***
Всё это будет – не спеши, душа –
когда-нибудь в один бессонный месяц
я перестану опасаться лестниц
и стану лёгкой, как воздушный шар,
и полечу над спящими домами –
стихами, облаками, журавлями –
и, может быть, в каком-нибудь году
в мемориальный сборник упаду.
Зачем всё это? – было, будет вновь.
Зачем поёт мне ветер утомлённый,
и снова холодит проём оконный
пустого неба голубая кровь?
Вопросам ни начала, ни конца –
как жизни, если верить Назарею.
Пугающий бессмертьем мертвеца
сам чёрт не разберёт, во что я верю.
Ну так уймись, душа, раз не звонит
усталый колокол на Знаменском соборе,
всё в этом мире происходит вскоре:
глаза открыл – а шар уже летит.
***
Господи, Ты спросишь – я отвечу:
всё у всех как было, не в укор –
как разъединил однажды речью,
так столпотворенье до сих пор.
Ну а нас всегда война любила –
обнимала огненным дождём,
вот и нынче брата Михаила
третий год в степи донецкой ждём.
БПЛА уже как дни недели –
встроены в привычный звукоряд.
Пишут – до Казани долетели,
скоро до Сибири долетят...
А пока – фастфуды, гастрокорты,
ёлки, бани, бары, смех, коньки...
В Новый год поедем на курорты,
включим голубые огоньки...
Отдохни, страна моя родная,
рюмку за победу накати –
у России нет конца и края,
вот и в русском сердце – не найти.
Всё широким стало до безбрежья,
разделённый мир стоит толпой –
русское повсюду зарубежье,
зарубежный грохот под Москвой.
Обезвредит медным купоросом
время все терзания души.
Господи, не задавай вопросов,
лучше про бессмертье расскажи.
***
На Пасху выпал снег – последний
вздох угасающей зимы –
парит над праздничной обедней,
поёт Давидовы псалмы,
триумф над смертью прославляет,
а завтра утром без следа
как сон – как жизнь моя – растает,
и словно не был никогда.
Но знаю, маятник качнётся –
придёт природная пора,
и снег земли родной коснётся,
как будто бы не умирал.
И это только снег, о Боже,
щедра рука Твоих чудес.
Позволь и мне, как снегу, тоже
шептать в ночи: Христос воскрес!
***
Устав от времени московского,
плыву в автобусе сибирском.
Я выхожу на Маяковского,
мой дом от остановки близко.
Мой дом на самой главной улице,
мой город наглый и огромный.
Во тьме влюблённые целуются,
фонарь подмигивает стройный.
Плыву из княжества столичного
в лихое ледяное царство,
где всё такое неприличное,
где в каждом взгляде – хулиганство.
Я только что на белой лошади
богиней над Москвой летела –
все часовые Красной площади
забыли, что им надо делать.
Могла бы я кольцо Садовое
надеть на безымянный палец,
но как светла тюрьма сосновая,
сибирский ледяной румянец...
Провинциальная, неспешная,
уснувшая под вечным снегом
жизнь незатейливая, грешная –
звени, греми морозным смехом!
Плыви из времени московского
загадочным лесным портретом.
Я выхожу на Маяковского –
и всё на этом.
***
Ничего не получается –
ни работать, ни любить.
Только шлёндать и печалиться,
только молодость губить.
Погляжу ли в даль осеннюю,
укачу ли за моря –
не приблизится к спасению
снежная душа моя.
Обряжается в потасканный
плащ природа за окном.
Вот и ты со мной неласковый –
всё, как в призраке дурном.
Но писать о том не хочется –
кончу траурный концерт,
лягу в ночь слепой пророчицей
и провижу свет в конце.
Всё это будет – не спеши, душа –
когда-нибудь в один бессонный месяц
я перестану опасаться лестниц
и стану лёгкой, как воздушный шар,
и полечу над спящими домами –
стихами, облаками, журавлями –
и, может быть, в каком-нибудь году
в мемориальный сборник упаду.
Зачем всё это? – было, будет вновь.
Зачем поёт мне ветер утомлённый,
и снова холодит проём оконный
пустого неба голубая кровь?
Вопросам ни начала, ни конца –
как жизни, если верить Назарею.
Пугающий бессмертьем мертвеца
сам чёрт не разберёт, во что я верю.
Ну так уймись, душа, раз не звонит
усталый колокол на Знаменском соборе,
всё в этом мире происходит вскоре:
глаза открыл – а шар уже летит.
***
Господи, Ты спросишь – я отвечу:
всё у всех как было, не в укор –
как разъединил однажды речью,
так столпотворенье до сих пор.
Ну а нас всегда война любила –
обнимала огненным дождём,
вот и нынче брата Михаила
третий год в степи донецкой ждём.
БПЛА уже как дни недели –
встроены в привычный звукоряд.
Пишут – до Казани долетели,
скоро до Сибири долетят...
А пока – фастфуды, гастрокорты,
ёлки, бани, бары, смех, коньки...
В Новый год поедем на курорты,
включим голубые огоньки...
Отдохни, страна моя родная,
рюмку за победу накати –
у России нет конца и края,
вот и в русском сердце – не найти.
Всё широким стало до безбрежья,
разделённый мир стоит толпой –
русское повсюду зарубежье,
зарубежный грохот под Москвой.
Обезвредит медным купоросом
время все терзания души.
Господи, не задавай вопросов,
лучше про бессмертье расскажи.
***
На Пасху выпал снег – последний
вздох угасающей зимы –
парит над праздничной обедней,
поёт Давидовы псалмы,
триумф над смертью прославляет,
а завтра утром без следа
как сон – как жизнь моя – растает,
и словно не был никогда.
Но знаю, маятник качнётся –
придёт природная пора,
и снег земли родной коснётся,
как будто бы не умирал.
И это только снег, о Боже,
щедра рука Твоих чудес.
Позволь и мне, как снегу, тоже
шептать в ночи: Христос воскрес!
***
Устав от времени московского,
плыву в автобусе сибирском.
Я выхожу на Маяковского,
мой дом от остановки близко.
Мой дом на самой главной улице,
мой город наглый и огромный.
Во тьме влюблённые целуются,
фонарь подмигивает стройный.
Плыву из княжества столичного
в лихое ледяное царство,
где всё такое неприличное,
где в каждом взгляде – хулиганство.
Я только что на белой лошади
богиней над Москвой летела –
все часовые Красной площади
забыли, что им надо делать.
Могла бы я кольцо Садовое
надеть на безымянный палец,
но как светла тюрьма сосновая,
сибирский ледяной румянец...
Провинциальная, неспешная,
уснувшая под вечным снегом
жизнь незатейливая, грешная –
звени, греми морозным смехом!
Плыви из времени московского
загадочным лесным портретом.
Я выхожу на Маяковского –
и всё на этом.
***
Ничего не получается –
ни работать, ни любить.
Только шлёндать и печалиться,
только молодость губить.
Погляжу ли в даль осеннюю,
укачу ли за моря –
не приблизится к спасению
снежная душа моя.
Обряжается в потасканный
плащ природа за окном.
Вот и ты со мной неласковый –
всё, как в призраке дурном.
Но писать о том не хочется –
кончу траурный концерт,
лягу в ночь слепой пророчицей
и провижу свет в конце.