14
Уже под самый конец сборов бригадир Зосимов мимоходом сказал ей:
– Сбегай-ко, Аня, в бригадный урез. Чего-то у меня душа болит, все ли мы там собрали?
В бригадный урез – значит в дальний конец выделенного бригаде участка. Сказал, а сам аж трясется весь, зубы у него колотятся. Простыл он вчера крепко: пропотел в работе, а потом продрог, так уж получилось, и теперь его всего корежит. Видно, что надо бы ему в тепле побыть да отогреться, а как тут уйдешь со льда, когда сборы и за всем нужен пригляд? И Аня побежала. А Зосимова окликнул с борта «Лены» боцман Новоселов – неунывающий, веселый, хлопотливый человек, которому до всего есть дело. Он Петра приметил в работе и зауважал.
– Петруша, а чего ты не в себе как будто? Белый весь и качает тебя. Не прихворнул, случаем, Петруша?
Зосимов только махнул рукой и признался:
– Худо мне, в самом деле. Простыл вчерась. Скорей бы дело закончить, на ногах еле стою…
– Ты, едри это, чево? Ты геройство свое брось показывать, не удивишь им никого. Один недавно так же выказывал тут, помер на обратном пути в дороге, гортань у него замерзла вся, не откачали. Так же хочешь? – Держась за круглую окантовку борта, боцман потоптался, повертел головой туда-сюда и, наконец, сказал убедительно: – Давай-ко ты, Петя, шагай сюда ко мне. Я тебя лечить сейчас буду, быстро вылечу.
– Да у меня пока тут заботушка есть, всех обрядить бы надо.
– Уже обряжены все. Сам не видишь? Отходим через час. Сборов-то и не осталось уж. Сам на ногах не стоит, а тоже ему надо думать за всех, обряжальщик, едрит-тя.
И он проводил Зосимова в свою каюту. Там заставил выпить стакан едва разбавленного спирта. Считай, без закуски, только кусочек хлеба и дал.
Израненного на войне, уставшего, задерганного в хлопотах и полуголодного, ослабленного простудой, Петра Зосимова от такой дозы сильно развезло. Так сильно, что он уснул мертвецким сном прямо в каюте боцмана.
Только через пару часов Новоселов кое-как его разбудил и помог добраться до койки в трюме. Боцману ведь тоже надо было отдохнуть в своей каюте после трудового дня.
А Зосимов упал на свою койку и ушел в болезненное забытье.
15
Разве это расстояние – километр туда да километр обратно? Снега на льду уже почти нет, его выело пусть и не жаркое совсем, но довольно въедливое мартовское солнце. Под ногами плотный и гулкий лед. Туда-сюда можно обернуться за двадцать минут.
Прибежав к дальней границе участка, Аня обомлела: вдоль всей трехсотметровой кромки моря лежали тюленьи шкуры. Туш не было, а вот шкуры лежали. Вероятно, волочильщики, справившись с тушами, просто отвлеклись на другие дела да позабыли, что не докончили свою работу…
Сейчас некогда было гадать, кто в этом виноват. Надо было срочно стащить шкуры в одно место, в кучу и начать переправлять их на судно. А там подключится вся бригада. Нельзя же бросить такое богатство.
Так Аня решила. И взялась за дело. В первую очередь – за шкуры, лежащие подальше. И все надо было делать быстро, ведь она может задержать отправку судна и подвести не только свою бригаду, но и все колхозы и капитана, такого доброго к ней человека.
Но, перетащив бегом по льду первые пять шкур, она поняла, что уже сильно устала. Ладно, надо еще пять, и она отдохнет. Вот наконец она присела, чтобы хоть немного отдышаться. Но почти сразу вскочила: сколько можно отдыхать, ведь ее ждут люди, она всех задерживает! А у корабля все расписано по часам!
И Аня опять бросилась таскать тяжеленные тюленьи шубы с толстым слоем сала каждая. Она волочила, волочила по льду стокилограммовые тяжести, пока не устала совершенно, пока совсем не выбилась из сил.
И она сказала себе: «Ладно, я чуточку отдохну, совсем чуточку и пойду звать людей. Только чуточку…» Силы совсем ее оставили, но ведь не на лед же ложиться. Кое-как унимая дрожь в локтях, она подцепила крюком одну из шкур, протянула ее так, чтобы шкура легла мехом кверху, и упала на нее. И потеряла сознание. Она очень устала, ученица седьмого класса Анна Матвеева.
16
Две недели назад самка гренландского тюленя Утельга родила двоих малышей. Она долго, очень долго, целых одиннадцать с половиной месяцев готовилась к этому важному для любой матери событию.
Жившие в ней зародыши все это время купались вместе с ней в водах Карского, Баренцева и Печорского морей, гонялись за косяками сайки, трески, мойвы и сельди около побережий Шпицбергена, Новой Земли и Земли Франца-Иосифа. Утельга набирала жир, который потребуется ей для вскармливания будущих детей, для последующего сразу за этим принятия в себя нового зародыша, для начала очередного этапа материнства длиной в одиннадцать с половиной месяцев.
В начале марта Утельга вместе со своим самцом выбралась из воды на льдину, где уже собиралась колония из множества тюленей. На этом месте из года в год, из столетия в столетие находится гигантский «родильный дом», продолжающий существование так называемого беломорского стада гренландского тюленя численностью в сотни тысяч голов.
Над «родильным домом» с февраля по апрель вековечно гремит многоголосый гомон живущего здесь зверя: рев самцов, дерущихся друг с другом, грозный рык самок, защищающих своих детенышей, жалостливое повизгивание тюленят.
Утельга выбрала место для своей лежки в заветерье от северного ветра – под наклоненной глыбой широкого ропака. Она несколько раз переваливалась с боку на бок, приминала снег, чтобы будущий ее ребенок не запутался в рыхлой замяти, не задохнулся.
Ей не пришлось долго ждать родов. Спустя пару часов она уже облизывала мордочки двух сыночков. Их запах совпадал с ее собственным запахом, и она узнала бы своих детей среди миллионов других щенков.
Самка гренландского тюленя редко рожает двоих детенышей. Как правило, рядом с ней только один. Но сейчас их было двое. И как только Утельга сорвала с них прозрачные родовые пленочки, сыночки ее, одетые в розовые шубки, поползли к ней под брюхо искать соски. Их мамка повернулась на бок, откинула свои ласты, и щенятки быстро нашли то, что требовалось. Чмокая и урча, они бойко принялись сосать молоко. А Утельга лежала на боку и жмурила глаза. Самец ее лежал поодаль, ревниво поглядывал на свою самку и тревожно порыкивал во все стороны. Наверно, он остерегался других самцов, следил, чтобы они не напали и не разрушили его семью.
Детеныши росли быстро. Утроенные жизненные силы им дает необычайно жирное и питательное тюленье молоко. И уже вскоре «зеленцы», поначалу еле ползающие, превратились в крепеньких тугих бочоночков-бельков, которые начали заводить друг с другом и со своей мамой Утельгой боевые игры.
Дети были совершенно белоснежны, как и подобает всем белькам, но у одного из них над глазом выделялось серое пятнышко. Утельга своим языком пыталась слизнуть эту темную точку. Но точка оставалась на том же месте.
Скоро уже, совсем скоро Утельга, повинуясь древнему инстинкту, должна была покинуть детей и начать новую игру со своим самцом. Властная Природа требовала, чтобы она вновь зачала в себе новую жизнь и снова стала матерью.
Над льдиной рядом с кромкой бесконечно синего моря, где лежала со своими детенышами Утельга, всходило солнышко, разгорался и угасал закат и висел высоко вверху огромный черный небесный купол, утыканный кристалликами ярких звездочек.
Трескались где-то льдины, и грохот этот пролетал над головой Утельги, над ее бельками, уносился к горизонту и исчезал в морской дали.
Иногда матери надоедало лежать долго без движения и она отползала от щенков, двигалась к находящейся рядом морской кромке. Там она наклоняла голову в воду и соскальзывала со льда в привычную глубину. В погоне за быстрой сайкой она выгибала уставшее лежать в неподвижности тело, резвилась в родной стихии. Но это не могло продолжаться долго, через короткое время Природа звала ее обратно на лед, где Утельгу ждали ее дети.
Иногда она приносила белькам из морских глубин каких-нибудь рыбок и стелила их перед мордочками. «Смотрите, детки мои, каких вкусных селедочек принесла вам ваша мама», – как бы говорила она. Но детки на ту пору еще не ели рыбу. С принесенным им подарком они предпочитали играть, вырывать рыбок друг у друга из пасти.
Наигравшись, детеныши опять сосали молоко и снова лежали с двух сторон от матери, прижавшись к теплым ее бокам, слабо при этом похоркивая и посвистывая во сне, то и дело ворочаясь и тихо урча что-то свое, детское. Утельга лежала на льдине вместе с детьми. Она выполняла извечный свой материнский долг.
17
Однажды утром дремлющую с детенышами Утельгу и лежащего рядом Лысуна, ее самца, разбудили звуки выстрелов и гортанно-булькающие, всегда страшные для тюленей голоса людей – их извечных врагов. Самец рявкнул и, подпрыгивая на сильных ластах, умчался к морской кромке. Раздался громкий всплеск. Это Лысун шлепнулся в воду и исчез в глубине.
Утельга же не сдвинулась со своей лежки. Ее приковал ко льду материнский инстинкт, не позволяющий бросать детеныша. Пока белек не наберет достаточного веса, чтобы начать самостоятельную жизнь и самому добывать себе корм, мать будет находиться рядом с ним, какая бы угроза над ней ни нависла, пусть даже и угроза гибели. У Утельги было два детеныша, и когда пришла к ней смертельная опасность, она их не бросила.
Выстрелы грохотали все ближе и ближе. Вот и человеческие шаги зазвучали совсем рядом, и Утельга высоко подняла голову. К ней шел коренастый человек с равнодушным красным лицом. Он нес в руках какие-то длинные предметы. Утельга приподнялась на ластах и ринулась на врага с оскаленной пастью, со всей материнской решимостью защитить своих детей. Коренастый человек равнодушно выругался и, почти не целясь, привычно, из-под локтя выстрелил Утельге в голову.
Человек выполнял обычную свою, рутинную работу.
За ним шел обелевщик с острым, как бритва, ножичком. Для него это тоже была самая обычная тюленья туша, которую надо было разделить на положенные части. Он уже сбился со счета, которая эта туша на сегодняшний день. Кажется, где-то из третьего десятка.
Два маленьких белька лежали поодаль и смотрели на людей черными маслинками широко открытых глаз. Все происходящее было для них добрым и счастливым, как их короткое детство, совсем не ведающее страха.
18
Стояла северная мартовская ночь, морозная и звездная. Ледокол «Капитан Мелехов» шел полным ходом курсом на Архангельск. Толстым и упрямым своим корпусом он проламывал смерзшуюся за ночь шугу, долбил и отгонял прочь с дороги плавающие тут и там льдины. Ледокол расчищал путь транспортному судну «Лена», следующему в кильватере. Транспорт – крупнотоннажный трофейный корабль – был огромен, тяжел был и груз, лежащий в трюмах, но мощные немецкие дизели давали хороший ход. И все шло по графику. В девять часов утра следующего дня «Лена» должна доставить свой груз в порт «Экономия» Архангельского пароходства.
Пассажиры «Лены», зверобои из поморских деревень, долго не спали. Все обсуждали удачный промысел. Все выполнили плановые задания, и все были довольны, что будет прибыток в домах.
Русский мужичок не может без заначки. И вот стали из пестерьков, из мешочков доставаться сокровенные припасы: у кого бражка, у кого невесть что намешанное, но тоже с градусами, а у кого-то для такого случая и вовсе припрятана бутылочка драгоценной водочки.
– И-и эх-х! – зазвенели песенки да прибауточки.
Народ пережил тяжеленные военные времена. Многие из этих мужичков – израненные да покалеченные, списанные с войны по причине военной негодности, а в основном пожилые все люди, для которых прошел срок воевать. Но сейчас на этом судне их всех объединила удача хорошей добычи. И нет причины, чтобы не гульнуть, не пошуметь на радостях.
А женщины спали. Если выпадает хоть одна минутка, свободная от детей, мужа или работы, русская женщина вмиг засыпает. И это справедливо, потому что женщина наша непомерно много работает.
19
Аня открыла глаза. Ее бил тяжелейший озноб. Мертвящий холод проник в каждую клеточку тела, лежащего на льду посреди морозной ночи, и тело перестало слушаться ее. Тряслись ноги и руки, громкой дробью стучали зубы. Замерз язык и холодил рот неподвижной льдинкой.
«Надо двигаться! Я ведь могу умереть! – эта мысль пронзила Аню. – Надо попытаться подняться. Надо встать, встать!»
И она начала подниматься. Но не хватило сил даже оторвать плечи от лежащей на льду шкуры. Плечи и руки будто были прибиты гвоздями к ледяной корке. Ей стало страшно.
Аня постаралась взять себя в руки. Поморская девочка, она слышала сотни историй о том, как люди погибали из-за того, что не смогли совладать со своим страхом в трудных ситуациях, будь то на море, на льду или в лесу. «За свою жизнь надо бороться до конца» – так учил ее отец. Так же говаривали опытные люди, бывавшие в разных переделках. «Со страхом в море не суйся, – предупреждают поморы. – Он тебя вглубь и утянет!»
Аня полежала, собралась с силами и стала раскачивать, приподнимать попеременно плечи ото льда. Тело стало совсем чужим, и каждое движение давалось ей с великим трудом. Затем она рывком перевалилась набок и поджала, подтянула к животу колени. Из этого положения ей легче было встать на четвереньки, а потом попытаться поднять и все тело.
На четвереньки она встала, потом на колени. Покачала перед собой трясущиеся руки и поняла, что совсем не чувствует ни ладоней, ни пальцев. Аня стукнула кистями друг о друга, но ничего не почувствовала. Руки стали совсем чужими, будто деревянными.
Но ей надо, во что бы то ни стало надо встать на ноги и начать ходить, чтобы согреться, оживить промерзшее тело. Предприняв неимоверные усилия, Анна все же поднялась, медленно-медленно распрямилась, хотя необоримая сила водила трясущиеся плечи из стороны в сторону.
Она попыталась сделать шаг.
И сделала его, хотя ноги ее совсем не слушались. На них невозможно было удержать равновесие. Качаясь из стороны в сторону, она дважды шагнула по окровавленному ледяному полю, но не устояла и упала набок, сильно ударившись плечом и головой. Впала на секунду в забытье, но тут же вновь пришла в себя. Она осознала, что здесь, на голом льду, оставаться надолго нельзя, что тут она замерзнет очень быстро. Тогда, собрав остаток сил, Аня снова поднялась на колени и, опираясь на трясущиеся, непослушные руки, кое-как доползла до заветной шкуры. Встала на коленях на ее край, потом повалилась набок и тяжело перевернулась на спину. Аня понимала: так она сохранит в теле хоть на чуточку, но больше тепла. И еще она поняла, что этой своей попыткой встать на ноги она потратила последние силы.
Тело ее судорожно тряслось от мертвящего холода. Одежда, промокшая от изнурительной работы, лежала на ней мерзлой коркой и совсем не согревала. Ноги были обуты в бахилки, совсем новые, старательно смастеренные дедушкой Ильей из хорошей кожи, но и они за прошедший в беготне по сырому льду день тоже насквозь промокли, промерзли и сейчас стягивали ноги, как тяжеленные колоды.
Она поняла, что нигде рядом нет людей, что она одна.
Никто за ней не пришел, даже бригадир, который ее сюда направил. Наверно, что-то случилось. Не могли же ее бросить односельчане, хорошие все люди. Что-то случилось…
Кругом только ночь, сполохи холодного северного сияния и еще мороз, сковавший тело. И одиночество посреди жуткого мерцающего света…
Ее клонило ко сну. Аня подумала: «Я, наверно, сейчас умру». Живущая на Севере, она много раз слышала, что замерзающих людей тянет ко сну.
Она лежала лицом вверх с трясущимся от холода телом и глядела на звезды. Раньше она любила их разглядывать. Она знала, где Малая и Большая Медведицы, где Полярная звезда.
Сейчас Полярная звезда висела прямо над ней и мерцала ярким, равнодушным, мертвящим светом.
Аня Матвеева, в самом деле, умирала, и маленькому беззащитному ее сердцу оставалось стучать совсем недолго.
20
Четвертый помощник капитана Плотников спустился в пассажирский трюм и начал шарить взглядом по койкам. Он не дождался на палубе человека, с которым уже привык проводить вечера, потерял терпение, заволновался и начал искать Аню. Он не мог поверить, что девушка, которая так ему понравилась и которой он вроде бы тоже стал небезразличен, вдруг просто так, без объяснения причин не захотела с ним знаться. Михаил нашел койку Ани, но ее самой там не было. В голову полезли всякие глупые мысли: где она и с кем? Но Плотников их решительно отбросил. И стал орать:
– Эй, вы что тут, обалдели все?! Где Анна Матвеева из колхоза «Промысловик»?
Люди стали просыпаться и недовольничать. А обелевщица Парасья Житникова, крепкая и грузноватая женщина, с которой Михаил уже успел познакомиться, села на койку в длинной толстой сорочке, потрясла головой, чтобы стряхнуть сон, и пробурчала:
– Капитан, ты че тут орешь? Людей будишь.
– Публика, вы чего, охренели? Где Анна Матвеева из вашей бригады? – с искаженным от волнения лицом продолжал голосить Плотников.
– Как это где? – Парасья начала просыпаться. – Она с тобой должна быть. Болтаете вы с ей допоздна каждый вечер, знамо дело.
– Вот я здесь перед вами. А где Анна?
Проснулись все. В самом деле, где она, Анна? Где? Народ заволновался.
– Да где она может быть? С нами же была. Все ее видели, с нами была.
– Когда была?
И вот на этот вопрос толком не ответил никто. Все вдруг осознали: последний раз видели ее на льду.
Бригадира Зосимова пришлось долго расталкивать. Он посидел, помолчал и наконец вспомнил:
– Дак я же посылал ее на край участка проверить, не осталось ли там чего неприбранного!
Он округлил глаза, перекошенное из-за раны лицо его задергалось в нервном тике. В глазах вспыхнул ужас.
– Разве она не вернулась?
Руками он вцепился в столешницу, пальцы затряслись. Потом схватил штаны, начал совать ногу в штанину, никак не мог попасть…
21
Охваченная тяжелым, мертвящим сном, Аня едва почувствовала, как в левый бок ее ткнулось что-то мягкое и тяжеленькое, прижалось к ней и стало потихоньку греть. Потом она с трудом расслышала постанывания и всхлипывания. Так плачет проголодавшийся младенец, тянущийся к маминой груди. Этот кто-то прижимался к ней всем тельцем и как будто искал ласки и еды. От тельца веяло слабым, но глубоким теплом.
«Наверно, это мне так блазнится, – подумалось девочке среди тяжелой полудремы. – Но это значит, что я еще жива?»
Ане захотелось повернуться к мягкому источнику тепла и понять: кто это? Но тело ее не слушалось.
И вот надо же! С другого ее, правого бока тоже прильнуло что-то такое же плотное и упругое и тоже стало потихоньку согревать. До этого Аня боялась уснуть, боялась, что никогда больше не проснется. Теперь же, пусть и совсем немножко, но все же обогретая неизвестными живыми созданиями, она уснула, уже не опасаясь умереть во сне.
22
Ночью к ней пришел ее отец Федор Северьянович Матвеев. Пришел из ночного мрака со стороны моря. Он был без шапки, в линялой гимнастерке, и ветер пошевеливал седые его волосы. Шел к ней и шаркал о лед каблуками кирзовых сапог. И это гулкое шарканье разносилось далеко над ледяным полем. Он подошел к дочери совсем близко, и от него повеяло бесконечно близким с детства, бесконечно родным отцовским запахом. В нем было намешано так много памятно-домашнего, что у Ани перехватило дыхание. И аромат дома, и сенокоса, и запахи морских водорослей, и всей деревни, и пряный дух отцовских густых волос, в которые маленькая Аня любила прятать свое лицо, и многое другое родное, связанное с ее детской беззаботной жизнью, когда все были дома, были здоровы и когда не было войны.
Он опустился на колени возле нее, прямо на лед. На груди его висела медаль, а рядом с медалью зияла дырочка, отчетливо сквозная, через которую Аня видела далекую звездочку, мерцающую на небе за отцовской спиной.
– Почему ты седой, папа? У тебя ведь были такие красивые черные волосы.
– Бой был тяжелый очень. Я в нем поседел. Людей много погибло.
– Зачем ты стоишь на коленях на льду? Ты ведь простудишь ноги! И без шапки! Ты же можешь заболеть.
– Доченька моя, тебе тяжело сейчас, но я с тобой. Я все время с тобой, хочу, чтобы ты это знала.
Уже под самый конец сборов бригадир Зосимов мимоходом сказал ей:
– Сбегай-ко, Аня, в бригадный урез. Чего-то у меня душа болит, все ли мы там собрали?
В бригадный урез – значит в дальний конец выделенного бригаде участка. Сказал, а сам аж трясется весь, зубы у него колотятся. Простыл он вчера крепко: пропотел в работе, а потом продрог, так уж получилось, и теперь его всего корежит. Видно, что надо бы ему в тепле побыть да отогреться, а как тут уйдешь со льда, когда сборы и за всем нужен пригляд? И Аня побежала. А Зосимова окликнул с борта «Лены» боцман Новоселов – неунывающий, веселый, хлопотливый человек, которому до всего есть дело. Он Петра приметил в работе и зауважал.
– Петруша, а чего ты не в себе как будто? Белый весь и качает тебя. Не прихворнул, случаем, Петруша?
Зосимов только махнул рукой и признался:
– Худо мне, в самом деле. Простыл вчерась. Скорей бы дело закончить, на ногах еле стою…
– Ты, едри это, чево? Ты геройство свое брось показывать, не удивишь им никого. Один недавно так же выказывал тут, помер на обратном пути в дороге, гортань у него замерзла вся, не откачали. Так же хочешь? – Держась за круглую окантовку борта, боцман потоптался, повертел головой туда-сюда и, наконец, сказал убедительно: – Давай-ко ты, Петя, шагай сюда ко мне. Я тебя лечить сейчас буду, быстро вылечу.
– Да у меня пока тут заботушка есть, всех обрядить бы надо.
– Уже обряжены все. Сам не видишь? Отходим через час. Сборов-то и не осталось уж. Сам на ногах не стоит, а тоже ему надо думать за всех, обряжальщик, едрит-тя.
И он проводил Зосимова в свою каюту. Там заставил выпить стакан едва разбавленного спирта. Считай, без закуски, только кусочек хлеба и дал.
Израненного на войне, уставшего, задерганного в хлопотах и полуголодного, ослабленного простудой, Петра Зосимова от такой дозы сильно развезло. Так сильно, что он уснул мертвецким сном прямо в каюте боцмана.
Только через пару часов Новоселов кое-как его разбудил и помог добраться до койки в трюме. Боцману ведь тоже надо было отдохнуть в своей каюте после трудового дня.
А Зосимов упал на свою койку и ушел в болезненное забытье.
15
Разве это расстояние – километр туда да километр обратно? Снега на льду уже почти нет, его выело пусть и не жаркое совсем, но довольно въедливое мартовское солнце. Под ногами плотный и гулкий лед. Туда-сюда можно обернуться за двадцать минут.
Прибежав к дальней границе участка, Аня обомлела: вдоль всей трехсотметровой кромки моря лежали тюленьи шкуры. Туш не было, а вот шкуры лежали. Вероятно, волочильщики, справившись с тушами, просто отвлеклись на другие дела да позабыли, что не докончили свою работу…
Сейчас некогда было гадать, кто в этом виноват. Надо было срочно стащить шкуры в одно место, в кучу и начать переправлять их на судно. А там подключится вся бригада. Нельзя же бросить такое богатство.
Так Аня решила. И взялась за дело. В первую очередь – за шкуры, лежащие подальше. И все надо было делать быстро, ведь она может задержать отправку судна и подвести не только свою бригаду, но и все колхозы и капитана, такого доброго к ней человека.
Но, перетащив бегом по льду первые пять шкур, она поняла, что уже сильно устала. Ладно, надо еще пять, и она отдохнет. Вот наконец она присела, чтобы хоть немного отдышаться. Но почти сразу вскочила: сколько можно отдыхать, ведь ее ждут люди, она всех задерживает! А у корабля все расписано по часам!
И Аня опять бросилась таскать тяжеленные тюленьи шубы с толстым слоем сала каждая. Она волочила, волочила по льду стокилограммовые тяжести, пока не устала совершенно, пока совсем не выбилась из сил.
И она сказала себе: «Ладно, я чуточку отдохну, совсем чуточку и пойду звать людей. Только чуточку…» Силы совсем ее оставили, но ведь не на лед же ложиться. Кое-как унимая дрожь в локтях, она подцепила крюком одну из шкур, протянула ее так, чтобы шкура легла мехом кверху, и упала на нее. И потеряла сознание. Она очень устала, ученица седьмого класса Анна Матвеева.
16
Две недели назад самка гренландского тюленя Утельга родила двоих малышей. Она долго, очень долго, целых одиннадцать с половиной месяцев готовилась к этому важному для любой матери событию.
Жившие в ней зародыши все это время купались вместе с ней в водах Карского, Баренцева и Печорского морей, гонялись за косяками сайки, трески, мойвы и сельди около побережий Шпицбергена, Новой Земли и Земли Франца-Иосифа. Утельга набирала жир, который потребуется ей для вскармливания будущих детей, для последующего сразу за этим принятия в себя нового зародыша, для начала очередного этапа материнства длиной в одиннадцать с половиной месяцев.
В начале марта Утельга вместе со своим самцом выбралась из воды на льдину, где уже собиралась колония из множества тюленей. На этом месте из года в год, из столетия в столетие находится гигантский «родильный дом», продолжающий существование так называемого беломорского стада гренландского тюленя численностью в сотни тысяч голов.
Над «родильным домом» с февраля по апрель вековечно гремит многоголосый гомон живущего здесь зверя: рев самцов, дерущихся друг с другом, грозный рык самок, защищающих своих детенышей, жалостливое повизгивание тюленят.
Утельга выбрала место для своей лежки в заветерье от северного ветра – под наклоненной глыбой широкого ропака. Она несколько раз переваливалась с боку на бок, приминала снег, чтобы будущий ее ребенок не запутался в рыхлой замяти, не задохнулся.
Ей не пришлось долго ждать родов. Спустя пару часов она уже облизывала мордочки двух сыночков. Их запах совпадал с ее собственным запахом, и она узнала бы своих детей среди миллионов других щенков.
Самка гренландского тюленя редко рожает двоих детенышей. Как правило, рядом с ней только один. Но сейчас их было двое. И как только Утельга сорвала с них прозрачные родовые пленочки, сыночки ее, одетые в розовые шубки, поползли к ней под брюхо искать соски. Их мамка повернулась на бок, откинула свои ласты, и щенятки быстро нашли то, что требовалось. Чмокая и урча, они бойко принялись сосать молоко. А Утельга лежала на боку и жмурила глаза. Самец ее лежал поодаль, ревниво поглядывал на свою самку и тревожно порыкивал во все стороны. Наверно, он остерегался других самцов, следил, чтобы они не напали и не разрушили его семью.
Детеныши росли быстро. Утроенные жизненные силы им дает необычайно жирное и питательное тюленье молоко. И уже вскоре «зеленцы», поначалу еле ползающие, превратились в крепеньких тугих бочоночков-бельков, которые начали заводить друг с другом и со своей мамой Утельгой боевые игры.
Дети были совершенно белоснежны, как и подобает всем белькам, но у одного из них над глазом выделялось серое пятнышко. Утельга своим языком пыталась слизнуть эту темную точку. Но точка оставалась на том же месте.
Скоро уже, совсем скоро Утельга, повинуясь древнему инстинкту, должна была покинуть детей и начать новую игру со своим самцом. Властная Природа требовала, чтобы она вновь зачала в себе новую жизнь и снова стала матерью.
Над льдиной рядом с кромкой бесконечно синего моря, где лежала со своими детенышами Утельга, всходило солнышко, разгорался и угасал закат и висел высоко вверху огромный черный небесный купол, утыканный кристалликами ярких звездочек.
Трескались где-то льдины, и грохот этот пролетал над головой Утельги, над ее бельками, уносился к горизонту и исчезал в морской дали.
Иногда матери надоедало лежать долго без движения и она отползала от щенков, двигалась к находящейся рядом морской кромке. Там она наклоняла голову в воду и соскальзывала со льда в привычную глубину. В погоне за быстрой сайкой она выгибала уставшее лежать в неподвижности тело, резвилась в родной стихии. Но это не могло продолжаться долго, через короткое время Природа звала ее обратно на лед, где Утельгу ждали ее дети.
Иногда она приносила белькам из морских глубин каких-нибудь рыбок и стелила их перед мордочками. «Смотрите, детки мои, каких вкусных селедочек принесла вам ваша мама», – как бы говорила она. Но детки на ту пору еще не ели рыбу. С принесенным им подарком они предпочитали играть, вырывать рыбок друг у друга из пасти.
Наигравшись, детеныши опять сосали молоко и снова лежали с двух сторон от матери, прижавшись к теплым ее бокам, слабо при этом похоркивая и посвистывая во сне, то и дело ворочаясь и тихо урча что-то свое, детское. Утельга лежала на льдине вместе с детьми. Она выполняла извечный свой материнский долг.
17
Однажды утром дремлющую с детенышами Утельгу и лежащего рядом Лысуна, ее самца, разбудили звуки выстрелов и гортанно-булькающие, всегда страшные для тюленей голоса людей – их извечных врагов. Самец рявкнул и, подпрыгивая на сильных ластах, умчался к морской кромке. Раздался громкий всплеск. Это Лысун шлепнулся в воду и исчез в глубине.
Утельга же не сдвинулась со своей лежки. Ее приковал ко льду материнский инстинкт, не позволяющий бросать детеныша. Пока белек не наберет достаточного веса, чтобы начать самостоятельную жизнь и самому добывать себе корм, мать будет находиться рядом с ним, какая бы угроза над ней ни нависла, пусть даже и угроза гибели. У Утельги было два детеныша, и когда пришла к ней смертельная опасность, она их не бросила.
Выстрелы грохотали все ближе и ближе. Вот и человеческие шаги зазвучали совсем рядом, и Утельга высоко подняла голову. К ней шел коренастый человек с равнодушным красным лицом. Он нес в руках какие-то длинные предметы. Утельга приподнялась на ластах и ринулась на врага с оскаленной пастью, со всей материнской решимостью защитить своих детей. Коренастый человек равнодушно выругался и, почти не целясь, привычно, из-под локтя выстрелил Утельге в голову.
Человек выполнял обычную свою, рутинную работу.
За ним шел обелевщик с острым, как бритва, ножичком. Для него это тоже была самая обычная тюленья туша, которую надо было разделить на положенные части. Он уже сбился со счета, которая эта туша на сегодняшний день. Кажется, где-то из третьего десятка.
Два маленьких белька лежали поодаль и смотрели на людей черными маслинками широко открытых глаз. Все происходящее было для них добрым и счастливым, как их короткое детство, совсем не ведающее страха.
18
Стояла северная мартовская ночь, морозная и звездная. Ледокол «Капитан Мелехов» шел полным ходом курсом на Архангельск. Толстым и упрямым своим корпусом он проламывал смерзшуюся за ночь шугу, долбил и отгонял прочь с дороги плавающие тут и там льдины. Ледокол расчищал путь транспортному судну «Лена», следующему в кильватере. Транспорт – крупнотоннажный трофейный корабль – был огромен, тяжел был и груз, лежащий в трюмах, но мощные немецкие дизели давали хороший ход. И все шло по графику. В девять часов утра следующего дня «Лена» должна доставить свой груз в порт «Экономия» Архангельского пароходства.
Пассажиры «Лены», зверобои из поморских деревень, долго не спали. Все обсуждали удачный промысел. Все выполнили плановые задания, и все были довольны, что будет прибыток в домах.
Русский мужичок не может без заначки. И вот стали из пестерьков, из мешочков доставаться сокровенные припасы: у кого бражка, у кого невесть что намешанное, но тоже с градусами, а у кого-то для такого случая и вовсе припрятана бутылочка драгоценной водочки.
– И-и эх-х! – зазвенели песенки да прибауточки.
Народ пережил тяжеленные военные времена. Многие из этих мужичков – израненные да покалеченные, списанные с войны по причине военной негодности, а в основном пожилые все люди, для которых прошел срок воевать. Но сейчас на этом судне их всех объединила удача хорошей добычи. И нет причины, чтобы не гульнуть, не пошуметь на радостях.
А женщины спали. Если выпадает хоть одна минутка, свободная от детей, мужа или работы, русская женщина вмиг засыпает. И это справедливо, потому что женщина наша непомерно много работает.
19
Аня открыла глаза. Ее бил тяжелейший озноб. Мертвящий холод проник в каждую клеточку тела, лежащего на льду посреди морозной ночи, и тело перестало слушаться ее. Тряслись ноги и руки, громкой дробью стучали зубы. Замерз язык и холодил рот неподвижной льдинкой.
«Надо двигаться! Я ведь могу умереть! – эта мысль пронзила Аню. – Надо попытаться подняться. Надо встать, встать!»
И она начала подниматься. Но не хватило сил даже оторвать плечи от лежащей на льду шкуры. Плечи и руки будто были прибиты гвоздями к ледяной корке. Ей стало страшно.
Аня постаралась взять себя в руки. Поморская девочка, она слышала сотни историй о том, как люди погибали из-за того, что не смогли совладать со своим страхом в трудных ситуациях, будь то на море, на льду или в лесу. «За свою жизнь надо бороться до конца» – так учил ее отец. Так же говаривали опытные люди, бывавшие в разных переделках. «Со страхом в море не суйся, – предупреждают поморы. – Он тебя вглубь и утянет!»
Аня полежала, собралась с силами и стала раскачивать, приподнимать попеременно плечи ото льда. Тело стало совсем чужим, и каждое движение давалось ей с великим трудом. Затем она рывком перевалилась набок и поджала, подтянула к животу колени. Из этого положения ей легче было встать на четвереньки, а потом попытаться поднять и все тело.
На четвереньки она встала, потом на колени. Покачала перед собой трясущиеся руки и поняла, что совсем не чувствует ни ладоней, ни пальцев. Аня стукнула кистями друг о друга, но ничего не почувствовала. Руки стали совсем чужими, будто деревянными.
Но ей надо, во что бы то ни стало надо встать на ноги и начать ходить, чтобы согреться, оживить промерзшее тело. Предприняв неимоверные усилия, Анна все же поднялась, медленно-медленно распрямилась, хотя необоримая сила водила трясущиеся плечи из стороны в сторону.
Она попыталась сделать шаг.
И сделала его, хотя ноги ее совсем не слушались. На них невозможно было удержать равновесие. Качаясь из стороны в сторону, она дважды шагнула по окровавленному ледяному полю, но не устояла и упала набок, сильно ударившись плечом и головой. Впала на секунду в забытье, но тут же вновь пришла в себя. Она осознала, что здесь, на голом льду, оставаться надолго нельзя, что тут она замерзнет очень быстро. Тогда, собрав остаток сил, Аня снова поднялась на колени и, опираясь на трясущиеся, непослушные руки, кое-как доползла до заветной шкуры. Встала на коленях на ее край, потом повалилась набок и тяжело перевернулась на спину. Аня понимала: так она сохранит в теле хоть на чуточку, но больше тепла. И еще она поняла, что этой своей попыткой встать на ноги она потратила последние силы.
Тело ее судорожно тряслось от мертвящего холода. Одежда, промокшая от изнурительной работы, лежала на ней мерзлой коркой и совсем не согревала. Ноги были обуты в бахилки, совсем новые, старательно смастеренные дедушкой Ильей из хорошей кожи, но и они за прошедший в беготне по сырому льду день тоже насквозь промокли, промерзли и сейчас стягивали ноги, как тяжеленные колоды.
Она поняла, что нигде рядом нет людей, что она одна.
Никто за ней не пришел, даже бригадир, который ее сюда направил. Наверно, что-то случилось. Не могли же ее бросить односельчане, хорошие все люди. Что-то случилось…
Кругом только ночь, сполохи холодного северного сияния и еще мороз, сковавший тело. И одиночество посреди жуткого мерцающего света…
Ее клонило ко сну. Аня подумала: «Я, наверно, сейчас умру». Живущая на Севере, она много раз слышала, что замерзающих людей тянет ко сну.
Она лежала лицом вверх с трясущимся от холода телом и глядела на звезды. Раньше она любила их разглядывать. Она знала, где Малая и Большая Медведицы, где Полярная звезда.
Сейчас Полярная звезда висела прямо над ней и мерцала ярким, равнодушным, мертвящим светом.
Аня Матвеева, в самом деле, умирала, и маленькому беззащитному ее сердцу оставалось стучать совсем недолго.
20
Четвертый помощник капитана Плотников спустился в пассажирский трюм и начал шарить взглядом по койкам. Он не дождался на палубе человека, с которым уже привык проводить вечера, потерял терпение, заволновался и начал искать Аню. Он не мог поверить, что девушка, которая так ему понравилась и которой он вроде бы тоже стал небезразличен, вдруг просто так, без объяснения причин не захотела с ним знаться. Михаил нашел койку Ани, но ее самой там не было. В голову полезли всякие глупые мысли: где она и с кем? Но Плотников их решительно отбросил. И стал орать:
– Эй, вы что тут, обалдели все?! Где Анна Матвеева из колхоза «Промысловик»?
Люди стали просыпаться и недовольничать. А обелевщица Парасья Житникова, крепкая и грузноватая женщина, с которой Михаил уже успел познакомиться, села на койку в длинной толстой сорочке, потрясла головой, чтобы стряхнуть сон, и пробурчала:
– Капитан, ты че тут орешь? Людей будишь.
– Публика, вы чего, охренели? Где Анна Матвеева из вашей бригады? – с искаженным от волнения лицом продолжал голосить Плотников.
– Как это где? – Парасья начала просыпаться. – Она с тобой должна быть. Болтаете вы с ей допоздна каждый вечер, знамо дело.
– Вот я здесь перед вами. А где Анна?
Проснулись все. В самом деле, где она, Анна? Где? Народ заволновался.
– Да где она может быть? С нами же была. Все ее видели, с нами была.
– Когда была?
И вот на этот вопрос толком не ответил никто. Все вдруг осознали: последний раз видели ее на льду.
Бригадира Зосимова пришлось долго расталкивать. Он посидел, помолчал и наконец вспомнил:
– Дак я же посылал ее на край участка проверить, не осталось ли там чего неприбранного!
Он округлил глаза, перекошенное из-за раны лицо его задергалось в нервном тике. В глазах вспыхнул ужас.
– Разве она не вернулась?
Руками он вцепился в столешницу, пальцы затряслись. Потом схватил штаны, начал совать ногу в штанину, никак не мог попасть…
21
Охваченная тяжелым, мертвящим сном, Аня едва почувствовала, как в левый бок ее ткнулось что-то мягкое и тяжеленькое, прижалось к ней и стало потихоньку греть. Потом она с трудом расслышала постанывания и всхлипывания. Так плачет проголодавшийся младенец, тянущийся к маминой груди. Этот кто-то прижимался к ней всем тельцем и как будто искал ласки и еды. От тельца веяло слабым, но глубоким теплом.
«Наверно, это мне так блазнится, – подумалось девочке среди тяжелой полудремы. – Но это значит, что я еще жива?»
Ане захотелось повернуться к мягкому источнику тепла и понять: кто это? Но тело ее не слушалось.
И вот надо же! С другого ее, правого бока тоже прильнуло что-то такое же плотное и упругое и тоже стало потихоньку согревать. До этого Аня боялась уснуть, боялась, что никогда больше не проснется. Теперь же, пусть и совсем немножко, но все же обогретая неизвестными живыми созданиями, она уснула, уже не опасаясь умереть во сне.
22
Ночью к ней пришел ее отец Федор Северьянович Матвеев. Пришел из ночного мрака со стороны моря. Он был без шапки, в линялой гимнастерке, и ветер пошевеливал седые его волосы. Шел к ней и шаркал о лед каблуками кирзовых сапог. И это гулкое шарканье разносилось далеко над ледяным полем. Он подошел к дочери совсем близко, и от него повеяло бесконечно близким с детства, бесконечно родным отцовским запахом. В нем было намешано так много памятно-домашнего, что у Ани перехватило дыхание. И аромат дома, и сенокоса, и запахи морских водорослей, и всей деревни, и пряный дух отцовских густых волос, в которые маленькая Аня любила прятать свое лицо, и многое другое родное, связанное с ее детской беззаботной жизнью, когда все были дома, были здоровы и когда не было войны.
Он опустился на колени возле нее, прямо на лед. На груди его висела медаль, а рядом с медалью зияла дырочка, отчетливо сквозная, через которую Аня видела далекую звездочку, мерцающую на небе за отцовской спиной.
– Почему ты седой, папа? У тебя ведь были такие красивые черные волосы.
– Бой был тяжелый очень. Я в нем поседел. Людей много погибло.
– Зачем ты стоишь на коленях на льду? Ты ведь простудишь ноги! И без шапки! Ты же можешь заболеть.
– Доченька моя, тебе тяжело сейчас, но я с тобой. Я все время с тобой, хочу, чтобы ты это знала.