога.
Горсер. Чего?
Святополк. Нет, говорю, бога.
Горсер. Это какого? (Кивает на икону.) Этого, что ли? Ай-яй-яй, горе-то какое, правда, княже?
Святополк. Никакого нету. Ни единого.
Горсер (после паузы). Ты чего это, князь? Чего городишь-то?