Он прибыл в Египет на корабле. Но прежде чем ступить на землю древней мудрости, надлежало получить сиджил, без которого он мог бы считаться иноземцем, преступно нарушившим границу, и всё его имущество должно быть конфисковано и сожжено.
Круглолицый египтянин в парике, закрывающем уши, с хмурой важностью оглядывал статного грека. Один писец переводил речь, другой быстро водил палочкой-стилом, сидя со скрещенными ногами на коврике. Наконец чиновник поставил на папирусе печать золотым перстнем с именем фараона.
По одному из рукавов дельты Нила Фалес со слугами отправился в парусном челне. Плыли в Навкратис, греческую колонию, лет сто назад основанную милетскими купцами. Тугой ветер с моря упорно гнал кораблик против нильского течения. Вода казалась живой из-за множества других судов, бегущих по бурым волнам. Кричаще-яркая зелень густо росла по берегам. В зарослях папируса алыми пятнами цвёл лотос. Между местностями с буйной дикостью природы виднелись отрезки ухоженных участков с финиковыми пальмами и гранатовыми деревьями. Воздух кишел взлетающими и садящимися на воду птицами, резкие голоса которых сливались в давящий на уши гул. Цапли, пеликаны, лебеди, фламинго, утки…
В Навкратисе процветало гончарное ремесло. Большими партиями изготавливались и хорошо продавались жуки-скарабеи. Фалес встретил в городе много старых знакомцев.
Управившись с торговыми делами, он посетил столичный Саис с его дворцами, храмами, обелисками. Но жгло нетерпение побыстрее увидеть Гелиополь, называемый египтянами
Иуну, где хранились самые сокровенные знания.
Дорогу в Гелиополь проторили Солон и другие видные греки. Однако это не означало, что они посвящались в великие тайны, которые свято берегли от иноземцев жрецы. Поэтому Фалес взял с собой побольше золота. Он знал, что трудно найти дверь, которую не открывал бы жёлтый металл. Перед ним благоговеют даже досточтимые мудрецы, наделённые разумом от богов.
Гелиополь поражал могучими громадами храмов. Едва ли не десять колесниц в ряд могли бы проехать по стене храма Атума, настолько широкой. Жрецы, бритоголовые, без париков, с леопардовыми шкурами через плечо, иной раз появлялись в храмовом дворе. Их лица выражали деловитость и замкнутость в себе. И всё же эти люди не отказались вступить в разговор с иноземцем, знатным по виду. И Фалес узнал о том, что его интересовало: о Бенбене и происхождении мира.
Камень Бенбен стоял в святая святых храма, куда допускались лишь избранные жрецы, но символизировали его многочисленные обелиски с золочёными пирамидионами. Мир, рассказали Фалесу, возник так. Сначала не существовало ничего, кроме безраздельной пучины вод. Но вот что-то всколыхнуло хаос, застывший вне времени. И состоялся миг творения: из водного мрака появился холм конической формы. На вершину его села птица Бену – Феникс. В таком обличии пришёл в мир бог Атум, давший начало жизни. Создав воздух, он взлетел высоко на небо и стал солнцем – Ра, Атумом-Ра.
Но откуда взялся сам Атум, давший сушу, воздух и жизнь? Он прилетел с далёкого, расположенного за пределами нашего мира, Острова Негасимого Огня, где рождаются боги и присылаются к нам. Атум принёс семя жизни: оно называется хека. Благодаря семени жизнь бессмертна, потому что, умирая, возрождается вновь…
Из поколения в поколение жрецы Гелиополя передавали знания, накопленные за тысячи лет. Из мириад звёзд они нашли одну-единственную, которая своим появлением над горизонтом возвещала о времени разлива Нила и чьё кругообращение совпадало с годовым солнцеворотом. Египтяне звали её Сотис (Сириус) и считали воплощением богини Исиды.
В других отношениях наблюдения неба здешние жрецы знали тоже немало, однако меньше, чем халдеи, и ещё меньше придавали значение влиянию звёзд на жизнь людей.
Проведя сколько-то времени в этом городе, где поклонялись солнцу, Фалес снова собрался в путь – в Мемфис, над которым покровительствовал бог Птах. Неимоверная жара, раскалённый от ветра-суховея воздух позволяли двигаться только ближе к вечеру, когда землю освежал ветерок, дувший с моря. Восторгом наполнилось сердце Фалеса, увидевшего белоснежные стены города.
Внутри белого прямоугольника кипела многолюдная жизнь. Фалес расположился на отдых у знакомого грека-милетца. Затем прогулялся по улицам. Проходя мимо школы писцов, он увидел мальчика, сидевшего над белыми и чёрными камушками и задумчиво переставлявшего их так и этак. «Решает задачу с дробными числами», – пришла догадка. Он подошёл ближе и присмотрелся. Ученик поднял глаза.
– Трудная задача? – спросил Фалес, овладевший уже навыками местной речи.
– Да, господин, – смущённо ответил будущий писец. – Мне надо девять человек накормить пятью хлебцами, чтобы всем досталось поровну…
Фалес помог юному ученику Птаха найти верное решение и пошёл дальше.
На следующий день Фалес стоял перед тремя великими пирамидами, слепяще отражавшими блеск солнца облицовочными плитами. Изумление чудом света долго не покидало его. Но ему хотелось поведать грекам об их точной высоте. И он знал, как измерить пирамиду от основания до горевшего золотом навершия, потому что заранее измерил длину своего посоха, неизменного спутника его странствий.
Слуга укрепил посох на ровной поверхности и отметил камушком на песке расстояние, равное высоте палки. Оставалось ждать, когда тень от посоха вплотную приблизится к камушку. Затем следовало всего-навсего пометить край тени от пирамиды и замерить расстояние до её основания…
Проделав всё это, Фалес обратился взглядом к сфинксу, охранявшему покой пирамид. Греческий миф подразумевал другого сфинкса – с лицом женщины и коварными загадками, которые удалось разгадать фиванскому царю Эдипу. Этот же лев с ликом фараона хранил величественное молчание.
Душа Фалеса кружилась в высоком полёте и радостно трепетала оттого, что он полон знаниями и человеческим разумом и что он грек, хотя и с финикийской родословной. Он улыбнулся сфинксу как доброму другу и отправился восвояси.
ГЛАВА ПЯТАЯ. ПОБЕДИТЕЛЬ ВСЕЛЕННОЙ
1
Люди непрерывно воевали друг с другом. Мир переполнился народами-хищниками. Ионяне теснили карийцев. Лидийцы наседали на ионян. Мидийцы поработили персов, а те, захватив власть, подчинили себе мидийцев.
Под натиском Лидии ионянам приходилось нелегко. Смирна пыталась сопротивляться царю Алиатту и пала, а после разграбления восстановиться уже не смогла, осталась захиревшим поселением.
Пришёл и тот час, когда Алиатт отправился на вечный покой в курган, самый большой из всех возведённых для повелителей Лидии. Два года Крёз, рождённый от кариянки, боролся за власть со сводным братом, родившимся от
ионянки. А победив брата, снова, как и отец,
двинул войско на Ионию.
После того как он захватил Эфес, все остальные греческие города побережья признали себя побеждёнными и стали платить Лидии умеренную дань. Такое положение вполне устроило бы их, поскольку широкая морская торговля позволяла богатеть. Но начались события, которые встряхнули ойкумену, как землетрясение.
Царём Мидии стал Кир, выигравший войну против своего деда Астиага. Крёзу очень не нравился молодой сосед. Из-за реки Галис доходили слухи о его завоевательных устремлениях. Крёзу хотелось ударить первым, но одолевали сомнения. И он отправил гонцов с богатыми дарами к Дельфийскому оракулу. Чтобы дать правдивый ответ, оракулу, то есть жрецам храма в Дельфах, следовало хорошо подумать. Ответ был безошибочен: «Перейдя реку, ты сокрушишь великое царство».
Оставалось исполнить волю богов. Обманутый оракулом Крёз перешёл Галис и сокрушил царство. Разумеется, не Кира, а своё.
Битва с войском Кира завершилась на равных, не дав перевеса ни одной из сторон. Разочарованный её исходом, Крёз отступил, желая отсидеться зиму в Сардах и не предполагая, что персы ворвутся в его страну.
Однако прошло совсем немного времени, когда они показались под стенами лидийской столицы. Осада длилась всего четырнадцать дней, после чего город был взят штурмом и началась резня. Крёз перестал существовать, растворился в воздухе дымом, захваченный в плен и сожжённый на костре.
2
Кир послал ионийским полисам предложение, чтобы они покорились ему добровольно. Первые мужи от городов собрались в Панионии, священной роще близ города Приена, чтобы обсудить послание Кира. И все, кроме милетян, решили ответить отказом. Ведь бремя дани персы накладывали куда более тяжёлое, чем Крёз. Милетяне же по совету Фалеса постановили уступить силе.
На завоевание Ионии Кир бросил войско во главе с мидийцем Мазаресом. Первый же город, Эфес, не выдержал его удара и подвергся безжалостным издевательствам над жителями. Тогда остальные строптивые города обратились к персидскому царю с изъявлением покорности. Однако Кир, если верить «отцу истории», ответил им усмешкой и напомнил басенку о рыбаке, который флейтой выманивал рыбу на берег. Она отказывалась от музыкального приглашения. А когда попала в сеть и забилась на земле, он сказал ей: «Ну-ка, прекрати пляску! Раньше надо было думать!»
Волна ужаса покатилась по Ионии. Пользуясь передышкой, возникшей из-за того, что неожиданно занемогший Мазарес отошёл в мрачное царство мёртвых, жители Фокеи погрузили на корабли пожитки и отплыли в поисках нового места обитания. Их примеру последовали теосцы. В результате продолжительных странствий фокейцы обосновались в Италии и на острове Корсика.
По дорогам Ионии тянулись потоки беженцев с повозками, нагруженными имуществом. Один старый человек спокойно брёл с узелком в руке. Многие узнавали его, мудреца из Приены по имени Биант, и удивлялись его столь малой ноше.
– Всё моё ношу с собою, – отвечал мудрец фразой, оставшейся в веках.
Omnium meum mecum porto – перевели её римляне на латынь.
Воины-защитники, не желавшие покидать города и попадать в рабство, мужественно сражались с врагами и гибли. Персидское войско, теперь уже под водительством Гарпага, окружало городские стены земляными насыпями и врывалось по ним внутрь, после чего на месте жизни оставались руины.
Один лишь Милет избежал такой участи.
* * *
Кир стоял под стенами громадного Вавилона. Возможно, он так никогда и не взял бы великий город, если бы не тайная пружина заговора, вследствие чего ворота изнутри оказались открыты. Персы ринулись через них, а вовсе не по руслу отведённой реки, как писал Геродот.
Вероятнее всего, в заговоре участвовали пленённые некогда иудеи и их потомки. Поэтому Кир великодушно освободил их и разрешил вернуться на обетованную землю. Благодарные возвращенцы в свою очередь восторженно славили Кира, как мстителя за их страдания и как исполнителя воли Отца Небесного.
ГЛАВА ШЕСТАЯ. В ДРУЖЕСКОМ КРУГУ
1
В дофалесово время человечество не выходило за пределы сказочно-мифологических представлений с волшебными превращениями вместо логики и реальных причинно-следственных отношений. В государствах Востока, накопивших огромные конкретно-прикладные знания, мироустройственная мысль лежала во сне, как личинка в коконе, не имея возможности вырасти в более сложный организм. Возможно, виной тому был деспотизм власти, характерный для Азии, и эзотеричность основополагающих истин, охраняемых жрецами как священная тайна. А ведь без свободного обсуждения новые идеи не произрастают.
VI век до новой эры считается временем, когда греки из предфилософии шагнули в философию, и первый шаг сделал Фалес. Уже в эпосе Гомера и поэмах Гесиода обнаруживается понимание условности мифов, что позволяет видеть в этих произведениях элементы предфилософии. Однако более существенное объяснение мироздания выработали орфики, создавшие учение, распространённое в довольно широких слоях общества.
Орфики верили в метемпсихоз (реинкарнацию), и отсюда как будто вытекает вывод об отражении идеологии рабов, тела которых страдают, но души свободны, бессмертны и способны к лучшим воплощениям.
За первооснову сущего орфики принимали воду, но только как первую ступень развития, шедшего далее по мифологическим этапам, включая возникновение сторуких чудовищ и тому подобное.
Фалес впервые начал рассматривать воду как первоэлемент природы, наверняка обобщив множество фактов и наблюдений: от капель дождя до величия моря, от сухости пустынь до всхода семян. Тем самым он генерировал физическую абстракцию, научное понятие и философскую категорию.
В математику Фалес ввёл идею доказательства, от которой мудрецы Востока были так далеки. Эта идея стала основополагающей для науки в целом. Без неё науки, как и философии, не существует. На идее доказательства стоит мир, стоит знание.
О вкладе Фалеса в греческую астрономию известно немного.
Два ученика Фалеса достигли славы благодаря оригинальным идеям, имеющим исключительное значение для рывка познания. Анаксимандр (611–546 до н. э.) выдвинул мысль об апейроне – бесконечном первовеществе, о Земле в форме цилиндра, вычислил величину Солнца, Луны, их расстояние до Земли.
Анаксимен (585–525 до н. э.) тоже оперировал понятием бесконечности, а в качестве первовещества и причины жизни говорил о воздухе и его частицах.
2
Плутарх описал пир мудрецов, не имевший места в действительности, потому что пирующие жили в разные времена, а жившие в одно время могли и не быть в знакомстве друг с другом. И всё же символический «Пир семи мудрецов» несёт в себе дух и мысли века Фалеса и, кроме того, приоткрывает его внутренний мир. Другие, сочтённые Плутархом мудрецами, выглядят на пиру прозаичнее по сравнению с ним, в ком проступает и высокость речений, и житейские черты. Он главный герой и наиболее авторитетен из Плутарховой семёрки, включающей Солона, Питтака, Бианта, Клеобула, Анахарсиса и Периандра (которого Плутарх, как тирана, лишь подразумевал мудрецом, смущённо выдвигая вперёд баснописца Эзопа).
Фалес прост, демократичен, шутлив и не подвержен вере в разного рода чудесности. Его мысли всеобъемлющи и охватывают не только практические или политические, но и умозрительные, внечувственные идеи, что и даёт основание считать его истинным философом.
* * *
Фалес получил от Периандра, тирана Коринфа, приглашение на пир.
На народе Периандр появлялся в окружении двухсот телохранителей и отличался сверхчеловечески злобным нравом. Говорили, что на него дурно влияет милетский тиран Фрасибул. Встречались они редко, но постоянно переписывались и были в большой дружбе.
Коринфянам запрещалось собираться группами на площади, чтобы они не могли устраивать заговоры. Запрещались и общественные праздники, частные пиршества, приобретение рабов и предметов роскоши аристократами, а также занятие беспорядочными половыми сношениями. С избытком в городе водились соглядатаи и доносчики.
Но при дворе тирана жили и благоденствовали поэты, в их числе и тот самый Арион, которого при кораблекрушении спас дельфин. Арион славил любовь и Коринф с его прекрасными зданиями. Он славил и предприимчивого тирана, добившегося процветания города за счёт перешейка Диолк, то есть взимая плату за волок через него кораблей. По жердям, уложенным в желоба, суда перевозили как по рельсам, на повозках. Денег в казну поступало так много, что Периандр отменил для коринфян налоги.
3
Мудрец сошёл с корабля в коринфской гавани Лехей, где за городом, неподалёку от храма Афродиты, стоял дом, приготовленный к приёму гостей. Узкая дорога вела к нему между строениями, как между длинных стен. По ней шли люди, тянулись повозки, и от этой толчеи в знойный воздух вздымалась пыль.
Несколько дней Фалес провёл у гостеприимца Диокла, гадателя по внутренностям животных (к этой профессии философ относился с мягкой иронией). Когда за каждым из приглашённых прибыли повозки, нарядно украшенные, с молодыми сытыми лошадками, он улыбнулся и отпустил своего возницу восвояси. Ему не хотелось трястись в дорожной толкотне, когда можно прогуляться тропой через поля. Вместе с ним пошли Диокл и навкратиец Нилоксен, знакомец ещё по Египту (там же Нилоксен встречал и Солона). Дорога сочеталась с приятной беседой.
– Фараону очень понравилось, как ты измерил высоту пирамиды, – заметил Нилоксен. – И всё-таки тебя перед ним оклеветали, будто ты враг царям, и передали ему твои надменные изречения о тиранах. Будто на вопрос «Что самое удивительное?» ты ответил: «Тиран в старости». И будто однажды в беседе о животных ты сказал: «Из диких хуже всех тиран, а из домашних – льстец». А ведь царям, хоть они и очень притворяются, что не похожи на тиранов, слышать такое не по нраву.
– Нет, – возразил Фалес. – Эти слова Питтаковы. А я говорил, что мне удивительно было видеть корабельного кормчего в старости. Но я могу радоваться, как тот мальчишка, который бросил камнем в собаку, а попал в мачеху и промолвил: «И то неплохо». Солона я считаю премудрым, потому что он отказался от тиранической власти. А Периандру его тирания досталась как наследственная болезнь, но до сих пор он неплохо с нею справлялся, пользуясь целебными беседами и общаясь с людьми здравомыслящими.
Когда они дошли до пиршественных покоев, от омовения Фалес отказался, будучи уже умащённым, а пошёл осматривать дорожку палестры и пышную рощу на берегу моря. Этим он хотел показать, что не презирает Периандра за его честолюбивую роскошь.
Слуги проводили гостей в мужскую половину дома. Навстречу им вышел побочный сын Фрасибула Алексидем, чем-то взволнованный и что-то сердито бормочущий. Завидев Фалеса, он немного опомнился и остановился.
– Как меня обидел Периандр! Он не позволил мне уехать, принудил остаться на пир, а когда я пришёл, отвёл мне такое непочётное ложе, что и эоляне, и островитяне – все оказались выше! Не иначе как он хочет опозорить и принизить в моём лице пославшего меня Фрасибула, оказав такое высокомерие!
– Что же? – нахмурился Фалес. – Ты боишься, что будешь ярким или тусклым оттого, на каком окажешься месте? Нужно смотреть не на то, вслед за кем ты лежишь, а на то, чтобы по-хорошему прийтись тем, с кем ты рядом. Ведь кто недоволен местом своим за столом, тот обижает не столько хозяина, сколько соседа, и врагами ему делаются оба.
– Всё это слова! – сверкнул глазами Алексидем. – А на деле-то и вы, философы, гоняетесь за почётом!
И он двинулся мимо пришедших, удивлённо к нему повернувшихся.
– Чудачлив он и придурковат, – разъяснил загадку Фалес. – Ещё мальчиком, когда принесли Фрасибулу отменное масло для натирания, он вылил его в большую охладительную чашу, смешал с чистым вином и выпил. И за это даже Фрасибул, ранее его любивший, невзлюбил сына.
Тут к Диоклу-гадателю подошёл слуга и передал от Периандра просьбу пойти и посмотреть то, что к нему сейчас принесли.
– Что это: знамение или чудо? Периандр сильно напуган, полагая, что это скверна, которая может омрачить празднество.
Слуга привёл троих гостей к хижине, стоявшей на краю сада. Ожидавший их юный пастушок откинул край шкуры и показал детёныша, родившегося от кобылицы. Это существо – кентаврёнок – пищало голосом человеческого младенца.
– Боги-защитники! – вскричал Нилоксен и отвернулся.
Фалес внимательно посмотрел на юношу пастушка, улыбнулся и сказал, как всегда, подшучивая над искусством гадания:
– Как, Диокл? Не устроить ли тебе очищение и не обратиться ли к богам-отвратителям? Вдруг случилось что-то грозное и великое?
– Как не устроить! – взвился голос Диокла. – Это знамение разора и мятежа! Я боюсь, не грозит ли оно Периандрову супружеству и потомству!
Фалес лишь рассмеялся и отошёл прочь.
У дверей дома гостей встречал Периандр.
– Каково вам показалось то, что вы видели?
Фалес взял Периандра за руку:
– Что Диокл тебе скажет, то ты и делай себе спокойно. А я тебе только скажу, что надо или не приставлять к кобылицам таких молодых пастухов, или не оставлять их без женщин.
Периандр расхохотался, обнял Фалеса и поцеловал его.
– Впрочем, Диокл, я боюсь, что знамение твоё уже сбывается, – обернулся к гадателю Фалес. – Какое несчастье: Алексидем не хочет с нами ужинать! Где же он погнушался занять своё ложе?
Фалесу показали, и он тотчас возлёг там, расположив рядом Диокла и Нилоксена и прибавив:
– Да я бы и заплатить готов за то, чтобы разделить мой стол с Ардалом!
Ардал из Трезены был славный флейтщик и жрец из храма Ардалийских муз. Рядом на низеньком стульчике сидел близ Солона Эзоп.
Вошла Мелисса и возлегла рядом с мужем – Периандром. Диокл подумал о простоте угощений: приглашая мужей мудрых и добродетельных, хозяин пира не вводит себя в расходы. Обычно всё у Периандра подавалось так, как подобало его власти и богатству, а здесь он старался блеснуть простотой и умеренностью. Даже с жены снял её обычное убранство и показал гостям в скромном наряде.
Перед началом симпосия (беседы) переменили столы. Мелисса оделила гостей венками, они совершили возлияния. Флейтистка сыграла мелодию и отошла в сторонку.
– А есть ли у скифов флейтистки? – обратился Ардал к Анахарсису.
– У нас и виноград не растёт, – был краток мудрый скиф.
Беседа потекла оживлённо. Всех интересовало что-либо о власти и правителях.
– Я так полагаю, что более всего стяжает славы царь или тиран тогда, когда он единовластие над гражданами обратит в народовластие, – высказался Солон.
– И когда он первый явит образец покорности законам, – было слово Бианта.
– Счастье правителя в том, чтобы умереть своей смертью в преклонном возрасте, – сказал Фалес.
– И не один среди всех будет разумен, – добавил Анахарсис.
– И не будет легковерен к речам близких, – заметил Клеобул.
– И добьётся, чтобы подданные боялись не его, а за него, – внёс в беседу мысль и Питтак.
– Дело правителя – помышлять не о смертном, а о бессмертном. – Голос принадлежал лесбосцу Хилону.
– Одно могу добавить, – нахмурив брови, с неудовольствием заключил Периандр, – всё, что сказано, едва ли не должно всякого человека разумного отвратить от власти!
К концу пира гости вспомнили об Арионе и спасении его дельфинами.
– Есть и ещё более чудесные рассказы, поражающие и пленяющие народ, – трезвомысляще высказался Питтак. – Но поверить им нелегко. Если бы люди понимали разницу между невозможным и необычным, тогда бы они не впадали ни в доверчивость, ни в недоверчивость, а соблюдали бы правило Хилона: ничего сверх меры.
После этого Анахарсис заговорил о том, что, по превосходному предположению Фалеса, душа присутствует во всех важнейших частях мироздания. И не приходится удивляться, что самые замечательные события совершаются по божьей воле. Тело есть орудие души, а душа – орудие бога…
Завершился пир возлиянием музам, Посейдону и Амфитрите, направивших дельфинов на спасение певца Ариона.
* * *
По мере возмужания сыновей Периандр ставил их правителями подвластных ему полисов. Николаю выпало плыть на остров Керкира, что севернее Коринфа. Через немногое после того время керкиряне восстали. Тело убитого ими Николая они выдали отцу для совершения похоронного обряда.
Безмерное горе Периандра смешивалось с неистовым гневом. Но при этом он умел не предаваться безумию чувств, а полагался на голос рассудка. В его мыслях уже выстраивался план, как победить восставших, подсчитывалось число нужных триер и воинов.
Перед самым восходом солнца высадившись на остров, он разгромил жалкое ополчение керкирян. И теперь перед ним стояла новая задача: чем наказать их, чтобы сполна упиться местью? И Периандр придумал такое, от чего содрогнулись эллины. Были отобраны триста юношей из самых знатных семейств Керкиры и отправлены в Лидию, к царю Алиатту…
4
Восход звезды царя Кира Великого пришёлся на годы, когда акме Фалеса давно миновало. И в то время он достиг большой известности и почёта среди греков. Молва о нём ходила и по Ионии, и по Пелопоннесу. Изумляясь его мудрости, рассказывали, что, предвидя небывалый урожай оливок, он скупил все какие мог маслодавильни и неслыханно на этом разбогател. Но россказни такого рода были досужим вымыслом.
Так как философ не обзавёлся семьёй, о нём передавали, что в его юности мать спросила: «Почему ты не женишься?» – «Мне ещё рано», – отвечал сын. Спустя годы на тот же вопрос ответ был: «Мне уже поздно». Мудрость подразумевалась здесь в том, что два взаимоисключающих ответа составляли неразделимое целое.
Фалес жил в Милете в окружении учеников. Часто ради бесед с ним из-за моря прибывали ищущие истину мужи. Самым знаменитым из них в последующие века был Пифагор. Лучшие ученики-милетяне Анаксимандр и Анаксимен впитывали каждое слово учителя.
Однажды он показал, как янтарь, натёртый комком шерсти, притягивает к себе лёгкие предметы: бусинки, булавки, монеты.
– Теперь давайте поразмыслим, – сказал Фалес. – Почему стало возможным, что одно тянет к другому, хотя только что то и другое было совершенно безразлично друг к другу?
Два десятка юных и достигших зрелости голов напряглись в усилии мысли. Первым нашёл что сказать бывший орфик Лисий.
– Трение шерстью заставило проснуться живущих в янтаре богов. Они рассердились и начали играть силой.
Лисий был родом с Керкиры. Воин, сражавшийся во многих битвах и потерявший руку, он, признав воззрения Фалеса более истинными, чем орфические, примкнул к его ученикам.
– Шерсть сохраняет силу жизни от живого тела, – выразил своё мнение Анаксимандр, в то время уже довольно зрелый, седеющий муж. – Эта сила передаётся янтарю, и благодаря ей преодолевается тяжесть предметов…
Другие не могли ничего предположить и, мучимые любопытством, восклицали:
– А что скажешь ты сам, почтенный Фалес?
– Вокруг нас много непостижимого, – отвечал он. – Причина действия янтаря неведома и мне, как и вам. Однако, как полагаю я, истина не обошла стороной Анаксимандра, сказавшего о силе жизни. Он сделал шаг к поиску. А чтобы найти мыслимое, надо пройти ещё многое число шагов. Иногда, гладя кошку, мы видим летящие от неё искры и чувствуем покалывание в ладони. Не сила ли это жизни? А чем тогда считать молнии, бьющие при грозе?
– Это боги… – заметил кто-то.
– Не слишком ли скучная у богов работа – метать молнии и шуметь громом?
– Молнии убивают порой людей!
– Известно – это гнев Зевса!
– Грозы посылают нам не только гнев, но и воду, – спокойно вразумлял Фалес тех, кто слишком рьяно разделял ужас людей перед богами. – А вода, если вы, юные мудрецы, не забыли мои наставления, – это причина и состав всего сущего. И жизни тоже…
– Всё живое умирает, учитель! Зачем тогда нужна жизнь? Скажи нам! – вступил в хор беседы чей-то нетерпеливый голос.
– Действительно, нельзя забывать о смерти, хотя бы ты был на вершине веселья и счастья, – согласился Фалес. – Египтяне имеют удивительный обычай, чтобы не забывать… Однажды на пиру я увидел человеческий скелет, смотревший на людей пустыми глазницами и сверкавший зубами в оскале…
– Прости, мудрейший учитель, что я вторгаюсь в учёную беседу, но позволь и мне, ничтожнейшему из ничтожных, сказать своё слово, – обратился к Фалесу худой чернявый человек с горящими глазами, непохожий на других, атлетически статных.
– Тебе никто не ставит преград, Ликофор, – получил он сдобренный лёгкой улыбкой ответ. – Говори.
Ликофор был необычным учеником. Да и учеником только по названию. Первое время, когда пришёл, он пытался решать математические задачи, предлагаемые Фалесом, но не смог решить ни одной. Больше того, ни задачи, ни вообще постижение науки его не интересовали. Он довольствовался счастьем проводить часть дня в дружеском кругу умных и благородных людей. Сын перса и гречанки, Ликофор поклонялся богу Ахура-Мазде и называл себя бехдином – праведником, отрёкшимся от насилия, даже если зло угрожало ему самому. Бывало такое, что шершни вонзали жала в его щёки, а он стойко терпел боль и ходил с волдырями. Ликофор верил в огонь своего бога и носил огонь в груди.
– Человек должен помнить о смерти как о продолжении жизни, хочу я сказать, – высказался он. – И для него должно быть главным, по-доброму или по-злому он прожил жизнь.
– Ты хочешь сказать, Ликофор, что в царстве Аида одним живётся весело, другим грустно? – усмехнулся Анаксимандр.
– Грустно?.. Не то слово, любезный Анаксимандр! – живо ухватился за вопрос Ликофор. – Злых в мире нездешнем мучения ждут невыносимые. Добрых же – наслаждение, превосходящее ожидания смертных.
– От самого человека зависит ли, быть ему злым или добрым? – вступил в разговор Анаксимен, человек тогда молодой. – Не боги ли определяют его судьбу?
– Бог зла Ахриман вселяет существа разрушения в душу каждого, – ответил Ликофор. – И там, внутри, идут жестокие битвы, невидимые для окружающих. Но человеку решать самому.
– Так, значит, по вере твоей, Ликофор, зло и добро противоборствуют в каждом из нас, ныне живущих? – уточнил Фалес. – И повсюду под солнцем они неразлучны? Ахриман и Мазда вечно воюют друг с другом? И неясен исход?
– Я знаю, мудрейший Фалес, ты часто о времени нам говоришь, что нет ничего древнее и старше его, – отвечал Ликофор. – Жрецы нашей веры, однако, уверены, что будет конец временам. И дело решится битвой всеобщей зла и добра. Добро победит. На последний суд пойдут мертвецы. Они протиснутся сквозь лаву расплавленного металла, в котором зло всё сгорит. И от грешников не останется даже дыма. Праведники же вечными будут, не ведая тлена. Мир преобразится в конце времён. И чудо это поможет Мазде сотворить Спаситель – человек и бог совместно.
– Прекрасно, – заключил Фалес. – Наш милосерднейший Ликофор предсказал всю славу грядущего конца времён, и об этом стоит подумать наряду со многим другим… Но давайте вернёмся к тому сущему, которое мы пытаемся понять с его небожественной стороны, как дом, видимый с улицы и недоступный осмотру изнутри.
– Учитель, я хочу поговорить об апейроне – беспредельном, – откликнулся Анаксимандр.
Сидя кружком на уютной скале, нависшей над изумрудно блистающим морем, Фалес и его ученики ещё долго и увлечённо предавались радости владения знанием.
В последнее время Фалес часто совершал прогулки к берегу моря. Задумчиво смотрел он в морскую даль, словно спрашивая: «Где ты, дельфин Полиместор?»
Давно уже Фалес не пускался в дальние плавания, но пересекал морское пространство, чтобы испить чашу животворного волнения на Олимпийских играх.
В очередной раз Фалес прибыл в Олимпию и смешался с толпой зрителей, прохаживаясь между многочисленными статуями олимпиоников.
Начались состязания. Старец сидел на скамье в гуще ревущих, как водопад, эллинов. Он страстно жаждал славы милетян в беге и панкратионе. В воздухе неподвижно висела жара. Лучи солнца жгли темя.
И вдруг сидящие рядом увидели, как голова Фалеса запрокинулась, тело сползло со скамьи. И они не удивились улыбке философа, потому что в обыкновении у греков было умирать с улыбкой.
* * *
Время не сохранило нам точных дат, но приблизительно в год смерти Фалеса в соседнем с Милетом городе – Эфесе родился Гераклит, который, возмужав и ознакомившись со взглядами милетского мудреца благодаря его ученикам, противопоставил идее воды идею огня как первоэлемента. Кроме того, Гераклит развил учение о противоположностях, которое стали называть диалектикой. Философия вместе с наукой всё больше и больше обретала мощь развития…
Город Милет не очень далеко от своих стен, в селении Дидимы, долго строил грандиозный храм в честь Аполлона, куда в праздники приходили не только милетяне, но и толпами стекались окрестные жители.
Однако милетяне не желали терпеть владычества персов. Лет через тридцать по смерти Фалеса они подняли восстание (499 г. до н. э.). В решающей битве их ждало поражение. Город персы не пощадили… Но так началась эпоха Греко-персидских войн, когда, как мы знаем из учебников истории, греки мужественно выстояли и победили.