ХОБОТНЕВ Дмитрий Николаевич (1978–2020) родился в Новокузнецке. Учился в Сибирском государственном индустриальном университете. Окончил Кузбасскую государственную педагогическую академию по специальности «учитель русского языка и литературы». Работал шахтёром. Публиковался в журналах «Наш современник», «Сибирские огни», «Огни Кузбасса», в «Литературной газете». Автор книги рассказов «Мост». Член Союза писателей России. Жил в Новокузнецке.
ВСТРЕЧНЫЙ БИЛЕТ (рассказ)
Едва ли эта история способна кого-нибудь заинтересовать. Впрочем, делая данные записи, я и не задавался целью создать нечто занимательное. Всё это лишь память, лишь для себя. Мне хотелось, чтобы этот день никогда не потускнел в сознании, потому как то было единственное воспоминание, подпитывающее во мне желание жить, дающее ощущение ненапрасности жизни или хотя бы надежду на ненапрасность.
Возможно, кто-то назовёт вышесказанное высокопарной чушью, а прочитав историю, и вовсе запишет автора на приём к психиатру. Однако я верю, что будут и те, кто поймёт, и эта вера ещё один родник, питающий надежду на ненапрасность того странного летнего дня.
Тогда я был почти на два года моложе – вот, пожалуй, главное отличие от меня сегодняшнего. Кроме того, тогда я ещё был женат, но это менее существенно. Она была на полтора года младше меня, двадцатилетнего идиота, полагавшего, что влюблён и хочет стать отцом. Пышное свадебное платье не в силах было скрыть шестимесячный живот. Все поздравляли нас, но с чем поздравляли, теперь не совсем понимаю. Вероятно, они попросту радовались, что полку идиотов прибыло и можно будет вдоволь позабавиться, наблюдая за жалкими попытками что-то посеять на каменной, не возделанной чувствами земле.
Что нет чувств, стало ясно очень скоро, когда стыдливо прятавшийся под пышным платьем живот произвёл на свет ребёнка без признаков жизни.
Это очень точное выражение: без признаков жизни. Оно характеризует всё, что было в дальнейшем, всю нашу совместную жизнь, лишённую тех самых признаков. Не было ничего, даже ссоры обходили стороной наш маленький склеп.
Ссоры – это разногласия, а чтобы появились разногласия, нужны точки соприкосновения. У нас же каждый сплавлялся по своему личному течению. Слово «развод» никогда не звучало под этой крышей. Всё устоялось, всё всех устраивало. Я мог спокойно провести ночь на стороне, а утром, появившись на пороге, встретить безразличное молчание. Случалось и мне коротать ночь в одинокой квартире. И такое же молчание было ответом на её появление. И молчал я отнюдь не потому, что помнил, как молчала она. Мне действительно было безразлично, где и с кем ночевала моя жена, если можно назвать этим словом женщину, с которой меня связывал лишь штамп в паспорте да высокие цены на недвижимость, не позволяющие разъехаться. Впрочем, довольно об этом…
Тогда на дворе стоял июль. Этот месяц приятно ассоциировать с жарой, но то, что спустилось в те дни на задыхающийся от пыли и сажи город, тяжело назвать просто жарой. Сорок два градуса в тени. Десять долгих дней сорок два градуса в тени. Воздух переливался над раскалённым асфальтом, порождая миражи. Полупустынные улицы казались бесконечно длинными, ноги вязли и тяжелели, словно с каждым шагом на подошвы налипал невидимый пластилин. Оживление наблюдалось лишь у немногочисленных фонтанов, где обессилевшие от зноя горожане жадно ловили ртами брызги холода и с отчаянием смотрели в безжалостное небо.
В один из таких страшных удушающих дней уехала жена. Это было связано с её новой работой. Хотя, по правде сказать, я об этом имел очень смутное представление и не могу поручиться, что причиной поездки была именно работа.
К чему лукавить? Я считал дни до того момента, когда она наконец исчезнет. Множество наиприятнейших планов крутилось в голове. Две недели одиночества в квартире, сделавшейся вдруг просторной и светлой.
Так совпало, что в тот же день уезжал в отпуск и один из моих друзей, с той лишь разницей, что делал он это поездом, а не самолётом и почти на десять часов позже жены. Знаменательные в некоторых отношениях проводы состоялись в самом удобном месте, то есть у меня дома.
После окончания проводов планировалась поездка на железнодорожный вокзал, где предполагалась погрузка друга в плацкартный вагон под аккомпанемент выстрелов из зелёных бутылок.
Так всё и получилось. Только вот ни в поездке, ни тем более в стрельбе шампанским мне поучаствовать не довелось. Излишне вдохновлённый отъездом жены, я напился и лишился сознания задолго до ухода весёлой компании. Благо, что входная дверь имела свойство захлопываться и меня не оставили наедине с внешним миром.
В половине второго ночи я проснулся и понял, что умираю. Никакого похмелья, ничего подобного. Это было что-то другое. Я задыхался. Днём было проще, но эта страшная раскалённой недельной засухой темнота душила меня. Я не мог находиться в ней. Мне в ней было тесно и тоскливо. Я открыл все окна, облил голову водой из-под крана и выпил два стакана ледяной минералки из холодильника. Ничего не помогало. Ночь продолжала душить. Я метался по квартире, точно акула, для которой движение – это возможность дышать, пытался сесть в кресло и уснуть, но стоило голове соприкоснуться с мягкой кресельной спинкой, как на грудь опускалась плита.
Я понимал, что сон – это смерть, и, вскакивая, продолжал своё бесцельное судорожное метание.
Возможно, то были самые длинные два часа в моей жизни, однако даже длинные часы вспоминаются с трудом, когда время уходит.
Проснулся я очень поздно. Пот ручьями струился по лицу и спине. Тяжёлое, некомфортное чувство поселилось во мне. Скорее, это было не чувство, а предчувствие какой-то беды, притаившейся неподалёку и следящей за мною.
Принял душ. Съел, превозмогая отвращение, несколько бутербродов, запив их остатками вчерашнего пива, после чего предчувствие беды немного притупилось и появились мысли. Я думал, как провести этот день. День, предшествовавший тому, ради которого я теперь затеял всю эту глупую возню с бумагой и чернилами.
Свобода свалилась на меня будто метеорит, и я озадаченно её рассматривал, не зная, как ею воспользоваться. Ещё совсем недавно всё казалось простым и понятным. Простые и понятные картины рождались в сознании. Выпивка, девчонки, походы с друзьями по барам и развлекательным центрам. Что может быть проще и понятнее? Единственным пустяком, вставшим на моём пути к девчонкам и прочей ерунде, оказались деньги. Денег было мало. Их всегда было мало. Мною вдруг овладело уныние. Но не из-за денег, а из-за того, что я вспомнил о работе, которая эти деньги приносила.
Отсюда, собственно, и можно было начать свои бестолковые рваные записи, но как-то всё цеплялось одно за другое, воспоминания нагромождались и липли друг к другу. Однако к чёрту оправдания…
Работа… Неважно, что это была за работа. Важно, что я её ненавидел. Тогда, в том адском июльском пекле, мысль о завтрашнем трудовом дне едва не разнесла мою голову взрывом бешенства, отчаяния и отвращения.
Я нашёл градусник в коробке с таблетками и мазями и призвал на помощь палящее светило. Тридцать шесть и девять. Коварные насмешливые цифры вопрошали: «Где ты возьмёшь то самое волшебное деление, дающее право завтра остаться дома?» Злобным движением руки я опрокинул коробку на ковёр. Какой-то бутылёк, сверкнув, укатился под диван.
Большой белый тюбик лежал среди груды лекарств. «Согревающий гель», – было написано на нём, а над надписью красовался огненного цвета стручковый перец.
Через пять минут подмышечная впадина горела. Ощущения были такие, что казалось, градусник взорвётся, разбрызгивая блестящие шарики ртути, но на деле лишь два деления выиграл я в этой нелёгкой и нечестной борьбе.
Всю дорогу до поликлиники меня мучила жажда. Подмышка болела. Пот стекал по лицу и тяжёлыми, как дробины, каплями падал на мостовую. Пока я шёл, пока сидел в ожидании своей очереди, окружённый жуткими ворчащими стариками, пришла вера в болезнь. Я действительно почувствовал себя скверно, и в тесном душном кабинете мне почти не пришлось симулировать. Градусник показал тридцать семь и пять. Это было феноменально. В придачу к свободе от жены я получил и свободу от работы. Однако в тот день я настолько устал от всех видов свободы, что, выпив дома вожделенного пива, тотчас уснул.
Разбудило меня непривычное ощущение свежести. Я сидел в кресле, а через открытую балконную дверь в комнату вплёскивалась прохлада. Беспроглядная ночь стояла за окном, и страшный ливень, вобравший в себя всю тоску растрескавшейся от зноя земли, бушевал в темноте.
Это было чудесно: просто сидеть и дышать. Ни курить, ни пить столь желанное когда-то пиво не хотелось. Дышать – вот в чём истинное счастье. Чтоб понять это, мне понадобилась предыдущая ночь и двухчасовое метание по квартире в поисках воздуха.
Помнится, засыпал я с каким-то удивительным чувством, походящим на волшебную свежесть, льющуюся из темноты. Я засыпал с ощущением надежды на что-то хорошее. Если б я знал, что готовит мне грядущий день! Если б я знал…
На этот раз я проснулся в начале девятого. Чистое синее небо виднелось за окном. Давно я не вставал в столь ранний час, при этом так замечательно отдохнув.
Внутри клокотала невиданная жажда деятельности. Чтобы хоть немного её усмирить и не наделать глупостей, мне пришлось лечь на пол и пятьдесят раз отжаться.
Потом я ел глазунью с хлебом и колбасой, пил ароматный молотый кофе и курил прямо в зале, чего никогда не позволял себе в присутствии жены. На улице было удивительно свежо, впрочем, день ещё не разыгрался, всё могло измениться.
Идти на приём к врачу мне предстояло лишь через четыре дня. Девяносто шесть часов рафинированной свободы от обязательств перед кем бы то ни было.
Мне было немного жаль, что я так рано проснулся. Хотелось уже куда-то идти, как-то веселиться, и я переживал, что из-за раннего часа не найду человека, согласного составить мне компанию.
Кроме уехавшего на поезде друга имелось ещё двое подобных друзей, в чьём обществе я ощущал себя комфортно и раскованно, с кем не надо было мучительно подыскивать тему для беседы, с кем даже молчание казалось естественным и исполненным смысла.
Я позвонил им, устав маяться от безделья, приблизительно около одиннадцати часов, сначала одному, потом другому.
Первый сказал, что в ближайшие три дня ему предстоит работать с десяти утра до полуночи, обещал обязательно заглянуть в выходной, пожелал удачи и от души повеселиться. Второй сообщил мне, что находится в санатории в ста километрах от города, а в город собирается нагрянуть на субботу – воскресенье, и уж тогда-то веселье не заставит себя долго ждать.
Был понедельник, и мне надо было чем-то заняться именно в понедельник, а не через три дня и не в субботу – воскресенье.
Внимательно перелистав раздел «Контакты» в телефоне, я насчитал ещё шесть товарищей, с которыми на безрыбье можно было бы отпраздновать мою свободу. Кроме того, я насчитал ещё пять девушек, оставивших в памяти неплохие воспоминания. Но я не хотел звонить тем девушкам, хотелось новизны. Кроме того, с последней из них я общался полтора месяца назад, а сейчас не имел ни малейшего желания объяснять причины внезапно нахлынувшей нежности.
В половине двенадцатого я обзвонил шестерых товарищей. Трое не ответили совсем. Один был по уши занят и не планировал окон для увеселительных мероприятий. От двоих я не сумел ничего добиться, кроме невнятного мычания и глупых фраз типа «может быть», «как-нибудь», «если чё, перезвоню». Проще и понятнее было сказать: «Да пошёл ты со своим весельем и своей свободой», а не мычать в трубку и не врать про ответные звонки.
Оставались девушки. Им я звонил уже в первом часу.
И здесь трое оказались в недоступности из-за отсутствия связи. Одна сказала что-то в стиле вышеупомянутых «может быть», «как-нибудь».
Но всё это были цветочки в сравнении с пятой, после беседы с которой я уронил телефон на ковёр и, неестественно хихикнув, тупо уставился на погасший экран. Эта особа заявила мне, что скоро выходит замуж и просит больше не звонить и не дискредитировать её в глазах здорового общества, считающего её во всех отношениях порядочной дамой.
Это было уже слишком. Бесполезный телефон валялся на ковре, и рядом валялась бессмысленная, никому не нужная свобода. Ни чистое небо, ни свежесть, ни клокочущая жажда деятельности не имели, как оказалось, никакого практического применения. Я не умел веселиться один. Один я мог лишь напиться и уснуть, а это было весьма жалкое использование абсолютной свободы.
Я неподвижно сидел на диване. Мрачнейшая, невиданная ранее депрессия надвигалась на меня, и я не имел средств для борьбы с нею. Буквально чувствовал, как что-то начинает давить мне на грудь, и не мог списать это на вчерашнюю духоту. Духота прошла, но она оставила след в моей душе – грубый и чёткий след, похожий на шрам. Когда уезжала жена, мне хотелось петь и смеяться. Она уехала, а я готов завыть перед этим безоблачным небом, повисшим над балконом. Возможно, что всё наладится: веселье взорвётся точно шампанское, разбрызгивая пьяную пену, и полнота жизни будет распирать грудь. Возможно… Но шрам останется, и воспоминание о желании выть, подобно последней собаке на Земле, останется со мною.
Помню, что, просидев неподвижно, должно быть, около получаса, я вскочил как полоумный и нервно, словно боялся куда-то опоздать, принялся одеваться. Я не мог больше находиться в пустой квартире. Мне нужны были люди, пусть чужие, пусть равнодушные ко мне и моим проблемам. Я не ждал от них помощи или хотя бы сочувствия: достаточно было видеть их лица и сознавать себя одной из таких же бесчисленных жалких букашек. И ощущать, какое это счастье – быть букашкой, думать как все, поступать как все. Никаких депрессий, никакой духоты, оставляющей шрамы в душе. Да и души не надо никакой букашкам: к чему она им? Аппетит только портить…
Проспект был весьма оживлённым в тот час. Бодрые улыбчивые люди, соскучившиеся по не сдавленному стенами воздуху, топтали остуженную ливнем брусчатку. Они пили пиво, курили; тонкие чёрные змеи проводов вливали музыку в их весёлые уши. Как хотелось мне стать одним из них, но я не мог. Шрамы ещё горели, и, дабы потушить этот огонь, я купил в киоске большую холодную бутылочку. А чтобы едкий дым от вчерашней духоты выветрился из лёгких, я приобрёл пачку ароматных сигарет.
Стало немного легче. Хотя бы внешне я добился сходства с букашками и полноправно вклинивался в великий поток, в поток, где все мыслимые направления ведут в никуда, а потому нет шансов сделать ошибку. Каждый шаг бессмыслен, а потому правилен. Ведь не может быть неправильным то, чему нет альтернативы. Ведь не может быть, что человек осуждён за то, что он поступает как все.
Я плыл сквозь людской поток, словно большая неторопливая рыба в мутной воде. Моей целью был банкомат, так как покупка пива выявила острую нехватку наличности, без которой ласковый, по-отечески принявший меня поток вновь сделается чужим и недоступным.
Троллейбус поравнялся со мной и с клацаньем раскрыл гостеприимные двери. Не помню, зачем я прошёл в салон. Идти было недалеко. Возможно, мне почудилось знакомое лицо или что ещё. Полная моложавая кондукторша не произнесла ни слова. Она просто встала около меня, и весь её вид выражал грустное ожидание, способное тронуть самого закоренелого безбилетника.
Я отсчитал мелочь в протянутую ладонь, получив взамен маленький клочок бумаги, впился взглядом в ярко-красные цифры. Я всегда смеялся над этими счастливыми билетиками и над простаками, наделяющими никчёмные бумажки судьбоносной силой. Я смеялся, но почему-то всегда радовался, если сумма трёх левых цифр совпадала с суммой трёх правых.
В тот день она не совпала: не хватило единицы. Билет оказался встречным. У меня появилось желание разорвать его за насмешку, потому что в тот день в том городе встречаться мне было не с кем. Однако я не порвал билет. Я аккуратно положил его в задний карман. Даже такое глупое, жалкое чучело надежды согласен был сделать своим талисманом идиот, слишком поздно ощутивший истинную глубину поглотившей его ямы.
Впрочем, довольно. Прелюдия и без того затянулась. Хочется просто описать тот загадочный летний день. Безболезненно и быстро вскрыть старый нарыв. На нескольких страницах описать то, что вот уже два года я переживаю в мельчайших подробностях каждую минуту… Так не бывает, и, перечитав написанное, я не смог ничего вычеркнуть: слишком всё взаимосвязанно. Я даже думаю (пусть меня сочтут ненормальным), что, не протяни мне кондукторша тот билет, всё сложилось бы иначе… Билет и теперь со мною. Он лежит в ящике комода в стопке таких же счастливых и встречных собратьев: все они собраны за эти два года, но ни один из них так и не стал спасательным…
Я вышел через две остановки. День был в самом разгаре. Ночной ливень принёс городу облегчение, но чувствовалось, что жара просто взяла паузу для подготовки к новому удару. В вестибюле банка не оказалось ни одного человека. Сиротливый банкомат смотрел на меня равнодушным стеклянным взором.
Ворчливо поскрипев, он выплюнул несколько банкнот и затих, а я подумал, что не знаю, куда и зачем сейчас пойду и чем буду там заниматься. Единственное, что я худо-бедно предчувствовал, было назначение выданных банкоматом банкнот, но ничего оригинального в этих представлениях не присутствовало.
Духота тем временем сгущалась, но я словно не замечал её.
Быстрым нервным шагом, обгоняя неторопливых пешеходов, я ходил по улицам осточертевшего города, толком не сознавая даже направления пути, а в моей руке всегда была холодная бутылка или сигарета: они создавали иллюзию покоя, с ними мне казалось, что я чем-то занят, что-то делаю.
В точности не знаю, сколько времени я уничтожил таким способом. Ничто не отвлекало меня и не давало поводов глядеть на часы. Даже телефон не зазвонил в кармане, чтобы каким-нибудь родным тёплым голосом напомнить о безвозвратной гибели дней.
Из того странного полубессознательного состояния меня вывел шум. Я вдруг увидел, что стою посередине городского парка аттракционов, а вокруг гудят, ревут и клацают всевозможные увеселительные механизмы. На всё это накладывался визг увеселяемых сограждан – резкий неприятный звук, более приличествующий камере пыток.
Здесь было людно и весело. Здесь платили деньги за право истошно визжать, не выглядя при этом полными идиотами. Здесь маленькие мнимые жизни наполнялись маленькими мнимыми смыслами, позволяющими не оплакивать гибнущие дни, а смеяться над ними.
Нет, я не осуждал эти маленькие жизни и не смотрел на них свысока. Как я мог это делать, будучи одним из них? Я тоже хотел истошно визжать, кружась над землёй, но не мог этого сделать. Какая-то неизвестная сила вырвала меня из ровного, мощного, привычного потока и бросила на пустынный берег. И теперь я стоял, глядя, как поток течёт мимо. Я стоял, мечтая вернуться и чувствуя, что это невозможно, потому как казавшийся родным, уютным поток в одно мгновение сделался чужим и далёким.
Я хотел, я мечтал швырнуть деньги залихватски в окошечко кассы и броситься головою в упоительный пьянящий хоровод, раствориться без остатка в этом буйстве людей и машин, плюнуть на глупое время с высоты колеса обозрения. Однако моих одиноких сил хватило лишь на то, чтобы войти под синий навес летнего кафе и расположиться за самым дальним от барной стойки угловым столиком. Других свободных столиков не было, но, будь кафе даже совершенно пустым, я всё равно сел бы именно там – настолько хотелось отгородиться от чужого, недоступного мне веселья. Отгородиться если не ширмой, то хотя бы расстоянием.
Под навесом было прохладнее и играла лёгкая, ненавязчивая музыка. Свободный столик казался чудом в этом благодатном месте. Но ещё большим чудом казались свободные стулья. Их было два. Компании в кафе сидели внушительные. Одна из них, расположившаяся сразу у входа, состояла едва ли не из пятнадцати человек, по виду студентов-первокурсников. Они, сдвинув два стола и натаскав стульев от соседей, что-то бурно отмечали, чокаясь бутылками и смеясь нежными, как у лошадей, голосами.
Но, как ни странно, я не испытывал неприязни к этому смеху, возможно, просто устал испытывать неприязнь.
Музыка играла, пиво пенилось в бутылке – всё налаживалось, одиночество начинало нравиться, и единственным предметом, способным нарушить достигнутое равновесие, был последний в этом кафе стул. Я боялся, что кто-нибудь войдёт под навес и задаст мне простой вопрос: «У вас свободно?» Вопрос, который вновь всколыхнёт осевшую было муть, после чего мне уже не найти покоя в этом злом, неприветливом городе.
Часы показали половину пятого, кафе закрывалось в одиннадцать. Шесть с половиной часов стабильности бытия. Что будет потом, я не знал и знать не хотел. Впрочем, мне и не суждено было узнать об этом: я попросту не успел узнать. Я не успел даже докурить первую сигарету.
– У вас свободно? – услышал я над собою, и покой исчез из моей жизни навсегда.
Свободно? Конечно же, у меня было свободно, и дело не только в распроклятом стуле: огромное свободное, подобное глубочайшей яме, пространство называлось моим существованием. Здесь всегда было свободно.
И сейчас, делая эти записи, я понимаю, что девушка это почувствовала ещё до того, как задала свой риторический вопрос:
– У вас свободно?
Я молча указал на стул. Рука не дрожала, хотя сильнейшее волнение нахлынуло на меня в тот момент подобно горячей волне. Вероятно, справиться с ним мне помогла сигарета, создающая ту самую иллюзию покоя.
Она кивнула и, поставив на стул маленькую чёрную сумочку, пошла к барной стойке, где купила большую упаковку чипсов и стакан разливного пива.
Минут десять – пятнадцать сидели молча, причём я демонстративно старался не глядеть в её сторону. Я пил, выкурил ещё одну сигарету, с величайшим интересом просмотрел знакомое до тошноты меню телефона, словом, делал всё, чтобы создать образ праздного гуляки, абсолютно довольного жизнью и ни в чём не нуждающегося. Не знаю, насколько мне удавалось это внешне, по крайней мере, я очень в этом сомневаюсь, потому как все пятнадцать минут внутри клокотали противоречия. Всё смешалось здесь: раздражение, радость, надежда на что-то. Одна половинка разума говорила мне, что не станет одинокая девушка просто так подсаживаться к одинокому мужчине, а другая половина сразу возражала: мол, почему бы и нет, тенистый навес в жаркий июльский день так заманчив, а единственный стул не оставляет выбора. Она просто выпьет стаканчик холодного пива, посидит немного и уйдёт, равнодушная и надменная.
– Вы не угостите меня сигаретой? – услышал я её голос, и вторая половинка притихла, а первая насторожилась.
ВСТРЕЧНЫЙ БИЛЕТ (рассказ)
Едва ли эта история способна кого-нибудь заинтересовать. Впрочем, делая данные записи, я и не задавался целью создать нечто занимательное. Всё это лишь память, лишь для себя. Мне хотелось, чтобы этот день никогда не потускнел в сознании, потому как то было единственное воспоминание, подпитывающее во мне желание жить, дающее ощущение ненапрасности жизни или хотя бы надежду на ненапрасность.
Возможно, кто-то назовёт вышесказанное высокопарной чушью, а прочитав историю, и вовсе запишет автора на приём к психиатру. Однако я верю, что будут и те, кто поймёт, и эта вера ещё один родник, питающий надежду на ненапрасность того странного летнего дня.
Тогда я был почти на два года моложе – вот, пожалуй, главное отличие от меня сегодняшнего. Кроме того, тогда я ещё был женат, но это менее существенно. Она была на полтора года младше меня, двадцатилетнего идиота, полагавшего, что влюблён и хочет стать отцом. Пышное свадебное платье не в силах было скрыть шестимесячный живот. Все поздравляли нас, но с чем поздравляли, теперь не совсем понимаю. Вероятно, они попросту радовались, что полку идиотов прибыло и можно будет вдоволь позабавиться, наблюдая за жалкими попытками что-то посеять на каменной, не возделанной чувствами земле.
Что нет чувств, стало ясно очень скоро, когда стыдливо прятавшийся под пышным платьем живот произвёл на свет ребёнка без признаков жизни.
Это очень точное выражение: без признаков жизни. Оно характеризует всё, что было в дальнейшем, всю нашу совместную жизнь, лишённую тех самых признаков. Не было ничего, даже ссоры обходили стороной наш маленький склеп.
Ссоры – это разногласия, а чтобы появились разногласия, нужны точки соприкосновения. У нас же каждый сплавлялся по своему личному течению. Слово «развод» никогда не звучало под этой крышей. Всё устоялось, всё всех устраивало. Я мог спокойно провести ночь на стороне, а утром, появившись на пороге, встретить безразличное молчание. Случалось и мне коротать ночь в одинокой квартире. И такое же молчание было ответом на её появление. И молчал я отнюдь не потому, что помнил, как молчала она. Мне действительно было безразлично, где и с кем ночевала моя жена, если можно назвать этим словом женщину, с которой меня связывал лишь штамп в паспорте да высокие цены на недвижимость, не позволяющие разъехаться. Впрочем, довольно об этом…
Тогда на дворе стоял июль. Этот месяц приятно ассоциировать с жарой, но то, что спустилось в те дни на задыхающийся от пыли и сажи город, тяжело назвать просто жарой. Сорок два градуса в тени. Десять долгих дней сорок два градуса в тени. Воздух переливался над раскалённым асфальтом, порождая миражи. Полупустынные улицы казались бесконечно длинными, ноги вязли и тяжелели, словно с каждым шагом на подошвы налипал невидимый пластилин. Оживление наблюдалось лишь у немногочисленных фонтанов, где обессилевшие от зноя горожане жадно ловили ртами брызги холода и с отчаянием смотрели в безжалостное небо.
В один из таких страшных удушающих дней уехала жена. Это было связано с её новой работой. Хотя, по правде сказать, я об этом имел очень смутное представление и не могу поручиться, что причиной поездки была именно работа.
К чему лукавить? Я считал дни до того момента, когда она наконец исчезнет. Множество наиприятнейших планов крутилось в голове. Две недели одиночества в квартире, сделавшейся вдруг просторной и светлой.
Так совпало, что в тот же день уезжал в отпуск и один из моих друзей, с той лишь разницей, что делал он это поездом, а не самолётом и почти на десять часов позже жены. Знаменательные в некоторых отношениях проводы состоялись в самом удобном месте, то есть у меня дома.
После окончания проводов планировалась поездка на железнодорожный вокзал, где предполагалась погрузка друга в плацкартный вагон под аккомпанемент выстрелов из зелёных бутылок.
Так всё и получилось. Только вот ни в поездке, ни тем более в стрельбе шампанским мне поучаствовать не довелось. Излишне вдохновлённый отъездом жены, я напился и лишился сознания задолго до ухода весёлой компании. Благо, что входная дверь имела свойство захлопываться и меня не оставили наедине с внешним миром.
В половине второго ночи я проснулся и понял, что умираю. Никакого похмелья, ничего подобного. Это было что-то другое. Я задыхался. Днём было проще, но эта страшная раскалённой недельной засухой темнота душила меня. Я не мог находиться в ней. Мне в ней было тесно и тоскливо. Я открыл все окна, облил голову водой из-под крана и выпил два стакана ледяной минералки из холодильника. Ничего не помогало. Ночь продолжала душить. Я метался по квартире, точно акула, для которой движение – это возможность дышать, пытался сесть в кресло и уснуть, но стоило голове соприкоснуться с мягкой кресельной спинкой, как на грудь опускалась плита.
Я понимал, что сон – это смерть, и, вскакивая, продолжал своё бесцельное судорожное метание.
Возможно, то были самые длинные два часа в моей жизни, однако даже длинные часы вспоминаются с трудом, когда время уходит.
Проснулся я очень поздно. Пот ручьями струился по лицу и спине. Тяжёлое, некомфортное чувство поселилось во мне. Скорее, это было не чувство, а предчувствие какой-то беды, притаившейся неподалёку и следящей за мною.
Принял душ. Съел, превозмогая отвращение, несколько бутербродов, запив их остатками вчерашнего пива, после чего предчувствие беды немного притупилось и появились мысли. Я думал, как провести этот день. День, предшествовавший тому, ради которого я теперь затеял всю эту глупую возню с бумагой и чернилами.
Свобода свалилась на меня будто метеорит, и я озадаченно её рассматривал, не зная, как ею воспользоваться. Ещё совсем недавно всё казалось простым и понятным. Простые и понятные картины рождались в сознании. Выпивка, девчонки, походы с друзьями по барам и развлекательным центрам. Что может быть проще и понятнее? Единственным пустяком, вставшим на моём пути к девчонкам и прочей ерунде, оказались деньги. Денег было мало. Их всегда было мало. Мною вдруг овладело уныние. Но не из-за денег, а из-за того, что я вспомнил о работе, которая эти деньги приносила.
Отсюда, собственно, и можно было начать свои бестолковые рваные записи, но как-то всё цеплялось одно за другое, воспоминания нагромождались и липли друг к другу. Однако к чёрту оправдания…
Работа… Неважно, что это была за работа. Важно, что я её ненавидел. Тогда, в том адском июльском пекле, мысль о завтрашнем трудовом дне едва не разнесла мою голову взрывом бешенства, отчаяния и отвращения.
Я нашёл градусник в коробке с таблетками и мазями и призвал на помощь палящее светило. Тридцать шесть и девять. Коварные насмешливые цифры вопрошали: «Где ты возьмёшь то самое волшебное деление, дающее право завтра остаться дома?» Злобным движением руки я опрокинул коробку на ковёр. Какой-то бутылёк, сверкнув, укатился под диван.
Большой белый тюбик лежал среди груды лекарств. «Согревающий гель», – было написано на нём, а над надписью красовался огненного цвета стручковый перец.
Через пять минут подмышечная впадина горела. Ощущения были такие, что казалось, градусник взорвётся, разбрызгивая блестящие шарики ртути, но на деле лишь два деления выиграл я в этой нелёгкой и нечестной борьбе.
Всю дорогу до поликлиники меня мучила жажда. Подмышка болела. Пот стекал по лицу и тяжёлыми, как дробины, каплями падал на мостовую. Пока я шёл, пока сидел в ожидании своей очереди, окружённый жуткими ворчащими стариками, пришла вера в болезнь. Я действительно почувствовал себя скверно, и в тесном душном кабинете мне почти не пришлось симулировать. Градусник показал тридцать семь и пять. Это было феноменально. В придачу к свободе от жены я получил и свободу от работы. Однако в тот день я настолько устал от всех видов свободы, что, выпив дома вожделенного пива, тотчас уснул.
Разбудило меня непривычное ощущение свежести. Я сидел в кресле, а через открытую балконную дверь в комнату вплёскивалась прохлада. Беспроглядная ночь стояла за окном, и страшный ливень, вобравший в себя всю тоску растрескавшейся от зноя земли, бушевал в темноте.
Это было чудесно: просто сидеть и дышать. Ни курить, ни пить столь желанное когда-то пиво не хотелось. Дышать – вот в чём истинное счастье. Чтоб понять это, мне понадобилась предыдущая ночь и двухчасовое метание по квартире в поисках воздуха.
Помнится, засыпал я с каким-то удивительным чувством, походящим на волшебную свежесть, льющуюся из темноты. Я засыпал с ощущением надежды на что-то хорошее. Если б я знал, что готовит мне грядущий день! Если б я знал…
На этот раз я проснулся в начале девятого. Чистое синее небо виднелось за окном. Давно я не вставал в столь ранний час, при этом так замечательно отдохнув.
Внутри клокотала невиданная жажда деятельности. Чтобы хоть немного её усмирить и не наделать глупостей, мне пришлось лечь на пол и пятьдесят раз отжаться.
Потом я ел глазунью с хлебом и колбасой, пил ароматный молотый кофе и курил прямо в зале, чего никогда не позволял себе в присутствии жены. На улице было удивительно свежо, впрочем, день ещё не разыгрался, всё могло измениться.
Идти на приём к врачу мне предстояло лишь через четыре дня. Девяносто шесть часов рафинированной свободы от обязательств перед кем бы то ни было.
Мне было немного жаль, что я так рано проснулся. Хотелось уже куда-то идти, как-то веселиться, и я переживал, что из-за раннего часа не найду человека, согласного составить мне компанию.
Кроме уехавшего на поезде друга имелось ещё двое подобных друзей, в чьём обществе я ощущал себя комфортно и раскованно, с кем не надо было мучительно подыскивать тему для беседы, с кем даже молчание казалось естественным и исполненным смысла.
Я позвонил им, устав маяться от безделья, приблизительно около одиннадцати часов, сначала одному, потом другому.
Первый сказал, что в ближайшие три дня ему предстоит работать с десяти утра до полуночи, обещал обязательно заглянуть в выходной, пожелал удачи и от души повеселиться. Второй сообщил мне, что находится в санатории в ста километрах от города, а в город собирается нагрянуть на субботу – воскресенье, и уж тогда-то веселье не заставит себя долго ждать.
Был понедельник, и мне надо было чем-то заняться именно в понедельник, а не через три дня и не в субботу – воскресенье.
Внимательно перелистав раздел «Контакты» в телефоне, я насчитал ещё шесть товарищей, с которыми на безрыбье можно было бы отпраздновать мою свободу. Кроме того, я насчитал ещё пять девушек, оставивших в памяти неплохие воспоминания. Но я не хотел звонить тем девушкам, хотелось новизны. Кроме того, с последней из них я общался полтора месяца назад, а сейчас не имел ни малейшего желания объяснять причины внезапно нахлынувшей нежности.
В половине двенадцатого я обзвонил шестерых товарищей. Трое не ответили совсем. Один был по уши занят и не планировал окон для увеселительных мероприятий. От двоих я не сумел ничего добиться, кроме невнятного мычания и глупых фраз типа «может быть», «как-нибудь», «если чё, перезвоню». Проще и понятнее было сказать: «Да пошёл ты со своим весельем и своей свободой», а не мычать в трубку и не врать про ответные звонки.
Оставались девушки. Им я звонил уже в первом часу.
И здесь трое оказались в недоступности из-за отсутствия связи. Одна сказала что-то в стиле вышеупомянутых «может быть», «как-нибудь».
Но всё это были цветочки в сравнении с пятой, после беседы с которой я уронил телефон на ковёр и, неестественно хихикнув, тупо уставился на погасший экран. Эта особа заявила мне, что скоро выходит замуж и просит больше не звонить и не дискредитировать её в глазах здорового общества, считающего её во всех отношениях порядочной дамой.
Это было уже слишком. Бесполезный телефон валялся на ковре, и рядом валялась бессмысленная, никому не нужная свобода. Ни чистое небо, ни свежесть, ни клокочущая жажда деятельности не имели, как оказалось, никакого практического применения. Я не умел веселиться один. Один я мог лишь напиться и уснуть, а это было весьма жалкое использование абсолютной свободы.
Я неподвижно сидел на диване. Мрачнейшая, невиданная ранее депрессия надвигалась на меня, и я не имел средств для борьбы с нею. Буквально чувствовал, как что-то начинает давить мне на грудь, и не мог списать это на вчерашнюю духоту. Духота прошла, но она оставила след в моей душе – грубый и чёткий след, похожий на шрам. Когда уезжала жена, мне хотелось петь и смеяться. Она уехала, а я готов завыть перед этим безоблачным небом, повисшим над балконом. Возможно, что всё наладится: веселье взорвётся точно шампанское, разбрызгивая пьяную пену, и полнота жизни будет распирать грудь. Возможно… Но шрам останется, и воспоминание о желании выть, подобно последней собаке на Земле, останется со мною.
Помню, что, просидев неподвижно, должно быть, около получаса, я вскочил как полоумный и нервно, словно боялся куда-то опоздать, принялся одеваться. Я не мог больше находиться в пустой квартире. Мне нужны были люди, пусть чужие, пусть равнодушные ко мне и моим проблемам. Я не ждал от них помощи или хотя бы сочувствия: достаточно было видеть их лица и сознавать себя одной из таких же бесчисленных жалких букашек. И ощущать, какое это счастье – быть букашкой, думать как все, поступать как все. Никаких депрессий, никакой духоты, оставляющей шрамы в душе. Да и души не надо никакой букашкам: к чему она им? Аппетит только портить…
Проспект был весьма оживлённым в тот час. Бодрые улыбчивые люди, соскучившиеся по не сдавленному стенами воздуху, топтали остуженную ливнем брусчатку. Они пили пиво, курили; тонкие чёрные змеи проводов вливали музыку в их весёлые уши. Как хотелось мне стать одним из них, но я не мог. Шрамы ещё горели, и, дабы потушить этот огонь, я купил в киоске большую холодную бутылочку. А чтобы едкий дым от вчерашней духоты выветрился из лёгких, я приобрёл пачку ароматных сигарет.
Стало немного легче. Хотя бы внешне я добился сходства с букашками и полноправно вклинивался в великий поток, в поток, где все мыслимые направления ведут в никуда, а потому нет шансов сделать ошибку. Каждый шаг бессмыслен, а потому правилен. Ведь не может быть неправильным то, чему нет альтернативы. Ведь не может быть, что человек осуждён за то, что он поступает как все.
Я плыл сквозь людской поток, словно большая неторопливая рыба в мутной воде. Моей целью был банкомат, так как покупка пива выявила острую нехватку наличности, без которой ласковый, по-отечески принявший меня поток вновь сделается чужим и недоступным.
Троллейбус поравнялся со мной и с клацаньем раскрыл гостеприимные двери. Не помню, зачем я прошёл в салон. Идти было недалеко. Возможно, мне почудилось знакомое лицо или что ещё. Полная моложавая кондукторша не произнесла ни слова. Она просто встала около меня, и весь её вид выражал грустное ожидание, способное тронуть самого закоренелого безбилетника.
Я отсчитал мелочь в протянутую ладонь, получив взамен маленький клочок бумаги, впился взглядом в ярко-красные цифры. Я всегда смеялся над этими счастливыми билетиками и над простаками, наделяющими никчёмные бумажки судьбоносной силой. Я смеялся, но почему-то всегда радовался, если сумма трёх левых цифр совпадала с суммой трёх правых.
В тот день она не совпала: не хватило единицы. Билет оказался встречным. У меня появилось желание разорвать его за насмешку, потому что в тот день в том городе встречаться мне было не с кем. Однако я не порвал билет. Я аккуратно положил его в задний карман. Даже такое глупое, жалкое чучело надежды согласен был сделать своим талисманом идиот, слишком поздно ощутивший истинную глубину поглотившей его ямы.
Впрочем, довольно. Прелюдия и без того затянулась. Хочется просто описать тот загадочный летний день. Безболезненно и быстро вскрыть старый нарыв. На нескольких страницах описать то, что вот уже два года я переживаю в мельчайших подробностях каждую минуту… Так не бывает, и, перечитав написанное, я не смог ничего вычеркнуть: слишком всё взаимосвязанно. Я даже думаю (пусть меня сочтут ненормальным), что, не протяни мне кондукторша тот билет, всё сложилось бы иначе… Билет и теперь со мною. Он лежит в ящике комода в стопке таких же счастливых и встречных собратьев: все они собраны за эти два года, но ни один из них так и не стал спасательным…
Я вышел через две остановки. День был в самом разгаре. Ночной ливень принёс городу облегчение, но чувствовалось, что жара просто взяла паузу для подготовки к новому удару. В вестибюле банка не оказалось ни одного человека. Сиротливый банкомат смотрел на меня равнодушным стеклянным взором.
Ворчливо поскрипев, он выплюнул несколько банкнот и затих, а я подумал, что не знаю, куда и зачем сейчас пойду и чем буду там заниматься. Единственное, что я худо-бедно предчувствовал, было назначение выданных банкоматом банкнот, но ничего оригинального в этих представлениях не присутствовало.
Духота тем временем сгущалась, но я словно не замечал её.
Быстрым нервным шагом, обгоняя неторопливых пешеходов, я ходил по улицам осточертевшего города, толком не сознавая даже направления пути, а в моей руке всегда была холодная бутылка или сигарета: они создавали иллюзию покоя, с ними мне казалось, что я чем-то занят, что-то делаю.
В точности не знаю, сколько времени я уничтожил таким способом. Ничто не отвлекало меня и не давало поводов глядеть на часы. Даже телефон не зазвонил в кармане, чтобы каким-нибудь родным тёплым голосом напомнить о безвозвратной гибели дней.
Из того странного полубессознательного состояния меня вывел шум. Я вдруг увидел, что стою посередине городского парка аттракционов, а вокруг гудят, ревут и клацают всевозможные увеселительные механизмы. На всё это накладывался визг увеселяемых сограждан – резкий неприятный звук, более приличествующий камере пыток.
Здесь было людно и весело. Здесь платили деньги за право истошно визжать, не выглядя при этом полными идиотами. Здесь маленькие мнимые жизни наполнялись маленькими мнимыми смыслами, позволяющими не оплакивать гибнущие дни, а смеяться над ними.
Нет, я не осуждал эти маленькие жизни и не смотрел на них свысока. Как я мог это делать, будучи одним из них? Я тоже хотел истошно визжать, кружась над землёй, но не мог этого сделать. Какая-то неизвестная сила вырвала меня из ровного, мощного, привычного потока и бросила на пустынный берег. И теперь я стоял, глядя, как поток течёт мимо. Я стоял, мечтая вернуться и чувствуя, что это невозможно, потому как казавшийся родным, уютным поток в одно мгновение сделался чужим и далёким.
Я хотел, я мечтал швырнуть деньги залихватски в окошечко кассы и броситься головою в упоительный пьянящий хоровод, раствориться без остатка в этом буйстве людей и машин, плюнуть на глупое время с высоты колеса обозрения. Однако моих одиноких сил хватило лишь на то, чтобы войти под синий навес летнего кафе и расположиться за самым дальним от барной стойки угловым столиком. Других свободных столиков не было, но, будь кафе даже совершенно пустым, я всё равно сел бы именно там – настолько хотелось отгородиться от чужого, недоступного мне веселья. Отгородиться если не ширмой, то хотя бы расстоянием.
Под навесом было прохладнее и играла лёгкая, ненавязчивая музыка. Свободный столик казался чудом в этом благодатном месте. Но ещё большим чудом казались свободные стулья. Их было два. Компании в кафе сидели внушительные. Одна из них, расположившаяся сразу у входа, состояла едва ли не из пятнадцати человек, по виду студентов-первокурсников. Они, сдвинув два стола и натаскав стульев от соседей, что-то бурно отмечали, чокаясь бутылками и смеясь нежными, как у лошадей, голосами.
Но, как ни странно, я не испытывал неприязни к этому смеху, возможно, просто устал испытывать неприязнь.
Музыка играла, пиво пенилось в бутылке – всё налаживалось, одиночество начинало нравиться, и единственным предметом, способным нарушить достигнутое равновесие, был последний в этом кафе стул. Я боялся, что кто-нибудь войдёт под навес и задаст мне простой вопрос: «У вас свободно?» Вопрос, который вновь всколыхнёт осевшую было муть, после чего мне уже не найти покоя в этом злом, неприветливом городе.
Часы показали половину пятого, кафе закрывалось в одиннадцать. Шесть с половиной часов стабильности бытия. Что будет потом, я не знал и знать не хотел. Впрочем, мне и не суждено было узнать об этом: я попросту не успел узнать. Я не успел даже докурить первую сигарету.
– У вас свободно? – услышал я над собою, и покой исчез из моей жизни навсегда.
Свободно? Конечно же, у меня было свободно, и дело не только в распроклятом стуле: огромное свободное, подобное глубочайшей яме, пространство называлось моим существованием. Здесь всегда было свободно.
И сейчас, делая эти записи, я понимаю, что девушка это почувствовала ещё до того, как задала свой риторический вопрос:
– У вас свободно?
Я молча указал на стул. Рука не дрожала, хотя сильнейшее волнение нахлынуло на меня в тот момент подобно горячей волне. Вероятно, справиться с ним мне помогла сигарета, создающая ту самую иллюзию покоя.
Она кивнула и, поставив на стул маленькую чёрную сумочку, пошла к барной стойке, где купила большую упаковку чипсов и стакан разливного пива.
Минут десять – пятнадцать сидели молча, причём я демонстративно старался не глядеть в её сторону. Я пил, выкурил ещё одну сигарету, с величайшим интересом просмотрел знакомое до тошноты меню телефона, словом, делал всё, чтобы создать образ праздного гуляки, абсолютно довольного жизнью и ни в чём не нуждающегося. Не знаю, насколько мне удавалось это внешне, по крайней мере, я очень в этом сомневаюсь, потому как все пятнадцать минут внутри клокотали противоречия. Всё смешалось здесь: раздражение, радость, надежда на что-то. Одна половинка разума говорила мне, что не станет одинокая девушка просто так подсаживаться к одинокому мужчине, а другая половина сразу возражала: мол, почему бы и нет, тенистый навес в жаркий июльский день так заманчив, а единственный стул не оставляет выбора. Она просто выпьет стаканчик холодного пива, посидит немного и уйдёт, равнодушная и надменная.
– Вы не угостите меня сигаретой? – услышал я её голос, и вторая половинка притихла, а первая насторожилась.
| Далее