Лада Одинцова. Родство духовное. Фрагменты мемуарно-литературоведческих записок ч. 4
Распахнулась дверь мастерской, и на ее пороге чудесным воскресным деньком вырисовалась сутуловатая фигура пожилого мужчины в щегольском костюме, которую без очков поначалу я не разглядела. Знакомый голос клиента изложил Захару ту же самую просьбу насчет смесителя, что и мы с отцом.
- Димитрич! – почтительно обратился к гостю Захар, - прошу пожаловать к столу на наш братский пир по случаю выходного дня.
- Это с удовольствием, - крякнул из прихожей новый заказчик, вошел, сел напротив меня и осклабился: узнал меня. Гостем коммунистической коммуналки оказался не кто иной, как народный поэт Василий Федоров собственной персоной. Василий Дмитриевич любил вспоминать себя молодым в простецких компаниях, как и мой отец, а потому ничуть не побрезговал компанией работяг.
Я познакомила Василия Федорова с отцом – тоже Василием. Выяснилось, что отец был моложе поэта на 6 лет и воевал; а тот был старше, но не воевал из-за того, что родился последним ребенком в семье сразу после Октябрьской Социалистической Революции, когда наступил голод, поэтому с рождения был тщедушным и лишен солдатского здоровья. Василий Федоров поведал моему отцу-киевлянину про то, что бабка его по материнской линии была православной ревнительницею: пешком хаживала в Киево-Печерскую Лавру аж из Сибири! А бабка-староверка по отцовской линии обладала ясновидением: напророчила сибирякам крушение Монархии, Революцию 1917-го года, аэропланы, которые мерещились бабке в образе хищных птиц с железными клювами, - опасных птиц, способных истреблять людей. Ясновидица-бабка происходила из раскольников и презирала ортодоксальную формалистическую церковь и поповство… Ну, а богомолка Мария – бабка православная – воистину была блаженной: уходила она на поклонение святыням Киево-Печерской Лавры весной – как только просыхали земляные дороги, шла пешком, иной раз какая-нибудь подвода остановится, хозяин лошадей спросит: куда, мол, путь держишь, милая? Лишь узнают, что в Киев на богомолье, то и на подводу сажают, и накормят пирогами да яйцами, а еще и с собой дадут снеди с просьбой: помолись, Мария, и о нас, грешных! Так с помощью добрых людей Мария добиралась в Киево-Печерскую Лавру к осени, зимовала в Киеве, весной в обратный путь трогалась. А уж в Сибири новый урожай крестьяне собирали. Да после Мария отыскала в Киеве брата Ивана, отданного на служение еще в детстве в богатую панскую семью. Дважды Мария побывала в Киеве. Звали все ее бабкой, хотя на самом деле Мария приходилась прабабкой Василию Федорову. Вспоминая Сибирь, поэт излучал доброту и сердечную ласку:
- Зимние вечера, помню, - произнес поэт, - длинные у нас в Сибири были, вот молодежь и забавлялась кто во что горазд. Керосиновая лампа коптит, в печи потрескивают дрова, бабушка с вязанием сидит среди внуков на тех наших святочных гаданиях. Пахнет гороховой кашей. Тихо, слышен стук ходиков, говорим шепотом, потому что на святки все мы судьбу угадывать будем. На меня (самого маленького) нацепили самодельную маску из папье-маше: я назначен быть на вечеринке Ряженым, дали «коня» - палочку, на которой я должен гарцевать вокруг гадального стола. На столе плошка с водой, хлеб, кольца: медные и серебряные, золотых не было ни у кого. Сестра вносит петуха, взятого с насеста: петух полудремлет, никак не может очнуться до конца. Это-то именно и нужно! В таком трансовом состоянии петуха водружают на стол и загадывают судьбу. Петух клюнул серебро – жених попадется богатый. Другая невеста загадала на результат петушиного гаданья – а этот подлец воду стал пить: значит, жених будет пьяницей! Третьей невесте петух нагадал бедного жениха – петух медное колечко клюнул!.. Таковы были у нас Святки… Помню, как сестра, кажется, прибежала с девичьих посиделок, в избе все спят, темно, только луна освещает горницу. А я не спал – сестру дожидался! Наблюдаю за ней потихоньку, незаметно для нее. Вижу, добывает из шкапчика сестра свечу, зажигает, садится перед зеркалом и вглядывается в него. Как вдруг гиря наших старых часов-ходиков ни с того ни с сего срывается с цепи да падает на пол! Вот уж страху мы оба натерпелись! Значит, нечистая сила все-таки присутствует при гаданиях. Так нам в детстве казалось. А уж какие красавицы - девушки наши да молодайки в церковь на богослуженье ходили! Всегда наряжались в праздничные одежды, словно жар-птицы!.. Детство-то мое пришлось на Гражданскую войну и голод, трудно просто выжить было, но зато среди каких задушевных русских людей жил я, среди какой раздольной русской природы родился и рос я! Особенно люблю озеро Кайдор.
- Димитрич, - тронул Захар поэта за рукав, - очень просим, прочитайте стихотворение про озеро Кайдор! Мы тут все читать-то его читали, да в исполнении автора послушать хотим: нам все завидовать станут!
- Неловко, братцы, я ж не на сцене, - начал было народный поэт отговариваться. – Я же пришел не для выступлений да и на минутку!
- А что Коммунистическая Партия Советского Союза предписывает писателям – борцам идеологического фронта? – подкузьмил мой отец своего тезку со знанием дела и скомандовал братии налить тому чарку. Компания выпила, и народному поэту не оставалось ничего другого, как выполнить предписание родной Партии, то есть удовлетворить духовные потребности рабочего люда: «Мне память горше, чем родни укор.
Василий Федоров окинул моего отца – тоже Василия – оценивающим взглядом, и я, ревностно следившая за сценой их знакомства, удовлетворенно заметила, что мужественная осанка отца, выражавшая отцовскую социальную значимость и чувство собственного достоинства, приятно поразили советского классика. Отец защитил в молодости кандидатскую диссертацию по горному делу, занимал высокий пост в Совете Министров Украины, воспитал сына — художника-реставратора и дочь-идеолога, сам являлся мужем писательницы – украинского классика, а потому с полным пониманием ситуации заговорил о том, что даже Александр Твардовский назвал своего лучшего поэтического персонажа именем «Василий».
- Да, - расплылся в улыбке Федоров, - Василий Теркин – это солдат, символизирующий всю советскую армию, армию победителей!
- Мы тогда назывались Красной Армией, - уточнил отец. – Я начал войну в Лисичанской Стрелковой дивизии, хотя имел бронь и мог бы обойтись без отправки на фронт. Мне исполнилось лишь 17 лет в момент начала войны, я работал на восстановлении взорванных немецкими оккупантами промышленных объектов, бронь имел, да стыдно было комсомольцу оставаться в стороне, записался добровольцем и ушел на фронт: пол-Европы прошагал с рацией. Радистом был.
- Я тоже бронь имел: но не воевал, а работал в тылу по самолетному делу. Ведь в войну кто-то должен был самолеты для фронта собирать! Вообще, прямо говоря, меня забраковала медкомиссия, потому и работал в тылу.
<…>
- Редкий Вы человек, Василий Михайлович, - выпил Федоров винца, которое я ему придвинула, - обычно людям нравится побазарить-побрехать между собой, душу отвести. Тем более, что в быту нам всем не хватает сердечности и дружелюбия. Пришлось мне выступать на одной кемеровской шахте, и там я узнал, что шахтный парторг – комиссар то есть, который главней директора на самом деле – оказался на той шахте лютее злого пса. Скинулась братва по трешнику да купила в подарок тому парторгу большущий аквариум с золотыми рыбками в парткабинет.
- Зачем партийному кабинету аквариум? – сдвинул брови отец и наморщил лоб в недоумении.
- Вот и парторг не понял, но рабочие уговорили да и водрузили аквариум на окно. Тот парторг распекает безыдейных шахтеров за пьянство, за баб и за моральную неустойчивость, яростно кипит, а потом нет-нет да и переведет взгляд на рыбок: те рыбки красноперые успокаивали его. Казалось, что вода в аквариуме от его гнева закипает. В общем, через пару недель передохли золотые рыбки в партийном аквариуме от партийной лютости все, как одна, - закончил свой рассказ советский классик.
- Я всегда замечал, - произнес Захар, - что евреи умны, практичны, семейственны. Нету пьяниц среди них. Нам бы, русским дуракам, ихний опыт перенять!.. Чистил тут недавно я унитаз в одной еврейской квартире, хозяин и рассказал мне про одного своего соплеменника. Повел будто бы старый мудрый еврей внука лет 15 на пляж, оба рассматривают девушек. Старый мудрый еврей и спрашивает внучка: «Нравится ли тебе блондинка с пышными грудями? Или брюнетка с круглой задницей?» Пятнадцатилетний внучок глазенки таращит: о, да, дедушка! А дедушка и поучает своего еврейского наследника, преподносит внуку урок живучести: «Тогда запомни – чтобы обладать счастьем, необходимо уменье. А чтобы обрести уменье – надо хорошо учиться, быть достойным своего счастья!»
- Раньше Великороссы понимали, что интеллигенция представляет собою мозг нации, дураками не были. Другое дело, что русская интеллигенция запуталась в политике; ну, так ведь в жизни всякое случается… - сказал Федоров.
- Мы с Вами, Василь Дмитрич, - улыбнулся мой отец характерной ободряющей улыбкой Федорову, - принадлежим уже не к Великорусской, а к советской интеллигенции первого поколения, но ведь и мы, как говорится, не лыком шиты! Мы тоже способны на подвиги, на самоотверженное служение родному народу и Отечеству.
- Обидно слышать порой, - вздохнул Федоров, - что мы – общественная прослойка. Нет, интеллигенция – это класс образованных людей, без которых у народной толпы нет интеллекта; народ без интеллигенции становится безмозглым, просто безумной толпою, шальным.
- Согласен, - кивнул отец, обладавший строгим математическим умом аналитика. – Интеллигенция – это мозговитый класс лучших представителей Нации.
- Мой брат, - нерешительно пробормотал Василий Федоров, - являлся при Сталине начальником политотдела Урало-Рязанской дороги. Что-то там стряслось с какими-то цистернами, вызвали брата на ковер в Москву в Кремль да к самому Лазарю Кагановичу. Ну, уж распекал тот Андрея – распекал… Был бы человек, как тогда говорили, а вина для него найдется!.. Расстреляли Андрея в 36 лет ни за что…
- Эх, - ухмыльнулся отец, - где наша ни пропадала?!. Выхожу я однажды, Василий Дмитрич, во двор за своей дочерью, - вот этой самой - а там дети дерутся из-за черепахи. Так что бы Вы думали, зачем детям понадобилась живая черепаха? Оказывается, они живой черепахой орехи кололи!.. Вот так и Сталин с нами обращался…
- Что может быть отвратительнее? – набычился захмелевший классик.
- Ну, это Вы слишком! – осклабился Захар. – Откусить яблоко и обнаружить там всего-навсего половину червяка, - вот что может быть отвратительнее, хуже некуда!
- Как же некуда?! – возразил поэт. – Была у меня в ранней юности глупая страсть к одной девчонке, жениться я захотел было на ней. Ну, пригласила нас родня на смотрины, невесту позвали, чай пьем, как полагалось. И вдруг стул под нею проваливается, то есть само сиденье почему-то вниз обрывается, и невеста моя застревает в обводном кольце из-под круглого венского стула кверху тормашками. Такая толстуха была, что стул ее не выдержал. До чего ж позорно «окорока» невестины торчали из разломанного стула! Ну, сами понимаете, что свадьба не состоялась… Оно и к лучшему! Я женился на другой, на худенькой.
- Э, - пробормотал захмелевший отец, - женитьба – дело фатальное. Но если у человека денег нет, то и жениться ему не грозит, и женщины ему не страшны.
<…>
Народный поэт Федоров:
- Знавал я бабу Анну Акимовну из деревни Смеловки Саратовской области – так эта старушенция первой встретила Юрия Гагарина, у себя в огороде, когда тот приземлился. Поскольку до Гагарина человек в космос никогда еще не летал, то вовсе не удивительно, что система мягкой парашютной посадки еще не была отлажена. Поэтому Юрий Алексеевич безо всякой катапульты по-каскадёрски выбросился с парашютом перед приземлением из раскаленного спускаемого аппарата. Никто в 1961-ом году еще не мог предугадать и место приземления. И оказалась этим местом Саратовская область. Короче говоря, космонавт совершил рискованный подвиг опасного приземления и оказался в огороде бабки Анны. Та как раз удобрять клубнику вздумала, хоть дело было совсем ранней весной – в апреле. Глядь: словно с Луны свалился на землю какой-то неземной человек в оранжевом комбинезоне да прямо на клубнику! В шлеме – так на планете Земля люди не ходят. «Ты откуда взялся, милок?» - заверещала бабка. Тут внучка на голос выскочила из хаты.
- С неба свалился! – привычно отрапортовал Гагарин. – Из космоса! Водички дай, бабуля!
Внучка принесла ковшик воды из колодца, напоили загадочного гостя – слава Богу, что хоть не шпион оказался! Парашютные стропы первый космонавт мира отцепил, скафандр снял и остался в шерстяном физкультурном костюме. Бабка отвела небесного «пришельца» в избу, навалила полную миску картофельных вареников, внучка сдобрила кушанье сметаной, и Гагарин начал подкрепляться, допытываясь, как добраться из деревни до райцентра? Только «пришелец» лег на лавку отдышаться от путешествия по небу, как поисково-спасательная экспедиция приспела за ним…
<…>
Василий Федоров:
- Дураков никто не сеет, они сами родятся наподобие сорных растений… Однажды Владимир Маяковский выступал в Политехническом институте с обязательной в СССР пропагандой интернационализма и провозгласил, что среди русских чувствует себя русским, среди грузин – грузином. А какой-то озорник гаркнул ему из зала: «А кем чувствуешь себя, товарищ Поэт, среди дураков?» Маяковский не растерялся: «А среди дураков я впервые…» Так-то… Но дураки как сорняки… Вот у нас в Кемеровской области дурацкий случай прогремел… Держали старые родители поросенка в деревне, откармливали кабанчика под праздник Великой Октябрьской Социалистической революции, а дочка у них в Кемерово жила с мужем и в аккурат 7-го ноября разродилась, а потому на Октябрьские праздники не приехала. Старые родители не знали ничего, ведь телефона у нас в деревне в помине нету, письма зять еще не написал, опечалились, что зря зарезали кабанчика и телеграфируют из райцентра в Кемерово: «Маша, ждем скорее. Седьмого зарезали». Так к ним участковый милиционер приходил протоколировать, где же все семеро зарезанных?
<…>
- Пришлось мне выступать в одной воинской части на Севере, - продолжал смеяться советский классик Федоров, - и там я узнал про других армейских воришек… Конечно, парни молодые, все время есть хочется, а кормят скудно. И солдаты додумались воровать продовольственные припасы прямо со склада. Добыли стамеску, молоток да и выбили один-единственный кирпичик из фундамента - такой, чтобы в щель эту могла бы кошка пролезть. Теперь требовалось добыть кошку: изловили, упрятали в чулан и морили голодом трое суток. Затем изголодавшуюся кошку обвязали веревкой и пропихнули в щель продовольственного склада. Кошка мертвой хваткой вцепилась там в колбасу. Тут-то за веревку и выперли кошку вместе с кольцом колбасы в зубах. Правда, колбаса была покусанная, ну, да, что тут поделаешь? Обрезали покусанные места, дали кормилице своей нажраться и так долго солдаты промышляли, долго добыче радовались… Я тоже как-то раз в своей писательской жизни решил доставить народу полное удовольствие, порадовать своих поклонников. Получил я государственную премию – деньги громадные, прилетел в Кемерово, выступил на заводе, на фабрике; на шахту, помню, куда-то далеко меня возили, - устал, захотелось отдохнуть и поразвлечься. И пригласил я следующим утречком шахтеров, поднявшихся после ночной смены из забоя, за мой счет пивка попить. Дело в райцентре было. Подхожу к продавщице бочкового пива, спрашиваю, сколько литров находится у нее в бочке? Квасная бочка, заполненная вместо кваса хмельным напитком стояла на улице с разливным пивом, знаете? Люди с бидончиками подходят к ней, набирают пенного. А я предложил продавщице сходить погулять по базару пару часиков покамест возле пивной бочки Лауреат Госпремии СССР с народом общаться будет, а затем вернуться. Заплатил бабе за все бочковое пиво, которым с утра была заправлена та цистерна, сгаркал народ и предложил шахтерам заняться самообслуживанием: заплачено за целую пивную бочку, пей, братва, сколько влезет! Прохожие тоже начали присоединяться к шахтерскому пиршеству: кто со стеклянной банкой, кто с целлофановым пакетом… Кричат: «Коммунизм наступил!» Тут-то и узнал я от простого народа, что в шахтерском райцентре за 20 лет появились достижения: построили одноэтажный клуб – сарайчик на 4 комнаты, сляпали щитосборный роддом на дюжину коек, вытрезвитель, узнал далее, что Коммунистическая Партия Советского Союза состоит из глухих и согласных, что патриоты живут бедно и недолго, поскольку так государству выгодно, что правдоборчество нежелательно (правда глаза колет, уши режет), а потому наказуемо, и что хорошие люди нужны для того, чтобы плохим лучше жилось… Тут я не утерпел, правда, и спросил одного моего поклонника у той пивной цистерны: «А все-таки… А все-таки почему, братан, ты так говоришь?» Знаете, что шахтер мне ответил? «Я ведь не проктолог, ни в чью душу не заглядываю. Не знаю, следовательно, ничего сверх обычного. Да и сам по себе – человек я не злопамятный: отомщу обидчику и забуду, живу просто – как все…»
Продавщица вернулась, когда цистерна опустела, народ разошелся. Взял я такси да и поехал к своему старинному другу. Еду-еду и соображаю: умный человек любит подурачиться в той же мере, в какой дурак любит поумничать. Погулял – и будя! Отпраздновал я свое лауреатство с простым народом и слава Богу! А иначе зачем народным поэтом слыть?!