Игорь Караулов

***
Какой это будет день?
Не пятница, не суббота.
Какой это будет день?
Военно-морского флота.
С утра ещё под дождем,
но солнце заблещет вскоре.
Поднимемся и пойдём,
поклонимся мы Николе.
Товарищ, глаза разуй,
порадуемся подарку.
Вот золото и лазурь.
Смотри на электросварку.
Смотри и запоминай,
недаром же очевидец:
так выглядит русский рай,
весёлый и нежный ситец.
Протянуты по струне,
уходят вдаль парапеты.
Пойдем по той стороне,
как некогда шли по этой.
Такие там корпуса
рисуются акварелью,
и женские голоса,
и выпивка без похмелья.
Туда, где рокочет стих
и льётся любовь-отрава,
дойдём на своих двоих
и место займём по праву.
Какой это будет год,
загадывать не берусь я,
но вижу военный флот,
входящий в речное устье.
И вижу, как вдоль реки
ликуют родные люди.
И вижу его флажки,
сигналящие о чуде.

***
Пушкин Пушкина рисует
авторучкой на листке.
Пушкин Пушкина рифмует
с ледоходом на реке.
Рукава ему штрихует,
заостряет нос и бровь.
Зачеркнёт судьбу лихую,
рядом выведет: «любовь».
Вдалеке грохочут пушки,
вой сирены за окном.
Это что за почеркушки
на листке неуставном?
На бумажной четвертушке –
авторучки фуэте.
Пушкин тот и этот Пушкин
в преддуэльной суете
подмигнут сквозь два столетья:
ты держись там, Пушкин-брат.
Остается пистолетик
заменить на автомат.

***
«Фашизма нет», – сказал мудрец на «Эхе».
Другой пришёл и стал его немножко жечь.
Позвольте, но ведь не о том же речь?
А впрочем, да. Давайте сменим вехи.
Давайте про Одессу, например:
как хороши девические спины
в торговом центре имени Афины.
И тут, и там богат ассортимент.
Одесский шик.
Одесский бит.
Одесские приколы.
Струит зефир, неутомим,
витальный аромат одесской школы.
Одесский дым.
2014

***
Наш атаман пошел ко дну,
едва доверился волнам,
и эту песню про войну
тапёр наигрывает нам.
А это песня про поход,
про то, как горы высоки,
как чёлка вспыхивает от
прикосновения руки.
Коль ты меня не пустишь в дом,
поверь, тебя не прокляну.
Ты догадаешься потом,
что эта песня про войну.
Её узнал бы я из тьмы
таких же нищих и простых,
а в ней дыхание зимы
и взлёт рождественских шутих.
Наш атаман пытался вплавь
с его простреленной ногой.
Немного громкости прибавь,
не нужно никакой другой.
Она звучала на Дону,
когда ни прадедов, ни нас.
Что эта песня про войну,
я удивлялся всякий раз.
А в ней осенние леса
зовут озябших егерей.
А в ней родные голоса
у чистопрудных фонарей.
На полной громкости звучи,
военный джаз, военный рок.
Соседей поднимай в ночи,
пускай колотят в потолок.
И в русло тихое неси
неодолимую вину.
Выходит так, что на Руси
любая песня про войну.

***
Город сморщен, по краям обуглился.
Мы его сжигаем, как письмо.
Дымом задохнувшиеся улицы
мусорным самумом занесло.
Падал батальон за батальоном
замертво у этих чёрных врат.
Город будто был заговорённым:
от стены отскакивал снаряд.
Чародей под вечер слал ворону,
и ворона каркала во тьме:
«Русский воин, позабудь дорогу
в неприступный город на холме.
Здесь тебе прожгут затылок оловом,
немочью обвяжут, как ремнём».
Командир закуривал и сплёвывал:
«Ничего, ещё раз поднажмём».
Поднажали. Рухнуло заклятье,
и сквозь чёрный холод, чёрный жар
с четырёх сторон заходят братья
в обречённый город Угледар.
Сдаться в плен считайте высшим благом,
если жизнь хоть как-то дорога.
Хорошо горит под русским флагом
гордость неуёмного врага.
БМП елозит пыльным траком
по костлявым пальцам колдуна,
и немногим выжившим собакам
мы даём иные имена.

***
Старый папа умирает в Риме,
никому до папы дела нет.
Все на свете заняты своими
списками лишений и побед.
Здесь одним дожить бы до зарплаты,
а другим – понтовые часы.
А кому-то – доползти до хаты,
дотянуть до лесополосы.
Старый папа харкает грехами,
позабыл священную латынь.
Где-то высоко над облаками
пролетает звёздочка-полынь.
Он за посох держится упрямо,
но судьба отсчитывает дни.
На кого, зачем ты, мама лама,
бросила меня, савахфани?
Доктор не поймет по-арамейски.
За окном пылает эмпирей.
Тополя дрожат в Красноармейске,
слыша гром родимых батарей.
Проглотив лечебную отраву,
Старый папа мечется в жару.
Ледяным дыханием конклава
подступает смерть к его одру.

***
Пахнет ладаном Аддис-Абеба,
вдоль по улице ослик прошёл,
и от красного грунта до неба
ясно слышится русский глагол.
Век истаял, а ветер всё те же
повторяет слова поутру:
дай нам, Господи, сладкого теджа,
ежедневную дай ынджеру.
Оттого до сих пор не забыты,
не истёрты, строги и чисты
среди кладбища русские плиты
и над ними родные кресты.
Из лейб-гвардии нету отставки,
а тоску не утопишь в вине,
и стоит, не теряя осанки,
капитанская тень в стороне.
Так задумчиво, будто решая,
что ей делать на новом веку:
унестись ли в леса Парагвая
или двинуть в Сибирь, к Колчаку?

***
Вылета ждали ночью, почти до трёх.
За беседой успели забыть о делах, обидах.
Говорили о том, что Родина – это вдох,
но до чего же разным бывает выдох.
Родина ежесекундно глядит на нас
глазами ребёнка, бармена, стюардессы.
Не хочется выдыхать углекислый газ,
хотя, говорят, он полезен для роста леса.
Сколько не сделано, сколько не спасено
жизней, снов – а дыханье иссякнет скоро.
Но кто выдыхает инертный газ ксенон,
тот ни свободы не стоит, ни разговора.

***
Я хотел бы опять быть одним из вас,
дорогие мои, золотые мои,
но вы говорите мне: не сейчас,
ещё не пройдены все слои.
Эспланада, ротонда, плацкартный пир,
и подвальный бар, и культурных шмар
равнодушный взор. Как я с вами пил,
вашей масти бракованный экземпляр.
В сотни ваших телег на десятки тем
я вставлял свои реплики, как умел.
Если бы я мог, я бы стал никем,
растворился в воздухе перемен.
Как гремели дутые имена,
как смотрели гуру поверх голов,
как съедала их головы тишина.
Никого ни разу не поборов,
я один на ринге, а все ушли
в потайную подсобку гонять чаи.
Но ещё не пройдены все слои,
и дух не очистился от земли.

***
Я рождён весёлым балагуром,
у меня улыбку не отнять.
Гражданам опасливым и хмурым
я свои протягиваю пять.
Что ж вы отвернулись, тётя-дядя,
закопались в шубу, как в нору?
Скуке нету места на эстраде,
оттого я путаюсь и вру.
Соловьи, царящие над маем,
не поют в музее восковом.
Я рождён весёлым краснобаем,
трубадуром в стане войсковом.
Тут и там просвистывают ядра,
их руками лучше не лови.
Ради ослепительного кадра
я в чужой позирую крови.
«А когда, когда прольёшь свою-то?» –
спрашивают задние ряды.
Будет мне и грустная минута,
будет и награда за труды.
Где-то ближе к мирному июлю,
когда всех оплачем на миру,
дурочку, заслуженную пулю
встречу, как пропавшую сестру.

***
Как вместились в эту BMW,
рослые, большие? Друг у друга
ехали почти на голове,
и маршрут показывала вьюга.
Ехали у Бога в рюкзаке,
будто с сельской ярмарки цыгане.
По Фонтанке ехали реке
и тонули в снежном океане.
Будто похитители мощей,
взятых на удачном абордаже –
и водитель в кожаном плаще,
купленном за грош на распродаже.
Ехали и едем до сих пор
на сто лет как проданной машине,
и вступает в долгий разговор
девочка, которой нет в помине.
И ещё один, ещё одна
прорезают воздух голосами,
будто бы уже побеждена
вся необратимость расставанья.
Нам открыт лучистый коридор
между ночью той и всякой прочей,
и несёт нас глохнущий мотор
сквозь скопленья снежных многоточий.

***
Больше жизни, больше бестолковой
суеты под новые года.
Вот мы едем в город за обновой,
вот мы умираем, как вода.
То есть – нет, не полностью, отчасти,
на какой-то отведённый срок.
Вот мы были – горести и страсти,
вот мы стали – белый порошок.
Вот мы исчезаем в разговорах,
свежим темам место уступив.
Главное, мы превратились в порох.
Стало быть, однажды будет взрыв.

3 января 2026 года исполнилось бы 75 лет Любови Алексеевне Никоновой. Давно замечено, что настоящие поэты всегда звучат современно, несмотря на времена и обстоятельства. О чем бы они ни писали, всегда попадают в точку. Таковой была и остается Любовь Никонова, писатель православного мироощущения, для которой земная жизнь раскрывалась, как прекрасный цветок. Она воспринимала ее нескончаемым праздником и пиршеством духовности, живым источником радости и христианской любви. Она не боялась идти к читателю для обсуждения самых болевых, острых, вечных вопросов и говорить откровенно и открыто на любые темы. Поэтому сильный голос поэта Любови Никоновой не умолкает, к нему продолжают прислушиваться и подпадать под его обаяние.

Елена Трухан

Любовь Никонова

СОН

Ты был расстрелян, Белый Град,
и обращён в горящий ад.
И тот, кто в этом упражнялся,
перед компьютером смеялся.
Бессилье беззащитных жертв
в нём возбуждало каждый нерв.
На выжженной земле разбитой
пред ним лежал весь Град раскрытый.
И кровь, что в пепел обратилась,
в воронках воздуха крутилась.
Торжествовал уничтожитель:
погибла ангелов обитель!

Но на другом конце земли
об этом думали иначе.
Там свечи светлые зажгли
и головы склонили в плаче...
К распятью всякая душа
Приникла, Крест Честный целуя...
И скорбь из сердца изошла
и претворилась в аллилуйя.
1993

***
Сраженье силы мировой
с другою мировою силой
то красной обернется мглой,
то общей русскою могилой.

Согласье силы мировой
с другою мировою силой
то нежной скажется травой,
то детскою улыбкой милой.

И стихнет всё. Идут часы
затишья, может быть, предгрозья.
Как тени, пробегают псы.
И туго вызревают гроздья.

Вдруг Волк – свергает лжелюбовь.
Намерений не пряча тонко,
он режет первого ягнёнка
и первую пускает кровь.

Так откровенен этот шаг,
что люди не пошевельнутся...
Как в западне, сердца их бьются...
И каждый – слаб,
и каждый – наг...
1990

***
Вот место, где наши когда-то
сражались Иваны.
Земля залечила
войной нанесенные раны.
И вечные степи,
и пыль на дорогах, и гравий
Не помнят тяжёлого шествия
сумрачных армий.
Лишь движутся тучи по небу
подобием строя.
И как здесь увидеть
минувших сражений героя?

Вдруг, белый, как лебедь,
он выплыл из тучи свинцовой,
И был ослепителен лик
благородно-суровый.
То воин, как ангел,
стоял над равниною ржавой
С прижатою к сердцу,
средь молний горящей державой.
И жертвенно
силу стихии враждебной гасила
Его безоружно-открытая
высшая сила.
2005

ДЕВОЧКА С ЦВЕТКОМ

Я вышел посмотреть на жизнь вокруг.
Я знать не знал, кто враг мне, а кто друг.
В кипящем средоцарствии движенья
В глазах людей я видел отраженье
Сплошной борьбы на пике бытия.
И я хотел понять, при чём тут я?

Ответа не давали мне бойцы.
Агрессия неслась во все концы.
Я слышал запалённое дыханье.
Я видел звёзд горячих полыханье...
И нарастал террор, как снежный ком.
Но вдруг... явилась девочка с цветком.

И нежный голос засиял лучом:
«Не спрашивай, при чём ты. Ни при чём.
Но на земле уж так заведено:
Здесь бьют друг друга резче, чем в кино.
И я хочу, чтоб ты не изнемог.
Возьми на память от меня цветок!»

Она исчезла средь чужих фигур.
Их мысли тлели, как бикфордов шнур.
И каждый персонаж был рьян и крут.
Все вместе запросто Вселенную взорвут!
Я наклонился было за цветком...
Он был горяч, как чашка с кипятком.
Откуда это? Из какого сада?
В нём слышится энергия распада...
Опасней яда приторный нектар.
О, девочка! Зачем мне этот дар?

И долетел чудесный голосок:
«Ты от меня всего на волосок.
Но между нами шум борьбы и дым.
И мой цветок не может быть иным!»

Я взял подарок и принёс домой
И окружил растенье тишиной.
В красивой вазе на столе моём
Цветок горел таинственным огнём.
Казалось мне, из этого огня
Цветка хозяйка смотрит на меня.
И ночь была на редкость коротка
В непостижимом обществе цветка.
Он не играл – а размышлял всерьёз.
И покрывался чем-то вроде слёз,
И мучился, и счастьем пламенел,
И внутренней мелодией звенел...

А утром, будто выбившись из сил,
Он розовые крылья опустил...
И в зеркальце слезинки золотой
Возникла девочка, сияя красотой.

Она сказала: «Такова судьба!
В цветке, мой милый, тоже шла борьба.
Хоть с виду пребывал он в тишине,
Душа его сражалась на войне!

Желаешь знать, что будет впереди?»
И я ответил резко: «Уходи!
С идеями твоими я знаком,
Но сам займусь слабеющим цветком».

Она сказала: «Чудом на Руси
Спасешь цветок – так и меня спаси!»
И в глубине её тревожных глаз
Я прочитал признанье в первый раз.

И в стороне от бесконечных битв
Я произнес потом пятьсот молитв,
К иконам обратившись на восток...
И распустился заново цветок».

Он снова цвёл таинственным огнём,
Но что-то сильно изменилось в нём.
И в мир, привыкший только враждовать,
Пришла любовь, проникла благодать.
А девочка забыла про меня!
Ей было мало золотого дня.
Она играть спешила в васильках,
Она витать хотела в облаках.

Всё, чем была она обделена,
Ей отдавала жизнь теперь сполна.
И, рядом с нею проходя не раз,
Я видел блеск её счастливых глаз.
2003

НА КУРСКОЙ ДУГЕ

Средь огня, среди грома растущего –
Далеко до святой тишины.
И сокрыто в тумане грядущего
Всё, что сбудется после войны.

Этот бой ещё долго не кончится.
Долго сердце врагу не простит...

А душа, огневая пророчица,
Как голубка, над схваткой летит.

Над полями смертельными минными,
Над окопами в чёрной крови
Существо с опалёнными крыльями
Замирает в тоске по любви.

Зависая в полёте, не мудрствует –
Правду скорби и слёз говорит.
Над пшеницей дымящейся русскою,
Как живая бумага, горит.

И вещает сквозь пламя военное:
«Вижу время: начала, концы.
За страдание ваше бесценное
Сам Господь вам готовит венцы».
2000

***
Постойте... Дайте разобраться,
вглядеться в дым, в кровавый мрак...
Ведь мы же сёстры, мы же братья!
Зачем же так и как же так?

Но, впрочем, хаос пересилил.
С рассудком справился абсурд.
И вдруг на небе чёрно-синем
изобразился Божий суд.

Всё длилось около мгновенья.
Пред Господом крылатый муж
разверз все язвы, искривленья
и судороги смрадных душ...

И билась всех ужасней в пене
душа, клянущая судьбу,
уже известная в геенне,
С печатью Каина на лбу.
1995

Михаил Гундарин


ИЮНЬСКАЯ НОЧЬ

Что за полночь! липовый отвар!
Я за воздух сладко пахнущий держусь –
так боюсь сквозь этот чёрный тротуар
провалиться в неглубокую межу,
что дугой легла – вот сердце,
вот тюрьма –
сквозь немереную тысячу ночей,
сквозь периметры и улицы ума,
роковая, как наколка на плече.
Только как тут удержаться, не упасть,
не взлететь огнём под купол городской,
в полусонную томительную сласть,
в это чёрное ночное молоко!

***
Часто воображаю
День тот и час, когда
Небо сгрызёт живая,
Огненная звезда.
...Тёмные горизонты
Цвета декабрьских вод.
Новые Робинзоны
Ждут ледяной восход.
Бродим среди развалин,
Говорим об одном –
Как был красив, хрустален,
Светел погибший дом!

***
Что за сны мои!
Теневой мой флот,
В угловую башню подземный ход,
Боевое небо наоборот.
Что за кровь моя!
Городской неон,
До утра стекающий под уклон,
Застывая, делающийся как сон.
А когда зарю прохрипит гудок,
Я покину сахарный городок
По тропинке, вьющейся между строк.
В это небо, страшное наяву,
В эту тёмнооблачную Москву,
Никого с собою не позову.
А примечу ниточку – оборву.

АПРЕЛЬ-НОЯБРЬ

1.
Скрипучая кожа апрельского дня
Так туго натянута, что на ней
Не останется от меня
Даже царапины.
Лей
Весёлое солнце на гладкий бок,
Пусть серебро звенит.
А я найду себе уголок
Здесь, в ледяной тени.

2.
Звёзды взлетают, как снегири
Видел ты снегиря?
Сможешь его полёт повторить?
Лучше не повторяй.
Вырванный лист
И пустой блокнот.
То, чего не спасти.
Кровь моя роет подземный ход –
Скучно ей взаперти.

3.
Но всё равно для земли ты жив
(Может, в самой земле
Ожил, об этом и расскажи,
Темноту одолей.
Тонким крючком из неё достань
Зёрна прозрачных бус,
Вставь себе в сердце,
Наклей на ткань,
Смолов, попробуй на вкус).

ИЗ БУДУЩЕГО

Я вернулся с далёкого рынка,
Из-под скучного солнца менял,
Где тревога с барыгой в обнимку
Вспоминают, наверно, меня.
В этом будущем сладко живётся
Виртуальным таким ловкачам,
Что со дна пересохших колодцев
Собирают росу по ночам
И вливают её в аппараты
Для мгновенного счастья взаймы,
Потому баснословно богаты
Даже те, кто беднее, чем мы.
И такое там ясное небо,
Пусть и не настоящее, что
Ни спиртного не надо, ни хлеба
На земле, синевой залитой.
Да, я был там, но с дальнего склада
Невозможных сегодня вещей,
Ничего не принёс,
И не надо
говорить нам об этом вообще.
Пусть останутся призраком, тайной
Все секреты грядущих эпох.
А особенно – необычайной
их удачи секрет и подвох.
Лучше чёрного чая заварим и
непонятную песню споём.
Прежде это был ранний Аквариум,
А сегодня другой водоём.
Но и он пересохнет к рассвету.
Я вообще ненавижу рассвет.
Я покинул бы эту планету,
Но другой, к сожалению, нет.
Так прощай. Меня тянут обратно
Силовые качели тоски
Сквозь радиационные пятна
И дымящиеся угольки.
Мне известно, что станется с вами –
Ничего никому не скажу!
Намагниченными глазами
В светло-розовый срез погляжу.
И уже торопясь, исчезая –
Полупризрак, летучая бязь –
прошепчу, что война мировая
в позапрошлый четверг началась.

Дмитрий Рябов

***
...Что там, как там, Бог там, черти –
Не известно никому.
Человек боится смерти
Потому что потому.

Человек печали множит
В тишине библиотек,
А понять про смерть не может,
Потому что человек.

Он тогда идёт к природе,
Видит, как заведено,
И смиряется он вроде,
Но боится всё равно.

И ведь не спасёт реально
Ни молитва, ни кабак,
Это – экзистенциально
И не лечится никак.

Человек, махни рукою,
Глянь, какая благодать –
Ходят кони над рекою,
Не боятся умирать!

Вот и ты, дружок, не кисни,
Смерть – она ещё когда...
Человек боится жизни –
В этом главная беда.

ГУСАРСКАЯ БАЛЛАДА

Зимой в России всё едино,
Где Петербург, а где Тамбов –
Промёрзла русская равнина
До самых отческих гробов.

Две чаши пунша шумно выдув
И амуницией звеня,
Денис Васильевич Давыдов
Взлетает махом на коня.

И на ветру трепещет карта –
Россия в снежной кутерьме
Наполеона Бонапарта,
Как зайца, гонит по зиме.

Такие славные морозы,
Ну просто дьявол их возьми!
Трещат французские обозы,
Хрустя французскими костьми.

Среди снегов, луной объятых,
Тревожит сон чужих полков
Отряд гусар щеголеватых
И зверовидных казаков.

...В ночи ничем себя не выдав,
Замыслив гибельный урон,
Денис Васильевич Давыдов
Заходит с четырёх сторон,

И пламя дерзкого налёта
До неба вспарывает ночь,
И вражья сонная пехота
Сигает по сугробам прочь!

Остатки Пьера или Жана
Растащат волки до утра.
Оскалясь весело и жадно,
Война хохочет у костра.

Таких-то навидавшись видов,
Считая смерть за мишуру,
Денис Васильевич Давыдов
Берёт гитару на пиру.

И в жарком рокоте гитары,
Фортуну взяв под локотки,
Кутят развязные гусары
И разбитные казаки.

Свистят шальные небылицы,
Пыхтят высокие чины,
И переходят все границы
Отчизны верные сыны.

От их притопа и прихлопа
Трясётся в будуарах пол,
И просвещённая Европа,
Дрожа, сморкается в подол.

Ведь даже Богу неизвестны
Пути гусар и казаков –
Предвечный холод русской бездны
У них на лезвиях клинков.

И ужас гнева московитов
Рождая в западных князьях,
Денис Васильевич Давыдов
Идёт по небу на рысях.

***
Потолки в палате не побелены,
По углам пылится лунный свет.
– Радуйся, что ноги не прострелены, –
Говорил в палате мне сосед.

А ему собрали ноги заново,
Но гарантий дать никто не смог,
Он на аппарате Илизарова,
Только Илизаров-то не Бог...

У соседа, Ромки Белоусова,
Пять ранений и одна медаль –
Пей, как говорится, не закусывай,
Ничего для Родины не жаль!

Медсестра подёргивает плечиком,
Обезбол для страждущих неся,
Мы в палате с Ромкой курим вечером,
Хоть, конечно, это и нельзя.

За окошком сумерки осенние
Еле слышно листьями шуршат...
– Ты в палаты загляни в соседние,
Погляди, какие там лежат.

Там у всех не жизнь, а ситуация,
Кое-кто аж костыли грызёт!
Спецбортом в Ростов эвакуация,
Ну а там кому как повезёт...

От судьбы ты не отскочишь в сторону,
У костлявой коготок востёр,
Ей, братишка, абсолютно поровну
Штурмовик ты или волонтёр.

Ты ещё отделался легко, считай,
Ходишь сам и ночью не орал,
Мне бы перелом бы твой оскольчатый,
Я бы через месяц воевал!

Не случилась братская могила вам,
Прямо с трассы не ушли во тьму,
Это значит, вас Господь помиловал,
Вот теперь и думай, почему.

...Жизнь вдруг стала тёплою и тоненькой,
Я курил и видел из окна,
Как висит во тьме медалью новенькой
Над Луганском полная луна.

Яна Орехова

ОДИН ИЗ 28

В а с и л ь е в. Вот скажи, есть ли такой закон, чтобы жена при живом муже могла от него отказаться? Как будто он не муж, а вообще неизвестно кто? Почитай, что она выдумала! У нас же дети! Как же я вдруг ей никто? Да, долго не писал. Думал, будут слезы, упреки. Но не это... Я все изложил, как на духу. Был смертельно ранен, долго не приходил в себя. Девять месяцев в госпитале. А потом память как отрубило. Но только вспомнил домашний адрес и жену свою Клавдию... Спросил про Галку, Толика. Гостинцы, все! Ты почитай...
Письмо
«Неизвестный мне Васильев, вам не стыдно? Мой муж почти год назад погиб под Москвой, похоронка на руках. Я знаю, что вы хотите! Так вот, вы не на ту напали. Откуда вы только узнали имена наших детей! Как же вы можете... Не смейте больше писать сюда письма, забудьте адрес, по-хорошему вас прошу, у вас все равно ничего не выйдет!»
П о л и т р у к. А ты чей? Какая дивизия?
В а с и л ь е в. 316-я Панфиловская, 175-й стрелковый.
П о л и т р у к. Где ранило?
В а с и л ь е в. В бою, где еще.
П о л и т р у к. Ясное дело, что не в бане. Не у Дубосеково? Середина ноября, прибыли к Дубосеково и начали окапываться. Только сняли мерзлый слой земли, как к нам подъехал генерал Панфилов. Его любили все. Ну, ты понимаешь. Подтянутый. Никогда солдат не разносил, как другие офицеры.
П а н ф и л о в. Из роты Гундиловича?
В а с и л ь е в. Так точно!
П а н ф и л о в. Вон там, метрах в восьмидесяти, окапываться лучше. Здесь вы, как на ладони.
В а с и л ь е в. Вырыли мы окопы в полный рост.
К л о ч к о в. Вот если бы еще и накат сделать, совсем было бы хорошо.
В а с и л ь е в. Хорошо-то хорошо. Но из чего? Сняли шпалы с железнодорожного полотна, сделали крышу в три наката, замаскировали землей. Так тихо... (про себя.) Так тихо бывает только перед чем-то страшным. Помню, стою, взгляд в небо поднял, и всего переполнило, как будто последний раз на него смотрю. Так захотелось подольше постоять, но глаза слипаются. И вот первый прилет. Шесть утра. Немец стал бомбить наш правый и левый фланги, самолетов тридцать пять, не меньше. Небо буквально раскалывается на части. Кажется, не осталось ни грамма кислорода. Копоть, дым! И мысль пульсирует: как повезло, что Клочков заставил сделать тот толстый накатник. Двоих засыпало, но мы откопали. И вот, отбомбившись, самолеты с черными крестами повернули назад.
Сижу в черном холодном окопе. Все эти картинки навязчивые. Клаву вспомнил. Подумал: Бондаренко там, наверное, тоже Лидку вспоминает. Да вообще все, они же тоже там, поди, так же, как и я. Бегут мысли парней по Волоколамскому шоссе. Да нет, никто не тешил себя надеждами. Все все понимали. Вчера старшина Дживаго довольствие принес. Никто не встал и не пошел деньги брать. Нам то сейчас это зачем? Решили: лучше пусть оружия купят. В ведомости расписались и все... Дживаго здорово рассердился. Еще не все, похоже. Танков много, нас чуть меньше 30. Мои мысли прервал Клочков, он подобрался к нашим окопам, стал разговаривать.

К л о ч к о в. Мужики! Движутся танки, придется еще схватку терпеть нам здесь... Танков много идет, но нас больше. Двадцать штук танков, не попадет... на каждого брата по одному.

В а с и л ь е в. Я выглянул из окопа. Кругом воронки от снарядов и бомб. Горит лес. Горят вражеские танки. Дым, копоть закрыли лес. Дышать трудно. Пить! Пить нестерпимо хочется. Раненые просят дать хоть глоток воды. Сорок метров... Двадцать... Нужно ближе подпустить. Нужно рассчитать, чтобы попасть точно в смотровую щель. Я размахнулся. Головной танк остановился. Страшный грохот. Взорвался бензобак. Еще один танк выползает из-за горящей машины. Я жду! Нужно точно. Нужно попасть. Нужно бить только наверняка.
Б о н д а р е н к о. Кидай быстрей гранату!
В а с и л ь е в. Нужно наверняка. Точно в цель. (про себя.) Руки потеют. Кажется, что вот-вот граната выскользнет из рук. Я жду. В глазах двоится. Еще немного!
Б о н д а р е н к о. Давай же!
В а с и л ь е в. Ну, привет, дорогой. Держи подарочек! Дрогнули и остальные. Откатились назад. На заснеженном поле лежали 14 разбитых танков и 12 моих товарищей.

В а с и л ь е в. На окоп двинулась следующая колонна танков. Клочков посчитал их и повернулся к нам. Тридцать. В два раза больше, чем нас. Гранат мало. (Он посмотрел внимательно на каждого из нас. И мы все поняли.)
К л о ч к о в. Товарищи, наверное, помирать нам здесь придется во славу Родины. Но мы будем стоять намертво. За нами весь мир смотрит, как мы защищаем Москву. Москва – сзади, отступать некуда.

Клочков поднялся в полный рост и кинулся в атаку со связкой гранат в руках.
В а с и л ь е в. В следующую секунду меня оглушило взрывом снаряда. Я увидел, как политрук в последний раз метнул гранату, и как танк, объятый огнем, остановился у окопа Клочкова. Тогда я взял в руки бутылку с горючей смесью и пошел на следующую машину врага. Глаза и рот разъедала гарь. Снег вокруг почернел от крови. Я увидел искореженное тело Мусабека, который только вчера, когда мы укрепляли окоп, рассказывал мне про своего единственного сына Амира. Он обещал ему вернуться живым, боялся нарушить слово, ведь у Амира больше не осталось ни одного живого родственника. А потом я увидел, как вышел навстречу смерти, обвешанный гранатами, мой друг Яков Бондаренко.
Я в последний раз посмотрел на небо. Такая безграничная пустота. И мысли больше не бежали. Я просто смотрел в это черное небо и удивлялся, как отчаянно хочется жить... и умереть за это небо, чтобы оно было снова чистым... И что-то горячее вдруг коснулось меня...
...Сколько длилось бессознательное состояние – быть может, минуты, быть может, часы, – не могу сказать. Очнувшись, я пополз к своим. Молился и мысленно отправлял спасибо Бате (генералу Панфилову), обувшему нас в валенки, ватные штаны, бушлаты и длинные шинели...
П о л и т р у к. Ну, это тебе повезло, что полз ты в сторону наших и не напоролся на немцев... Ведь тебя только на третьи сутки подняли? Вот те раз. Живой панфиловец. Один из 28. Поздравляю с присвоением звания Героя Советского Союза. Правда, посмертно... Разберемся. Ты, похоже, в рубахе родился... Под счастливой звездой.

* ВАСИЛЬЕВ ИЛЛАРИОН РОМАНОВИЧ (1910–1969) – на фронте с 1941 г. Стрелок 175-го стрелкового полка. Рядовой Васильев в бою у разъезда Дубосеково 16 ноября 1941 г. в составе группы истребителей танков во главе с политруком В. Г. Клочковым участвовал в отражении многочисленных атак противника. Группа уничтожила 18 танков. В бою Васильев был тяжело ранен. Звание Героя Советского Союза присвоено 21 июля 1942 г. Награды: орден Ленина (21.07.1942), медаль «Золотая Звезда» (21.07.1942)
ВАНЯ, САША И ЛЕНЯ
Г е р а с и м е н к о. Я, Герасименко Иван Саввич, обязуюсь выполнять все задания, но на любую операцию хочу идти коммунистом.
24 января 1942 года во фронтовой землянке шло партийное собрание.

Г е р а с и м е н к о. Меня принимали в члены партии, а моих товарищей Леню Черемнова и Сашу Красилова – в кандидаты. Товарищи, я добуду языка. Честное советское!

Глубокой морозной ночью, 29 января, я и еще чуть более двадцати бойцов собрались на восточном берегу Волхвов. Капитан Герасимов пришел нас проводить.

Г е р а с и м о в. Капитану тоже не спится. Это все потому, что он на вас в маскировочных халатах хотел посмотреть. Особенно на тебя, Ленька. Ты на бабку похож.

Г е р а с и м е н к о. Спустились к реке Малый Волховец. Тут только ползти. Иначе точно заметят. Я, Саня и Ленька объединились в группу по захвату «языка». Лед тонкий. Идем друг за другом по два-три человека. От «быка» до «быка». Продвигаемся долго... медленно. Вспомнилось вдруг мамино: «Сынок, ты опять ничего не ел. Мой руки и садись за стол». Домой бы... Кажется, даже щами потянуло. К ним бы сала и кусок черного хлеба...
Выстрелы.
Вдруг возле заграждения выросли два немецких часовых. Они стреляли беспорядочно, как слепые. Я с одной пули убрал первого, Леня пришил второго. Ну что, братцы, кажется, началось. Дзоты тоже били беспорядочно! Да сколько же их?! Непонятно, откуда летит, свистит. Не успеваешь понять. Под ногами тонкий лед и река. Действовать нужно быстро.
Г е р а с и м е н к о. Забрасывайте гранатами передний дзот! Первый вражеский пулемет не дышит.
Г е р а с и м е н к о. Ленька, бери Саню и закидывайте второй дзот! Я на себя этот возьму. Бьем по амбразурам, проходам, смотровым щелям! (Второй пулемет задохнулся. Не успел я развернуться, как что-то горячее ударило в голову. По лицу потекла липкая жижа. Ноги стали ватными. А перед глазами картинка резко как будто рассыпалась. Я хотел сделать шаг вперед, но упал на спину прямо к пулемету. Сквозь выстрелы гвоздит чей-то голос.)
С а н и т а р. Герасименко! Младший лейтенант Поленский приказал выйти из боя! Отползти назад.
Г е р а с и м е н к о. Дубина, убери свои тряпки! Что ты меня вяжешь? Все хорошо. Иди вон, раненым помогай. Санитар!..
С а н и т а р. Отползти назад! Герасименко! Вы не выполняете приказ! Отползти назад! Мы оседлали вал. Все, им не скрыться.
Как вдруг в небо взвилась зеленая ракета. Немцы открыли шквальный минометный и артиллерийский огонь по собственным блиндажам. Так вот где вы свои дзоты прятали... Теперь мы в огненном мешке. Голову поднять невозможно. Пути к отступлению нет. Гранат нет. Скоро на этой реке падет весь наш взвод. Весь взвод. Двадцать. Кровь каждого в эту реку. У каждого мать. Двадцать. Их слезы в эту реку. Отцы. Жены. Дети. Друзья. Сорок. Шестьдесят. Сто. Двести. Триста... Сколько еще?
Я оглянулся и увидел глаза Лени. А потом глаза Сани. Двоих друзей, которые никогда не заставляли меня в них усомниться. Мы в едином порыве побежали навстречу огню... И заставили пулеметы задохнуться под нашими телами...

* ГЕРАСИМЕНКО ИВАН САВВИЧ (1913–1942)
На фронте с 1941 г. Командир отделения 299-го стрелкового полка, сержант Герасименко 29 января 1942 г. в бою под Новгородом со своими товарищами Леонидом Черемновым и Александром Красиловым закрыли телами амбразуру дзота, спасая товарищей. Всем троим 21 февраля 1944 г. присвоено звание Героя Советского Союза (посмертно).
ПРОСТО ВЕРА
Война...
Помню, когда она началась,
почти не было дождей.
В воздухе завис тонкий медовый
аромат гречихи.

Тогда мы с девочками-однокурсницами часто смотрели в небо на пушистые белые облака. Всматривались и гадали, на что они похожи... Сегодня с неба на нас смотрел голубь. Так отчетливо он сверкнул своим круглым глазом. Валька сказала, что это облако больше похоже на ворона. Да что ей там видно с ее зрением, не знаю. Так и проспорили мы до самого автобуса.
Каждое воскресенье мы с Нинкой, Валей и Мариной отправлялись на целый день в Загорск. На этот раз решили сходить в музей Трои­це-Сергиевой лавры.
22 июня. Город полон людей. Теплый ветер ласкает лицо. Мы петляли среди прохожих, торопясь к монастырю. Я вдруг остановилась. С витрины на меня смотрело белое шелковое платье. Оно казалось воздушным. Мне так отчаянно захотелось его примерить...
Наверное, со стороны это выглядело глупо: застывшая фигура, молчаливо заглядывающая в окно витрины... Очнувшись от нахлынувших чувств, я обнаружила, что девочки уже тащат меня за обе руки в примерочную.
В а л я. Двадцать пять рублей. В отражении зеркала я увидела себя в белом платье.
Н и н а. Как невеста...
В а л я. Вера, ты как невеста в нем!
М а р и н а. Ты не можешь оставить его тут! Ну, посмотри на себя! Какая же ты все-таки красивая!
В е р а. Девочки, ну бросьте вы, это очень дорого!

Валя пристально посмотрела на меня, а потом молча достала деньги и отдала их кассиру.

В а л я. Держи, скоро пригодится!
М а р и н а. Юрка в обморок бахнется. Глаз не оторвать!
Н и н а. Вер, а он когда приедет-то?
М а р и н а. Чего молчишь? Уже поди предложение сделал, а она как всегда. Мы подруги или как? Валька, колись, ты все знаешь! Слышала, она сказала «скоро»!
В а л я. Приедет, узнаете!
М а р и н а. Ну, Вера...
В а л я. Хватит уже глупости говорить, вам лишь бы болтать!
Мы наконец дошли до музея. Вокруг тишина. Мы говорили шепотом и медленно переходили от одной работы к другой. И вдруг эту торжественную тишину прорезало одно-единственное слово. «Война!» – крикнул сотрудник музея, вбежав в зал. Не хотелось верить. До сознания никак не доходил весь страшный смысл этого слова. Ведь только что, несколько мгновений назад, все было спокойно. Мы смеялись, строили планы... Лица людей вокруг изменились. Хмурые, взволнованные, задумчивые. Каждый думал о своем. О своей судьбе. О судьбе сотен тысяч людей. О судьбе Родины. Все, что еще вчера казалось важным, вдруг потеряло значение. Первым же поездом мы вернулись в институт.

Вечер. Лето 1940 года, Кемерово.
Начали выглядывать звезды, и они, не сговариваясь, выбрали самую крупную, чтобы загадать что-то важное, о чем обычно не скажешь вслух.

В е р а. Я остро чувствовала каждый раз, когда он, казалось случайно, касался моего плеча. «Неужели будет война?» Этот вопрос как-то случайно вырвался, ведь сложно было поверить, что может случиться что-то подобное. Инородное. Что это спокойное небо, эти звезды, все это–скоро станет прошлым, воспоминанием...

Ю р а. Мне кажется, что война будет. Не знаю, когда точно, но будет обязательно.
В е р а. Ну и пусть. Пусть только попробуют. Они еще не знают, на кого нападать собрались. Если начнется война, я обязательно уйду на фронт...

Странно устроены люди! Зачем им сейчас думать о войне, когда так хорошо в этот прекрасный вечер... Ведь скоро они снова расстанутся, а Юрий так и не решится сказать ей о самом главном, о чем хотел написать с финского фронта. По ночам, надев маскировочный халат, он уходил в разведку, оставив старшине роты все документы, недописанные письма и фотографию Веры. И вот теперь они идут рядом, почему-то говорят о войне, а не о самом главном... ...В тот вечер долго бродили они по опустевшим улицам города, мечтали, пытались представить, что будет через год, когда они закончат учебу и уедут вместе далеко-далеко...
В день отъезда в Москву Веру и Юру провожали родные и друзья. Паровоз дал прощальный гудок, и поезд стал медленно отходить от перрона. Юра и Вера, оба улыбающиеся, счастливые, стояли на подножке вагона и махали на прощание руками.
Такими и запомнили их на всю жизнь...

Именами Веры Волошиной и Юрия Двужильного названы вершины воинской славы на Поднебесных Зубьях Кузнецкого Алатау. Вершины смотрят друг на друга. А в Кемерове улицы, названные именами Веры и Юрия, встречаются. И здесь они всегда вместе!

* ВОЛОШИНА ВЕРА ДАНИЛОВНА (1919 – 1941) – красноармеец диверсионно-разведывательной группы штаба Западного фронта, заброшенная в 1941 году в немецкий тыл. Герой Российской Федерации (6 мая 1994, посмертно) – за мужество и героизм, проявленные в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 годов, орден Отечественной войны I степени (6 мая 1965, посмертно).
* ДВУЖИЛЬНЫЙ ЮРИЙ МИХАЙЛОВИЧ (1919 – 1944) – участвовал в советско-финляндской войне. В 1942 г. окончил Ленинградскую военно-воздушную академию, курсы «Выстрел». На фронте с 1943 г. Командир баталь­она 878-го стрелкового полка. 23 июня 1944 г. батальон под командованием капитана Двужильного форсировал реки Проню и Басю, освободил деревни Сусловку и Поповку. 25 июня отразил шесть контратак. Погиб 26 июня 1944 г. Звание Героя Советского Союза присвоено 24 марта 1945 г. (посмертно). Награды: орден Ленина, два ордена Красного Знамени.
ПЯТКА ЧЕШЕТСЯ
М у с о х р а н о в. М-м-м... Пятка чешется. М-м-м... Аж в голове зудит.

М е д р а б о т н и ц а. Мусохранов! Обед! Каша! Как себя чувствуете-то?
М у с о х р а н о в. Да вот, пятка чешется.
М е д р а б о т н и ц а. Так почешите ж!
М у с о х р а н о в. Так левая же чешется!
М е д р а б о т н и ц а. А вы правую!
М у с о х р а н о в. Чесал... Не работает так. Уже вон...
М е д р а б о т н и ц а. Тогда левую чешите. В голове. Тоже мне горе нашел... Сейчас научу. Представьте ногу свою. Ну, эту, левую. Какая она у вас была?
М у с о х р а н о в. Как правая... вроде.
М е д р а б о т н и ц а. Ну, вот! Тем более. Представляйте. Глаза закройте-то! Ага... Теперь руку тяните. Да в голове же! Опустите руку-то. Тяните... и как до пятки дойдете – чешите изо всех сил. Ну? Чего? Получается?
М у с о х р а н о в. Да все, все. Почесал.
М е д р а б о т н и ц а. Лучше?
М у с о х р а н о в. Как вы до такого додумались-то?
М е д р а б о т н и ц а. Да уж... Не первый раз замужем. Вы откудова будете-то?
М у с о х р а н о в. 340-я дивизия, 3-й батальон. Ай!
М е д р а б о т н и ц а. Опять нога?
М у с о х р а н о в. Врешь, врешь! Так просто ты нас не возьмешь!
М е д р а б о т н и ц а. Это-то ты кому?
М у с о х р а н о в. Деду. Он научил. Заклинание волшебное. От всего спасает. Даже от голода.
М е д р а б о т н и ц а (смеется). То есть кашу изымаю? Да шучу я, шучу. Ты у меня последний остался. Все, все сыты. Хорошенький-то какой... А ногу-то кому оставил? Неужто немцам отдал?
М у с о х р а н о в. Немцам не сдаемся. С-с-с!
М е д р а б о т н и ц а. Да отвлекись ты. И перестанет. Отвлекись. Главное – поел. Значит, жить будешь. Девять операций – еле на ноги поставили! Вон товарищ твой... Все никак разбудить не можем. Зайцев, вроде? Знавал?
М у с о х р а н о в. Да... Мы с ним вместе Днепр форсировали. Хороший товарищ. Выкарабкается?
М е д р а б о т н и ц а. Кто ж знает. Чего делали-то? Мы тут только по сводкам все и узнаем... Хоть бы сказывали.
М у с о х р а н о в. Зачем это вам?
М е д р а б о т н и ц а. Как зачем? Иначе во что верить-то? Или не помнишь ничего?

М у с о х р а н о в. Почему? Помню...В ночь на 28 сентября мы подошли к берегу. Темно. Совсем ничего не видно. Мы старались двигаться как можно тише. Залегли в кустарниках. Немцы стреляли беспорядочно, не прицеливаясь. Я и Леха Зайцев вызвались добровольцами. Перед нами поставили задачу: форсировать Днепр, захватить плацдарм и удерживать его пулеметом. В лодке нас ждали двое саперов. Боеприпасов взяли столько, сколько могла выдержать лодка. Каждый понимал: лишняя сотня патронов и десяток гранат – это шанс подольше удержать плацдарм.
Днепр... Полноводная река. Ширина до трех с лишним километров. Глубина – до двенадцати метров. Течение – два метра в секунду. Немцы в листовках писали:
«Русским Днепр не взять. Днепр – непреодолимая водная преграда».
Не хватало плавсредств. Наши плыли на бочках. На плотах из бревен. На рыбацких лодках. Наша резиновая лодка, загруженная до предела, отчалила к вражескому берегу. Немцы перенесли огонь на реку. Снаряды. Мины. Разрывы со всех сторон. Гребли саперными лопатками. Лодка продвигалась вперед. Мы боялись одного: если пробоина – все. С «максимами» только ко дну. А без пулеметов на вражеском берегу делать нечего. Лодка «споткнулась». Отмель. Все растерялись. Паниковать нельзя. До берега – рукой подать. Не можем же мы вот так...сдаться!
А в голове – как будто дед говорит: «Врешь, врешь! Так просто ты нас не возьмешь!»
Быстро подняли пулеметы Первыми пошли вброд. За нами – остальные. Осталось семьдесят метров... Пятьдесят... Мы по колено в воде. Добрались до суши. Заняли оборону. Вперед пошли пехотинцы, связисты, минометчики.
К концу месяца наши удерживали двадцать три плацдарма. Двадцать три!
Русским Днепр не взять! Еще чего? Так просто нас не возьмешь! Во как!

М е д р а б о т н и ц а. Нога перестала чесаться-то? Говорил же – волшебное заклинание. А как зовут-то тебя?

* МУСОХРАНОВ АЛЕКСАНДР ФИЛИППОВИЧ (1921–2002). С июля 1942 г. воевал на Брянском, Воронежском и 1-м Украинском фронтах. Был шесть раз ранен. Отличился в боях при форсировании р. Днепра. Командир пулеметного расчета сержант А.Ф. Мусохранов в числе первых преодолел р. Днепр 30 сентября 1943 г, огнем из пулемета отразил атаки противника. Звание Героя Советского Союза присвоено 13 ноября 1943 г.
РАЗГОВОР
П а р м е н и й. Ты не молчи. А то я, это... что говорить, не знаю. Думал, болтать будем... А ты молчишь. Мож выпьем? За встречу-то! Вчера вон дома был... Пацанов в «снайпера» играть учил. Снега нет. Камушки пуляли. Ага. Прямо в цель. Всех обыграл. Ой, да ну тебя! Я уже в детстве больше тебя накидывал... Я все думаю, это они из-за отцовских саней к нам пришли. Помнишь, он обледенелые сани в сердцах забрал? Донос ведь, не иначе. Мы тогда подумали: хорошо, что ты у родных – целее будешь. Веруся в дороге умерла. Мать с отцом там, на болотах...Сбежал я с Нарыма... Да, ты, наверное, и так знаешь. А подробности вспоминать не хочется... Полтыщи километров – но я дошел. Помню, в яме силосной всей родней прятались. А я не будь дураком – письмо Сталину накатал: мол, сирота, надеть неча. Прислали новые сапоги, пиджак, брюки. Я все новое надел и давай на погребе выплясывать. Смешно тебе? Ход-то продуманный!
Мне доложили: ты боец знатный. Да? Говорят, немцы всюду. Впереди. Справа. Слева. А ты – на линии главного удара. Вступил в бой с сорока танками и целым батальоном пехоты... Не дрогнул... Все как отец учил... Герой, не иначе. Ни один танк не проскользнул... А как ты думал, я все знаю.
А я тогда Днепр переплывал. Октябрь, холодно. Плыть только под водой. Тоже их танки знатно подбил. Моих четыре, твоих семь... На двоих у нас с тобой одиннадцать штук.
Вась, я как знал, что тебе там тоже не сладко. Хочешь верь, хочешь нет. Говорю товарищу: «Держись, брат». А у самого сердце не на месте. Но мы справились, да? Я, считай, только благодаря тебе выжил. Так что на тебе подвиг двойной. Даже не отнекивайся. Мне сказали, что ты в детдоме рос. Ты прости меня, брат. Я хотел, чтобы раньше... Видит Бог, хотел. Я горжусь, что ты брат мой – по крови и по сердцу. Мы справились. Ты все сделал правильно. Ты все сделал!
О-о-о, ты бы видел, как дома хорошо. Стоит, есть к чему прикоснуться, вспомнить, оглянуться. Найти на побеленном потолке дырочку от люльки, в которой мама нас укачивала. Родня собирается. Говорят о том о сем, всех добрым словом поминают. А как поют – ты бы слышал. Как затянут в голос – аж на сердце хорошо.

Идет снег.

Ты что, Васька, в «снайпера» играть удумал? Ну, смотри, я уже в детстве больше тебя накидывал...

* СИДЕЛЬНИКОВ ПАРМЕНИЙ МИХАЙЛОВИЧ (1923–1991). В армии с декабря 1941 г. На фронте с июня 1942 г. Наводчик орудия 206-го гвардейского легкого артиллерийского полка, сержант Сидельников отличился 6 октября 1943 г. в боях в районе с. Горностайполь (Киевская обл.). Отражал контратаки на днепровском плацдарме, уничтожил четыре танка, станковый пулемет и миномет с расчетами, много гитлеровцев. Звание Героя Советского Союза присвоено 17 октября 1943 г.
* СИДЕЛЬНИКОВ ВАСИЛИЙ МИХАЙЛОВИЧ (1921–1943). В армии с 1940 г. На фронте с 1942 г. Командир огневого взвода 107-го легкого артиллерийского полка, старшина Сидельников 21 декабря 1943 г. в районе деревни Гороховичи (Гомельская обл.) со взводом уничтожил семь танков и большое количество вражеской пехоты. Был ранен, но продолжал руководить взводом. Погиб в бою 21 декабря 1943 г. Звание Героя Советского Союза присвоено 29 марта 1944 г. (посмертно).
ЗАЧЕМ Я ЖИВА
З и н а. Трое суток наша рота находилась в бою. В одной цепи с бойцами шли и мы, санитарки. Вместе ходили в атаку, перевязывали раненых, приходилось и стрелять. Счет часам потеряли. Холодно, мы посреди поля, много снега и непрерывно рвущиеся снаряды. Вдруг голос командира! Ранен! Я выскочила из траншеи и поползла по снегу. Поле перепахано. Ползти тяжело, но куда ж мы без командира? Держитесь, я уже рядом! Еще немного. Я скоро! Я ощутила сильный удар в бедро. Подползла, и меня как будто обожгло – умер. Еще секунду пыталась понять, что мне делать дальше. Решила снять с него полевую сумку с документами и пистолет. Второй удар в бедро.
Раненная в обе ноги, истекая кровью, я стала отползать к своим. На какой-то момент потеряла сознание. Очнулась – немцы, идут в полный рост, пьяные, озверевшие, по дороге пристреливают раненных. Замерла. Притворилась мертвой. Все ближе и ближе топот немецких сапог, а я все думаю: застрелят или штыком колоть будут? Глаза все же открыла, не хочу умирать так... Надо мной склонился немецкий солдат. Мы встретились глазами. Совсем юный, почти такой же, как и я... Его лицо искривилось в злобе, и он ударил меня сапогом в живот. Потом несколько раз прикладом по голове. Дальше я ничего не помню. Сколько пролежала в снегу – не знаю...
Теперь вы знаете обо мне все. Без лишних вопросов. Помогите мне, это не займет много времени. Короткое письмо под диктовку. Мужу на фронт.
Письмо
«Милый мой, дорогой Иосиф! Прости меня за такое письмо, но я не могу больше молчать. Я должна сообщить тебе только правду... Я пострадала на фронте. У меня нет рук и ног. Я не хочу быть для тебя обузой. Забудь меня. Прощай. Твоя Зина».
М е д с е с т р а. Милая Зина, я не буду отправлять это письмо. Я не могу. Попросите кого-нибудь другого, умоляю. Вы...вы должны... все будет хорошо, вы должны надеяться...
З и н а (про себя). Я была санитаркой. Мы обе знаем, какой ценой спасаем жизни. Молодой, красивый. А ты посмотри на меня? Не отворачивайся, посмотри. Хотела бы ты всю жизнь вот так смотреть и мучиться от жалости? Хочешь помочь, отправь письмо... Действовать решительно и ни в коем случае не давать себе шанс на жалость. Что подумает Иосиф? Мой муж. Что он ответит на это письмо? Да что бы там не было. Тут уже ничего не поделаешь. Зачем ему я? Прикованная к койке в двадцать три года, оставшаяся без рук и без ног? Я больше не смогу держать в руках автомат, не смогу вынести с поля ни одного раненого, даже перевязать никого не смогу. Больше не боец. Бесполезна и для войны, и для любви. Не представляю, как дальше жить... Господи, зачем ты решил так? Почему здесь? Забери меня, прошу...
М е д с е с т р а. Молчите? Милая Зина, скажите хоть слово. Может, вам принести чего-нибудь? Письма ответного еще не приходило. Как только будет ответ, я тут же снесу к вам. Не холодно?
З и н а. Сегодня навестить раненых приходили рабочие оборонного завода. Говорят, что есть еще прогульщики и бракоделы. Как они могут? Меня очень взволновал их разговор. В такое-то время, когда наши перешли в мощное наступление, сейчас наоборот нужно собрать все силы... А тут... Свезите меня на завод!
М е д с е с т р а. А знаете... Это хорошая идея! Я попробую договориться. Только вот... На носилках можно. Вы свою историю расскажете... Сейчас это так нужно всем. (очень тихо.) Сотни людей смотрят на меня и ждут, что я скажу. Волнение стиснуло горло так, что и слова не вымолвить. Вот такой тревожный комок. Все они ждут. Ждут, что я скажу... Я должна сказать! Я должна.
З и н а. Я вынесла с поля 123 бойца. Теперь у меня нет ни рук, ни ног. Я больше ничего не могу сделать для победы... А вы можете. Вы можете сделать так, чтобы слезы вот таких вот девчонок были пролиты не зря. Разве справедливо, что таким молодым нам не прожить эту жизнь, не родить детей, не встретить старость... Но все это еще может быть, у наших детей... Разве ради этого не стоит сделать все возможное? Я не беспомощный инвалид. Я боец! Такой же защитник своей Родины, как и раньше... Разве не стоит сделать все возможное, чтобы жить?
М е д с е с т р а. Милая Зиночка, письмо пришло! Письмо от мужа! Открыть?
З и н а (про себя). Волнение вновь стиснуло горло. Пульс участился так, что сложно дышать. В груди сдавило... Кажется, что сейчас остановится сердце...
Письмо
«Милая моя малышка! Родная моя страдалица! Никакие несчастья и беды не смогут нас разлучить. Нет такого горя, нет таких мук, какие бы вынудили забыть тебя, моя любимая. И у радости, и у горя – мы всегда будем вместе. Я твой прежний, твой Иосиф. Вот только бы дождаться победы, только бы вернуться домой, до тебя, моя любимая, и заживем мы счастливо. Вчера твоим письмом поинтересовался один из моих друзей. Он сказал, что, судя по моему характеру, я должен с тобой отлично жить и в дальнейшем. Я думаю, он правильно определил. Вот и все. Писать больше некогда. Скоро пойдем в атаку. Желаю быстрейшего выздоровления. Ничего плохого не думай. С нетерпением жду ответ. Целую бесконечно. Крепко люблю тебя, твой Иосиф».

* ТУСНОЛОБОВА-МАРЧЕНКО ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА (1920 – 1980). В армии с 1942 г., окончила курсы медсестер. Санитарка 849-го стрелкового полка, рядовая Туснолобова за 8 месяцев пребывания на фронте вынесла с боя 123 раненых. В феврале 1943 г. в бою за ст. Горшечное (Курская обл.) была тяжело ранена, обморожена. Врачи спасли ей жизнь, но она лишилась рук и ног. Звание Героя Советского Союза присвоено 6 декабря 1957 г.
ОГОНЬ НА МЕНЯ
Ш и л и н (помехи). Школа – Пятому. Школа – Пятому. Как меня слышно? Прием!

Тишина.

Ш и л и н (помехи). Школа – Пятому. Ответьте! Прием! Да где вы там все!
П я т ы й. На приеме. Школа! Пятый на связи! Обстановка? Прием.
Ш и л и н. Противник прорвался! Окружают позицию. Их тьма! Патронов нет! Повторяю: окружают позицию! Координаты квадрат 37-09, точка 51-86. Прошу огня!
П я т ы й. Школа! Уточните местоположение...
Ш и л и н. Противник почти на моей позиции! Пятый, давай уже! А то задубел. Хоть согреюсь... Дай огоньку! Прием! Ну, давайте же. Ближе-ближе! Чего замерли?
П я т ы й (помехи). Школа. Ждите подмогу! Слышите меня? Прием!
Ш и л и н. Дистанция меньше ста метров. Выбора нет. Пятый! Выбора нет! Повторяю: квадрат 37-09, точка 51-86! Прием!

Шум.

П я т ы й. Школа! Прием! Школа!

Шум.

Ш и л и н. Вызываю огонь на себя!

Грохот.

Ш и л и н (про себя). Вспышка. Белый свет озарил все вокруг. Земля поднялась и обрушилась вниз. Умирать страшно. Мысли путаются. Я попытался пошевелиться. Ватник пристыл, а может, придавило... Острая боль пошла по всему телу... Света уже не видно. Только маленький луч. Может, я его и вовсе выдумал. Так странно, будто тебя со всех сторон плитами зажали, но ты в невесомости. Летишь по длинному тоннелю. И нет у тебя ни размера, ни формы.
Морозный вечер. Я маленький. Мне лет семь. Лежу на полатях, укрытый тулупом. Пахнет махоркой. Дед, как всегда, не спит. А я притворяюсь. Зажмуриваю глаза каждый раз, когда он поворачивается в мою сторону. Заругает. Точно заругает. А он, заметив мое притворство, вдруг говорит: «Сахар будешь?» А я быстрее отвечаю, что буду. Значит, сегодня день особенный. Я грызу кусочек очень медленно, чтобы подольше. Сколько сахарок буду грызть, столько продлится история. Дед, бывалый солдат еще старой армии, расскажет про войну, про далекие земли, про подвиги. Кажется, уже тогда мне было понятно, какие испытания меня ждут. Но огонь разгорается сейчас внутри, и ничего с ним не поделать. Он горит и делает все вокруг больше, значимей. Ты понимаешь, что есть что-то таких размеров, что ничем не измерить...
Помню, когда я заговорил о том, что хочу стать военным, дед усмехнулся и замолчал. А потом сказал такую фразу: «Там смелым надо быть. Солдат без смелости – телега без колес». Телега без колес...
Когда переправились, я на берег выскочил, а там нас немчура встречает. Ну, я и кинулся в рукопашку их укладывать. Восемь уложил, и силы начали покидать. Мне кто-то из наших жизнь спас. Не видел кто, со спины схватил и отвадил от меня. А я ему даже руку не пожал. Поблагодарить не успел. Вот это обидно...

Шум.

М у ж с к о й г о л о с. Школа! Вон рука! Рука чья-то! Видите? Все сюда. С того края бери. Взяли! Взяли! Дышит! Откидывай! Сюда тяни! Зажало! Не могу! Тащи давай! Школа, ну ты и сволочь! Мы тебя похоронили уже. Школа, родной. Зовите старшину. Надо его в госпиталь срочно! Держись, только держись, брат!

* ШИЛИН АФАНАСИЙ ПЕТРОВИЧ (1924 – 1982). Окончил Томское артиллерийское училище в 1943 г., направлен на фронт. Командир взвода управления 132-го гвардейского артиллерийского полка, лейтенант А. П. Шилин с передовыми подразделениями 25 октября 1943 г. форсировал Днепр в районе г. Запорожья, умело управлял огнем артиллерии. Звание Героя Советского Союза присвоено 22 февраля 1944 г. Начальник разведки дивизиона 132-го гвардейского артполка, лейтенант А. П. Шилин при наступлении в январе 1945 г. разведал огневые точки противника, которые были уничтожены. Награжден второй медалью «Золотая Звезда» 24 марта 1945 г. А. П. Шилин – самый молодой дважды Герой Советского Союза. Награжден орденами Ленина, Красного Знамени, Отечественной войны II степени, Трудового Красного Знамени и др. орденами и медалями.

Арсений Ли

УЛУЧШЕНИЯ

Модуль планирования и коррекции
авиабомбы ФАБ-3000
существенно улучшает точность
и разрушительную силу
этого боеприпаса.
Несколько улучшает уровень жизни
создателя,
конструкторского бюро
и проектного института,
разработавших модуль планирования
и коррекции авиабомбы ФАБ-3000.

Улучшает уровень жизни рабочих
и инженеров
производственного объединения,
создающих это чудо-оружие,
равное по мощности, если верить
знатокам,
тактическому ядерному заряду.
Значительно улучшает положение дел
чубатых грантоедов,
получающих гранты
на превращение здоровых мужчин моего
возраста
(тех, кто помнит, как завязывать
пионерский галстук
или колол пальцы октябрятской
звездочкой)
в биологические мономеры.

Модуль планирования и коррекции
авиабомбы ФАБ-3000
сохраняет жизни русских воинов,
освобождающих от здоровых мужчин моего
возраста
оккупированные теми окопы земли,
где забыли галстуки и значки...
На гражданской войне,
где каждая жизнь бесценна,
и каждая – наша.

МАХАЧКАЛИНСКОМУ СПЕЦНАЗУ

На вещмешках бородачи (герои как один),
лежат и смотрят, как на них
мы, штатские, глядим.

Спецборт подтянут... аппарель
откинется вот-вот,
и с места их сорвёт войны
большой водоворот.

Нас увезёт в земную жизнь гражданский
самолёт –
где будет долгой-долгой смерть...
А их бессмертье ждёт.

ДАНИЭЛЮ ОРЛОВУ

Как вам не стыдно
о представленных к Георгию
вычитывать из столбцов газет?!
В. Маяковский

Беспомощный штатский,
зачем ты тут нужен такой?
Красивы прилёты
и выходы там, за рекой.
Шуршат, квадрокрылы,
посланники Бога войны.
Ты слово «Победа»
давно замусолил, увы.

В столицах героев
встречает уютный бедлам.
Порадуйся, воин,
любуясь на дам... но не вам.
А умник московский,
склонясь над вечерним пивком,
посетует: «Что-то
сегодня мы плохо идём...»
Но тут же заметит
красавица, выдохнув дым
и локон поправив:
«Зато эпохально сидим».

И пьёт за победу
скучающий русский бомонд...
Давай, собирайся, кому-то же нужно
на фронт.

***
Увы, в душе ничто не открывается –
смерть точно есть, и это навсегда.
О чём же, милый друг, теперь печалиться?
Забудут все, забудут всех, и я
забуду, и тебе забудусь я,
простынет след, уйдёт кумир земной.
Я в языке как в янтаре останусь, и
айда со мной.

НАШЕ БОЛЬШОЕ ПРОШЛОЕ

Белый-белый свет предвечный,
чёрный-чёрный дым.
Ничего не жалко, страшно
быть не молодым...

Осень века, музы юный
страстный шепоток –
вот тебе рука и сердце,
баррикады, килогерцы,
пламенный цветок...

Тусклый-тусклый, жёлто-серый
предрассветный свет...
Осень жизни, юность века,
перемена мест.

***
Ничего не осталось от милого Бога,
От любви и радости – ничего.
Я гляжу в лицо моего народа.
Лучшего народа не сыщешь, но
Удивительно, как здесь умеют плакать,
Убивать друг друга умеют как!
За рекой уныло кричит собака,
Будто бы вопрошая: «Как?
Как?!»

ЛЕПЕСТКИ

– Лети-лети, лепесток,
через запад, на восток,
выше ноги от земли,
будь по-нашему вели...
– Никогда больше не будет по-вашему.
По-донецки – будет,
по-лугански – будет,
мороженое «Московское»
снова в Киеве будет.
А по-вашему – нет.

Алла Поспелова

ВОЛОНТЁРСКОЕ

Не «может быть», а «точно»! – верь и всё!
Во что мне верить, если мир расколот??
В дырищу смотрит солнца колесо,
И горизонт колючим лесом вспорот.
Я не смотрю – я не хочу смотреть.
Мой мир сужается до комнаты
и брюха
мурчащей кошки.
Клетка или клеть,
но только чтобы ничего
до слуха
не доносилось.
Тихо!
Чик-чирик,
я в домике,
меня не стоит трогать.
Пожалуйста, не надо позывных!
Пожалуйста, пусть без меня дорога –
трясутся по ухабам без меня
пусть мавики, броня и медицина!
Пожалуйста, пусть вдовьи номера
из телефона ненароком сгинут!
Я не могу,
не буду,
не хочу.
Над всеми нами небеса с прорехами...
....... . ....... ........,
что там обычно говорят?:
– Поехали.

БЛИНЧИКИ

Не умею запускать блинчики,
они тонут сразу
и в озере,
и в реке,
и в любом из морей.

Компенсируя неуклюжесть наукой,
точно рассчитала угол броска,
но
не сумела запустить.

Умная девочка.
Я догадалась:
если так же выстрелить снарядом,
дальность прицельного полета
сумею увеличить втрое.
Расчёты показали папе,
он скрупулёзно их поправил...

Папа военный хирург,
но математику и физику,
как и все прочие предметы,
знал лучше всех учителей

долго параболы чертили,
учитывая
плотность
грунтов.
А я делилась сокровенным,
как жизнь
свою
я посвящу
изобретению снарядов...

Внимательно меня послушав
и нежно приобняв за плечи,
он произнёс:
мешать не стану,
но попрошу
тебя
запомнить:
когда снаряд
достигнет цели,
то палец,
на курок нажавший,
всегда
останется
твоим.

Папа ушёл на войну через полтора года.
Вернулся героем Камбоджи.
Был гениальным хирургом.
Умер в сорок семь.

Такие снаряды изобрели без меня,
а я так и не научилась
запускать блинчики.

Просто блины
поминальная пища.

ИЗ ДАГЕСТАНСКОЙ ТЕТРАДИ

Какие здесь красивые ребята –
с изломом брови,
строгих глаз суровость
и мягкие улыбки силачей.

Я просто плачу, плачу, плачу, плачу,
и нет во мне задора и азарта,
да и патриотизма тоже нет.

Стоят горянки, тонкие, как свечки.
стоят горянки, прочные, как память.
Я каждую из них взяла б на руки и укачала,
как они качали смешливых непослушных
сыновей

Текут мои непрошеные слёзы,
и брызги ярких радуг преломляют
таблички и портреты на стене.

Какие здесь красивые ребята,
какими они выросли большими.

Но мамы их рожали не героев
и не героев в первый класс вели за ручку.
Их дети пахли молоком и ветром,
боялись тёмных монстров под кроватью,
коленки расшибали и влюблялись.

Кто разрешил, чтобы они погибли?

Рек горных говорливые потоки,
зной солнца, что течёт
по горным склонам,
горечь ветров, настоянных на травах,
мужчину закаляют с колыбели
и учат женщин вместо слёз о мёртвых
их имена твердить в своих молитвах,
слагая из песчинок повторений
ступени, что ведут героев в рай.
Какие здесь красивые ребята!

Наталья Мурзина

***
О, чистый лист и неизвестность!
Свою волшебность не тая,
Слова сквозь сумрак, боль и нежность
родятся из небытия.

Слова теснятся, осыпаясь
на белый лист живой пыльцой,
Снежком из форточки бросаясь
в разгорячённое лицо.

В них всё проступит: вспышка счастья,
утраты горестная стынь.
И хмель любовного участья.
И смех. И прошлого полынь.

О, чистый лист и неизвестность!
Навеки определено
Нам так беречь свою словесность,
как в голод берегут зерно.

ТРОИЦКАЯ РОДИТЕЛЬСКАЯ СУББОТА

Зайди сегодня под церковный кров –
Тревожно, и таинственно, и сладостно
Мерцанье поминальных огоньков
И облака клубящиеся ладана.

О, родичи, что навсегда ушли
В далёкие и вечные селения,
Мы, здешние, за вас поём с Земли
Молитвы о упокоении.

С ТРАСТНАЯ ПЯТНИЦА

И вновь сплетён венец терновый.
И вновь, глумлива и слепа, –
«Распни!» – невинной алчет крови
Многомятежная толпа.

Им мало бичеванья плетью...
Пилат уходит, седовлас.
Тому не два тысячелетья.
Всё это с нами. Здесь. Сейчас.

Стоим в немом оцепененье
В невыносимой духоте.
Своим отверженный твореньем,
Господь страдает на кресте.

Вновь во вселенском этом горе,
Сжав кулаки, себя казни.
Ведь в оголтелом общем хоре
И ты кричал: «Распни! Распни!»

Но тайнозрительно из праха
Воскреснет Жизнь – всему в ответ.
И в тёрн души заронит Пасха
Благодаренья тихий свет.

ПРИЧАСТИЕ

1.
О, как готовилась душа
Стоять у края,
И близкой вечностью дышать,
И, замирая,
Превозмогать дремучий страх
Её объятий...
Я прощена. А на губах –
Вкус благодати.

2.
Замирает душа. Предстою.
Будто я у вечности на краю!
Утекают песчинки минут.
Чаша горняя – милость иль суд?
Отчий свет или зрак огня?
Смотрит пристально вечность в меня.
А крылатые зовут голоса –
Слёзы застилают глаза.
И летает душа высоко
И немыслимо, и легко!

***
И Слово – бысть, весь первобытный хаос
Пронзив насквозь!
Очнулось время, и заколыхалось!
И началось!
Миры роились, космос наполняя,
Во мгле клубясь.
И малая планета голубая
Вдали зажглась.
Преодолев космическую вьюгу,
Сквозь толщу лет,
Она всё мчит по заданному кругу
На Божий свет!
Ей быть землёй любви, а не увечий –
Не повезло.
О, сколько слёз и крови человечьей
В неё вошло!
А вдруг она, не ровен час, сорвётся
В разверстый дым?
Как дар небес нам миг земной даётся –
Неповторим!
Есть только он... а время... время мчится,
Как нервный сон.
Верни, верни хотя б частицу
Отцу времён.

***
Кромсают небо беспилотники –
Зашлась душа в безмолвном крике.
Цветёт герань на подоконнике.
А в каждой тоненькой прожилке
Ликует жизнь, вбирает бережно
Частицы солнечного света.
Но мир в ладони Божьей бешено
Пылает, подожжённый кем-то.
Отравлен смертоносным варевом
Вражды и файлами Эпштейна.
Ужель восстала чёрным маревом
Орда фашистская из тлена?
Цветёт «Герань» кровавым заревом...
Визжит припадочно сирена...
Ужель сбывается пророчество
Последних дней, и в сумрак мглистый
Из вашингтонского урочища
Вот-вот объявится Антихрист?
Ужели всё на карту брошено...
«Близ есть при дверех». У порога.
Пылает мир, забывший прошлое,
И обжигает руки Бога.