...Какой шел снег! Он падал на немногие оставшиеся в живых мурманские улочки то почти отвесно, то, когда небесные поводыри спускали на город с моря бездумный, норовистый ветер, вдруг взрывался белым упругим зарядом. И тут уж бил от души, сразу со всех сторон – и в лицо, и в спину; предательски изворотливо, будто опытный карманник, лез под одежду, воруя у зазевавшегося прохожего драгоценное тепло. Снег падал и через пустые глазницы окон обезображенных бомбами зданий, домов-инвалидов без глаз, иссеченных наотмашь осколками и пулями, закопченных в дыму и огне июньских пожаров. Влажные, лохматые снежинки, ухарски кружась на ветру, опускались безучастно на Мурманск, на дома и людей, не замечая ни домов, ни людей, ни войны, что сделала этот город, его дома и людей другими. Такой шел снег... Вот именно в этом мурманском снегу – безостановочном, ходком – они и пластались. Человек двенадцать или тринадцать. Разбились на группки – и мутузили друг друга на чем свет стоит, во всю ивановскую. Один – красивый, молодой, беловолосый. Офицер! И на непарадном кителе, несмотря на молодость, два ряда нашивок. С него в самом начале кулачной забавы слетела пилотка, чужие ноги моментом втоптали ее в снег. А он все пытался пилотку эту поднять. Да где там! Тут же получил коленом в лицо и больше уже не нагибался. Не до того, только успевай отмахивайся от наседавшей братвы. Гораздо заметней и ярче выглядел другой участник побоища. А все потому, что огромный, как скала, сержант ко всему прочему был еще и черный, аки аспид. Негр на мурманском снегу – то еще зрелище... И дрался он со вкусом – азартно, но расчетливо, с холодным сердцем. За тем, как вел себя чернокожий, угадывался проверенный уличный боец. Вот один из противников, опрометчиво ринувшись навстречу, напоролся на прямой удар главной его – левой – руки. Даже вроде бы достойно выдержал атаку – сразу не упал. Но – отступил на шаг, закрыл руками опущенную голову и спустя мгновенье медленно осел на снег. Попробовал подняться – и не смог... Что и говорить, лупцевали друг друга союзники достойно, вдрызг, как полагается. В самом центре Мурманска, прямо у Интерклуба, бурной волной выплеснулась из его дверей затеянная заокеанскими гостями в здешней столовой потасовка. Трое драчунов в свистопляске этой кулачной уже не участвовали. Парни получили свое и мирно «отдыхали», приходя в себя в ближайшем сугробе. Со стороны за всем этим действом не без удовольствия наблюдали два английских офицера. – Что, Алекс, младшие чины, похоже, берут верх, – со смешком, манерно попыхивая темно-коричневой ореховой трубкой, заметил один из них – в распахнутой черной кожаной куртке и летней форменной фуражке явно не по сезону. Довольно прищурившись, он кивнул в сторону трех тел на снегу: – Два-один в их пользу. – Их просто немного больше, – в тон приятелю, снисходительно улыбаясь, ответил Кольцов. – Стало больше! – уточнил англичанин, явно болевший за младших по званию. – Вот ведь, черемуха белая, я, кажись, как раз... вовремя поспел, – услышал Алексей за спиной голос, показавшийся ему знакомым. Он обернулся и увидел человека в ветхом осеннем пальто, в теплой, вздернутой козырьком вверх кепке, натянутой к тому же чуть ли не на затылок. Именно эта манера носить головной убор, а также сама неспокойная, колеблющаяся, как колокольчик, голова да еще широкая щербатая улыбка и помогли Кольцову опознать в прохожем июньского знакомца – короткорукого портовского докера. Того, что тогда едва ли не в одиночку ринулся разгружать их корабль – брошенный командой, до краев загруженный взрывчаткой... – А, это вы! – кивнул Алексей, которого нежданное явление грузчика почему-то обрадовало. – Здравствуйте! – Здоров-здоров, коль не шутишь, англичанин! – Пашка Городошников тоже узнал британца, который – единственный из экипажа – остался тогда защищать свой корабль до конца, странного иностранца, что по-русски говорил лучше, чем он сам, коренной ленинградец и мурманчанин. И Пашка спросил, улыбнувшись все той же именной, залихватской – от уха до уха – городошниковской улыбкой: – Живой? – Как видите... – Ну-ну, – одобрил Городошников. – А это кто такие? Ваши, что ли? Кольцов поморщился: – Ну какие ж наши... Не наши. Американцы. – Да ну? – простодушно удивился Пашка. А потом почти безразлично поинтересовался: – А что не поделили? Бабу, поди? – Почти, – усмехнувшись, подтвердил Алексей. Смешно, но формально американцы дрались из-за пустякового права первыми поужинать. Объявление гласило, что офицеров здесь покормят с шести тридцати до восьми, а сержантов и матросов – за ними. И чего тут, казалось бы, воевать? Однако было из-за чего, было. В восемь тридцать в Интерклубе начинались танцы. А это означало, что девушек, которых здесь и так имелось немного (в любом случае меньше, чем кавалеров), для низших чинов не останется вовсе. И что тогда матросикам – кофе с коньяком пить да танцующих разглядывать? Занятие, конечно, хорошее, но без девиц все же не такое приятное. Драка вспыхнула разом – когда какой-то лейтенант попробовал остановить младших по званию, пытавшихся тихой сапой «протыриться» в столовую. Продолжение последовало на улице... Тут-то скалоподобный негр и развернулся во всю свою великанскую ширь – благо не тесно! И теперь вот Пашка с удовольствием проследил за тем, как сержант огромным, как добрый булыжник, кулачищем отправил в нокдаун очередного старшего по званию супротивника. – Ох ты, хороший какой... – залюбовался лихостью чернокожего драчуна Городошников. – Дело знает паренек, ниче не скажешь. Эх, схлестнуться бы с ним! – А получится? – с усмешкой спросил Алексей и оценивающе (с башмаков – крепких, тяжелых, с железными набойками – до сбитых казанков на руках) оглядел не перестававшего беззаботно улыбаться Пашку. – А то! – с радостью подтвердил Городошников и сплюнул себе под ноги, будто печать поставил под росписью: мол, не сомневайся, заезжий, за Пашкой не заржавеет. – Эт-то что такое?! – раздался вдруг над месивом людей в форме голос старшины Туркина. В том, как возгласил это старший милицейского патруля, слышалось искреннее непонимание. Пристальный законник, Туркин не мог в толк взять, как это военные люди, флотские к тому же, да еще и в чужой стране, драться меж собой вздумали. Разве ж такое возможно?! – А ну пре-кра-тить! – гаркнул старшина. И, видя, что слова его не возымели должного действия (а как могло быть иначе, если нарушители по-русски ни бельмеса и слишком заняты своим делом?), решительно вклинился между дерущимися. Вдвоем с напарником они легко скрутили белобрысого офицера: тот, уже порядком наевшись чужих тумаков, не очень-то и сопротивлялся. Туркин ринулся было за следующим – и сразу нарвался на могучий кулак негра, который особо не мудрствовал, а просто бил всех незнакомых, до кого мог дотянуться. Напарник старшины, низкорослый милиционерик Петя Абросимов, или Шкет, чуть запоздал, но, видно, только для того, чтобы чернокожий вышибала и его умиротворил. – Как-то не того получается... – недобро нахмурился Пашка, которому вдруг очень обидно стало за Туркина и его второго номера. Он резко обернулся к Алексею и, зло глядя ему в глаза, спросил: – Вроде как наших бьють. А, англичанин? Кольцов не ответил. И вовсе не потому, что посчитал ниже своего достоинства, а просто не до того стало. Негр, разобравшись со всеми противниками, что купались в этой рукопашной каше, то ли не смог остановиться, то ли результат его усилий (не считая двух попавших под горячую руку милиционеров, четыре американских офицера «отдыхали» в мурманском снегу) громилу не слишком удовлетворил; в общем, отодвинув в сторону кого-то из своих, он вдруг оказался прямо возле Кольцова с Городошниковым. Алексей едва увернулся от его черного кулака-кувалды, что просвистел над ухом, точно пушечное ядро. Успел еще, уходя от удара, зарядить негру по корпусу – увесисто, да без какого-либо эффекта. А вот что произошло следом, Кольцов даже не сразу и понял: настолько все вышло стремительно и малоожидаемо. Он увидел уже концовку эпизода – как чернокожий мордобойщик, несколько минут наводивший страх на окружающих, тяжело, навзничь рухнул на снег. Будто по лбу железной дубиной хлопнутый. Это Пашка, включив в маленьком своем организме какие-то неведомые науке ускорители, сначала серией из двух ударов крепко достал заморского бойца по печени. Тот охнул и чуть опустил руки. А Городошникову только этого и надо было: он с маху пробил гиганту в грудь, а потом в прыжке (иначе бы попросту не дотянулся) – точнехонько в переносицу. Устоять тут ни у кого бы шансов не было. Вот сержант этот негритянский и не устоял... – Ну, Пашка, чтоб тебя... Порадовал! – уважительно ругнулся Туркин, даже вспомнил знаменитого боксера, довоенного чемпиона СССР: – Чистый Королев прям! Один из участвовавших в драке офицеров с разбитым носом тоже оценил увиденное – обозначил аплодисменты, пару раз в ладоши хлопнув. А потом показал Пашке большой палец. – Хороший он у вас. Но уж шибко правильный, – похвалил Городошников поверженного потомка американских рабов. И, почти жалеючи, добавил: – Видать, давно на улице не дрался, горемычный. Опять же, угнетают их там, говорят. А Кольцову одобрительно подмигнул: – Ты, англичанин, я чаю, тоже могешь кулачками-то махать? – Когда-то мог, – поправил Алексей. – Любил даже. – О как! – недоверчиво – почти так же, как совсем недавно сам Кольцов, когда маленький, неприметный грузчик похвалялся, что одолеет искусного в драке гиганта, оглядел его Пашка. – Молодчага, ежели не шутишь. – В Мурманске мне на драки везет особенно. – Что, беляк, неужто не в первый раз здесь дерешься? – Даже не во второй, – подумав, откликнулся Кольцов и сам заулыбался сказанному. Хоть и правда, а странная какая-то... – А когда в первый? – Очень давно... – ответил Алексей. И после недолгой паузы уточнил: – В восемнадцатом году. – Ну, ты даешь! – не смог сдержать удивления грузчик и вновь заулыбался – простодушно и светло. ...Уже и с союзным командованием инцидент уладили, и зачинщиков бойни у Интерклуба отправили на корабли, кого – в карцер, кого – в лазарет, а старшина Туркин отпускать Городошникова все не торопился. Потому что очень уж хотел Пашку в милицию забрать. Только не в обычном, а в хорошем смысле. – Гляжу я на тебя, Паша, и нарадоваться не могу! – потирая тяжелые ладони, говорил он воодушевленно. – Шел бы ты к нам работать. Нам такие люди нужны. Довольное лицо Городошникова озарила хитрая улыбка. – С пудовыми кулаками и без мозгов? – поинтересовался Пашка, ухмыляясь. Туркин не удержался, засмеялся – глухо и хрипло, будто не смеялся, а кашлял. – Бдительный ты парень, как я погляжу! Или, как недавно на партсобрании говорили, «самокритичный», – похвалил он грузчика. – Хотя насчет «без мозгов», Павел Ананьич, это ты слишком, не находишь? А вот про пудовые кулаки – чистая правда. – Ну, у тебя тоже кулаки... – поспешил ответить похвалой на похвалу Городошников. – С добрую репу. Очень-то не прибедняйся, знаем мы вас. – И все-таки, Паша, – вернулся старшина к главной теме разговора. – Пойдешь к нам? Я серьезно интересуюсь. Как блатные говорят, без понтов. Пашка только плечами пожал, ответил вяло, без интереса: – Не знаю. Мне и в порту неплохо. Что я у вас забыл? – Как? А форма, а сапоги, а паек? – недоуменно вскинулся Туркин. И продолжил «торг»: – Зарплата – не в пример твоей. Опять же, уважение всеобщее. – Ага, удивил... Что мне твоя зарплата ментовская? – скривился Пашка, кажется, впервые после драки перестав улыбаться. Тряхнул головой, сказал зло и гордо: – Я – стахановец! Понимать надо. А у вас... Только форма. И лишний раз ни подраться, ни напиться. – Ну, как знаешь... – непонимающе, с упреком покачал головой Туркин. Но напоследок, уже уходя, не преминул вкрадчиво заметить Пашке: – И все-таки, если надумаешь, или из порта твоего любимого тебя попрут, так приходи – устроим, в лучшем виде. Обещаю! Городошников даже головой не повел на его слова. Но до жути захотел выпить. – Не ушел еще? – спросил он Кольцова. Алексей давно хотел удалиться – зайти наконец в Интерклуб, ведь обещал посидеть там с лейтенантом Стэнли, приятелем по майскому, первому для них обоих мурманскому каравану. Стэнли уже выкурил свою ореховую трубочку и теперь мерз и скучал, наблюдая последствия битвы заокеанских братьев по оружию. Мерз, хоть вроде бы и куртку застегнул на все пуговицы и молнию, и воротник поднял. Но летняя пилоточка, понятное дело, не могла спасти розовые уши британского лейтенанта от заполярной медведицы-стужи. А Кольцов все стоял, все чего-то ждал, словно некая неведомая сила удерживала его здесь – на непрестанном мурманском ветру, рядом с короткоруким грузчиком, его по-детски открытой улыбкой и бронебойными кулаками. – Водки бы... – деловито заметил Городошников. А потом добавил почти с тоской: – Грамм по сто хотя бы. Для сугреву. Они стояли в двух шагах от Интерклуба. И водка, и виски, и коньяк были рядом. Но не для всех... Кольцов обернулся на совсем замерзшего Стэнли. Лейтенант все понял и без перевода. – Его туда, к нам, не пустят. Нужен билет специальный, – констатировал он холодно. А потом, отчаявшись дождаться приятеля, заключил: – Ладно, Алекс, разбирайтесь с вашим убийцей негров сами. Я понимаю, у вас, у русских, свои дела. А я пошел пить коньяк и танцевать с местными дамами. Простившись со Стэнли, Алексей обратился к Пашке: – Ну что, идем?! – Куда это? – осторожно поинтересовался Городошников. – Как куда? Водку пить! – Вот это по-нашему, англичанин! По-мурмански... Выпили они в «Арктике». Немного, по сто граммов, не проходя в ресторан, у стойки. Алексей еще удивился: «Прямо как в Европе. И ресторан приличный, и что-то вроде бара. Да и гостиница – вполне...» Кольцов бы здесь и остался – хотелось в кое-то веки посидеть, как до войны, за столом, застеленным пусть не совсем свежей, но крахмальной скатертью. И чтоб водку принесли в штофе, на подносике, с рюмочками. Однако Пашка идею эту кольцовскую не одобрил. – Во-первых, тут Нюрка работает – жены моей первая подружка. Я еще домой не приду, а Сонька уже все – в том числе и то, чего не было – знать будет. В подробностях! – выложил ему Городошников одну из причин своего отказа. Говорил это с усмешкой, как бы даже и с удовольствием. Но продолжил неожиданно серьезно: – А во-вторых, командир, я как-то за чужие монеты пить не привык. Ну, сто грамм – ладно. Угостил, и хорошо... А больше – не надо. Грузчик замолчал. Смотрел куда-то вдаль, мимо Алексея, – лохматый, упрямый, беспокойный. Непреклонный такой, но при этом с улыбкой, спрятанной где-то в уголках губ. И взгляд, и смятение какое-то неясное, и негромкая эта улыбка... Такое с Пашкой бывало редко – только когда задумывался о чем-то. Или стихи писал. Однако на сей раз Городошников всего лишь задумался. Наконец, что-то для себя решив, заговорил. – Слышь, англичанин! – начал он и осекся, что-то припоминая. – Как тебя там? Да, Алексей – я уже и сам вспомнил... Сегодня же Новый год, так? Кольцов кивнул. – И где ты думаешь его встречать? Алексей только плечами пожал. Ну, куда пойти в городе, где никого не знаешь, в стране, которая стала для тебя чужой? – В Интерклубе, – ответил он безразлично. – А потом на корабль пойду. – Но до утра ты свободен, так? – все допытывался неуемный грузчик. – В принципе, да... Городошников заулыбался – засветился, будто лампочка Ильича. Словно в лотерею не меньше рубля выиграл. И возвестил: – Все! Идем к нам! – Куда? – озадаченно спросил Кольцов. – Как куда? – удивился Пашка невежеству странного англичанина. – В бомбоубежище! Сказал, привычно натянул на затылок (козырьком вверх!) дурацкую свою кепчонку и зашагал прочь от стойки, проговаривая на ходу план действий. – Здесь недалеко. Вот так! – будто не только с Алексеем, но и с самим собой беседуя, решительно рассуждал Пашка. – И без всяких принципов. Только сначала за Соней зайдем... * * * Патефона было два. Их попеременно заводили две совсем юные девчушки – быстрые, говорливые. Отзвучит первый, а наготове уже второй – только иголочку нужно точно поставить на начало песни, да еще раз двадцать провернуть специальную ручку, чтобы завести патефонную машину. По всему было видно: девчонки не только не тяготятся нескончаемой этой заботой, а счастливы своей великой ролью главных механиков вечера. Один раз, правда, заспорили – из-за того, кого следующим «заводить». – Утёсова! – громко, тоном, не предполагающим возражений, твердила первая – без талии, как маленький бочоночек, толстощекая и с русой косой. – Нет, Шульженко! – не уступала ей вторая – напротив, худющая, как карандаш, изо всех сил старавшаяся казаться строгой, но нет-нет да и срывающаяся на смех. Даже сейчас, когда, казалось бы, разговор идет без шуток и поссориться-то с лучшей подругой нетрудно, она все посмеивалась – легонько, почти неслышно. – Утёсова! – Шульженко! – Утёсова! – Шульженко! – Вот ведь блестки-шпильки! – с досадой, расстроенно прошлась по пигалицам у патефонов Соня. – С такими и не потанцуешь. Но Пашка затосковать жене не дал – обнял, прижал к себе, спросил: – А какой нам с ними интерес танцевать, а? У нас танцевать есть с кем. Городошников быстро, почти незаметно для других, поцеловал Соню в губы, погладил по маленькой голове, только после чуть ослабил объятья коротких, но сильных рук. Однако совсем не отпускал, смотрел на нее и улыбался. Широко. Щербато. По-городошниковски. Соня мигом повеселела, перестала дуться да и про девчонок спорящих забыла. А у патефонов все звучало: «Утёсова!» – «Шульженко!» Патефонных дел мастерицы, наверное, долго бы не угомонились, если бы не черноволосый и кудрявый, похожий на цыгана мужик – в галифе, яловых сапогах, гимнастерке со значком ГТО на груди. – Ладно, девчонки, уймитесь! – прервал он перепалку. И, чтоб подружки не сцепились вновь, хитро заметил: – Что у вас, кроме Утёсова и Шульженко, пластинок нет? Поставили бы Лещенко, что ли. Давненько я его не слыхивал. Девицы переглянулись, почти хором переспросили: «Лещенко?» Потом так же дружно засмеялись и, будто повторяя урок, затвердили пройденное тоже вместе: – Лещенко! Лещенко! – Только его еще найти надо, – оглядев залежи пластинок (и у первого, и у второго музыкальных ящиков их имелось немало), озадаченно промолвила полненькая. – Ну-у-у, де-е-вушки... Надо быть готовыми, – нарочито неодобрительно покачал головой Митька. И, поправив значок на гимнастерке, лукаво щурясь, добавил: – К труду и обороне... Всегда! – А мы готовы! – строго отчеканила вторая девица-механик. И, выудив откуда-то из-под стола, на котором стояли патефоны, черный диск, помахала им цыгану, будто мух надоедливых в зной отпугивая: – Вот он, ваш Лещенко. Сейчас поставим! Несколько секунд спустя зазвучал голос, которого Алексей прежде никогда не слышал. Тонкий и сильный, но словно бы раненый, с трещинкой. Будто надломленный, с такой бедой внутри, от которой, как в ураган, деревья гнутся:
Был день осенний, и листья грустно опадали, В последних астрах печаль хрустальная жила... Грусти тогда с тобою мы не знали, Ведь мы любили, и для нас весна цвела. Ах, эти чёрные глаза меня пленили! Мне их забыть никак нельзя, Они стоят передо мной...