*** Всё это будет – не спеши, душа – когда-нибудь в один бессонный месяц я перестану опасаться лестниц и стану лёгкой, как воздушный шар,
и полечу над спящими домами – стихами, облаками, журавлями – и, может быть, в каком-нибудь году в мемориальный сборник упаду.
Зачем всё это? – было, будет вновь. Зачем поёт мне ветер утомлённый, и снова холодит проём оконный пустого неба голубая кровь?
Вопросам ни начала, ни конца – как жизни, если верить Назарею. Пугающий бессмертьем мертвеца сам чёрт не разберёт, во что я верю.
Ну так уймись, душа, раз не звонит усталый колокол на Знаменском соборе, всё в этом мире происходит вскоре: глаза открыл – а шар уже летит.
*** Господи, Ты спросишь – я отвечу: всё у всех как было, не в укор – как разъединил однажды речью, так столпотворенье до сих пор.
Ну а нас всегда война любила – обнимала огненным дождём, вот и нынче брата Михаила третий год в степи донецкой ждём.
БПЛА уже как дни недели – встроены в привычный звукоряд. Пишут – до Казани долетели, скоро до Сибири долетят...
А пока – фастфуды, гастрокорты, ёлки, бани, бары, смех, коньки... В Новый год поедем на курорты, включим голубые огоньки...
Отдохни, страна моя родная, рюмку за победу накати – у России нет конца и края, вот и в русском сердце – не найти. Всё широким стало до безбрежья, разделённый мир стоит толпой – русское повсюду зарубежье, зарубежный грохот под Москвой.
Обезвредит медным купоросом время все терзания души. Господи, не задавай вопросов, лучше про бессмертье расскажи.
*** На Пасху выпал снег – последний вздох угасающей зимы – парит над праздничной обедней, поёт Давидовы псалмы,
триумф над смертью прославляет, а завтра утром без следа как сон – как жизнь моя – растает, и словно не был никогда.
Но знаю, маятник качнётся – придёт природная пора, и снег земли родной коснётся, как будто бы не умирал.
И это только снег, о Боже, щедра рука Твоих чудес. Позволь и мне, как снегу, тоже шептать в ночи: Христос воскрес!
*** Устав от времени московского, плыву в автобусе сибирском. Я выхожу на Маяковского, мой дом от остановки близко.
Мой дом на самой главной улице, мой город наглый и огромный. Во тьме влюблённые целуются, фонарь подмигивает стройный.
Плыву из княжества столичного в лихое ледяное царство, где всё такое неприличное, где в каждом взгляде – хулиганство.
Я только что на белой лошади богиней над Москвой летела – все часовые Красной площади забыли, что им надо делать.
Могла бы я кольцо Садовое надеть на безымянный палец, но как светла тюрьма сосновая, сибирский ледяной румянец...
Провинциальная, неспешная, уснувшая под вечным снегом жизнь незатейливая, грешная – звени, греми морозным смехом!
Плыви из времени московского загадочным лесным портретом. Я выхожу на Маяковского – и всё на этом.
*** Ничего не получается – ни работать, ни любить. Только шлёндать и печалиться, только молодость губить.
Погляжу ли в даль осеннюю, укачу ли за моря – не приблизится к спасению снежная душа моя.
Обряжается в потасканный плащ природа за окном. Вот и ты со мной неласковый – всё, как в призраке дурном.
Но писать о том не хочется – кончу траурный концерт, лягу в ночь слепой пророчицей и провижу свет в конце.