Максим Долгов
Андрею Королёву
Лес был старый, больной, захламленный. Сказать откровенно, лес погибал.
Первые, малозаметные признаки упадка появились, еще когда Химик учился в школе. Тогда этот большой березовый массив называли в народе рощей, была она светла, просторна и по выходным дням наполнялась культурно отдыхающим людом. Гуляки под хмельком и чинные семейные пары, энергичные лыжники и ребятишки с санками – все слои населения находили здесь утешение душе и телу. По-видимому, так изначально и задумывалось отцами-основателями района, и государственная мудрость состояла в том, что в разгар индустриализации городской лес оставили в покое и он десятилетиями оберегался от застройки, служа буферной зоной между жилыми кварталами и химическими заводами.
Многие годы спустя что-то разладилось в природном механизме. Виновата ли в том сама береза как порода, чей век сравнительно недолог, плохая ли экология, но роща состарилась, изросла, одичала, запаршивела репьем, деревья стали болеть и умирать.
Когда Химик увлекся фотоохотой, ему вдруг открылся во всей полноте великий гуманизм диалектики природы. Жизнь и смерть в природе сбалансированы: для деревьев горе – а белоспинному дятлу раздолье. Эта птица, как прочел он в профессиональном определителе, как раз любит старые березовые леса с большим количеством больных и мертвых деревьев. В детстве Химик такого дятла не знал: возможно, тот здесь и не водился, потому что лес был в расцвете сил и не нуждался в пернатых санитарах.
То же и с лопухом. Колючие заросли вездесущего сорняка, удручающие человеческий глаз, как примета крайнего запустения, радуют щеглов, ведь калорийные семена репейника – их излюбленная пища.
И он решил для себя: лес гибнет, увы, но птицы своим существованием одухотворяют его. С умиранием берез жизнь не заканчивается – просто она выходит на новый виток. Эти мысли помогали ему смотреть на лес с оптимизмом – другими, светлыми глазами.
...Раскорячившись, он стоял на центральной дорожке и размышлял, в какую сторону пойти. Его плечо отягощал кофр с цифровым фотоаппаратом, оснащенным мощным телеобъективом. Одна из заповедей фотографа гласит: если хочешь удачного кадра, камера должна быть на груди, а крышка объектива – снята. В электронный век это непреложное правило дополнилось еще одним: сам аппарат должен быть включен. Заранее включить камеру Химик иной раз забывал. А ведь на оживление снулой на морозе электроники уходит пара секунд – и этих мгновений фотоохотнику порой и не хватает. Сейчас он сделал все как надо, крышечку от объектива убрал в карман, не преминув полюбоваться мимоходом изумрудной глубиной просветленной оптики.
По левую руку далеко-далеко послышалась бодрая морзянка поползня. Больше не сомневаясь, он смело шагнул с тропы на снежную целину. Человек старой закалки, Химик стремился сочетать традиции и новации. Угрохав кучу денег на японский объектив, он в то же время был убежден, что для зимы ничего лучше валенок человечество не придумало. Толстые штаны поверх добротных пимов надежно защищали ноги от мороза и снега. Его удивляли люди, всерьез считающие себя фотоохотниками, которые перемещались в парках, рощах и лесах исключительно по тропинкам. «А у меня нет валенок. И лыж», – признавался ему новый знакомый, известный в сетевом сообществе сибирских наблюдателей птиц под ником Майор. Он был бывший военный, вертолетчик. Напрасно Химик его подзадоривал: «Ты же авиатор, у тебя должны быть унты!»
Никнейм себе Химик выбрал без колебаний, хотя давно не работал в НИИ и с наукой его уже ничего формально не связывало. Но любовь-то осталась. Не забыл он и школьный кружок, и то, с каким благоговением произносил самые первые в жизни химические термины. Волшебным паролем звучало в детстве таинственное слово «раствор»...
Зима нынче выдалась малоснежная, и в конце февраля худо-бедно можно было еще ходить без лыж. Вступая в зимний лес, Химик всегда с уважением и даже преклонением думал о малых птахах.
«Лес кажется пустым, как сума нищего. Если человека оставить тут без пищи, он погибнет очень скоро. А эти крохи живут – и не унывают!» – вновь и вновь обращался он мыслью к пернатым собратьям, загребая ногами по сугробам.
Намедни его прямо-таки измучил неугомонный малый пестрый дятел. Юркий дятелок не задерживался на одном стволе дольше полминуты. Он садился на дерево, споро обшаривал его и, пока фотограф медленно подплывал по глубокому снегу, перелетал на следующее. Задрав голову, Химик старался не терять его из виду, не глядел под ноги, спотыкался о валежник – и все-таки терял цель, потом напряженно прислушивался, деревенея лицом, снова находил птицу и вконец выбился из сил. Зато дома, разбирая отснятый материал на компьютере, убедился, что самый лучший кадр был сделан после часа преследования!
Он, конечно, знал это: в фотоохоте, как в любом деле, труд – залог успеха. Все по пословице: терпение и труд... Дятел на снимке получился таким симпатягой! Аккуратный, в алой ермолке, клювик маленький, да удаленький, а щечки словно вымазаны кофейной пудрой. И зыркает сквозь прутяной узор умный карий глаз.
В который раз восхитился он, как красивы птицы, как органичны они в природной среде. Он хорошо чувствовал эстетику повседневности дикой природы. Какая-нибудь незначительная деталь – скрученный листик черемухи или гриб-трутовик над дуплом, на которую чаще всего и внимания не обращаешь, на фотографии оказывается исполненной глубокого смысла, частью вселенского замысла и гармонично вписывается в сюжет...
«Где же, однако, поползень?» – спохватился Химик, осознав, что давно не слышит никаких птичьих позывок. По ощущениям, он отклонился довольно далеко от главной дорожки, что шла через весь лесок, в плане имеющий форму трапеции, по диагонали. В лесу стояла тишина, если не считать слабого, но несмолкаемого гула ТЭЦ, до которой отсюда по прямой было километра полтора. Раньше она гудела гораздо сильнее. Гул этот, эта высокая нота была тем камертоном (слегка сбитым, соль первой октавы), что днем и ночью звучал задним планом здешнего звукового бытия.
На снежном полотне во множестве встречались заячьи следы. Обитание зайцев в черте города уже не удивляло: за годы экономического безвременья повадки животных сильно изменились. Встали химические производства, ослаб промышленный прессинг на природу – и звери стали доверчивее. Вообще, зайцы любят такие места – чтобы был молодой подрост ивы, бурелом, упавшие лесины, за которыми удобно залечь на дневку. Кое-где беляк наследил столь густо, что звериная тропа выдерживала вес человека.
Попался Химику и пресловутый репейник, явно место недавней кормежки щеглов или синиц. Охваченный внезапно детским любопытством, раздербанил колючую головку и съел одно семечко. Оказалось, вполне съедобно, на зубах остался мятный привкус.
Он решил вырулить на какую-нибудь тропинку, чтобы передохнуть. И вдруг на фоне обыденной переклички синиц различил легкий стук. Где-то долбил дятел.
«Белоспинка!» – определил Химик на слух и зашарил глазами по стволам. Вскоре он увидел его.
Подойти к белоспинному дятлу на расстояние кадра обычно не составляло труда. Работал тот, в отличие от малого пестрого, более основательно, солидно, крепче сидел на дереве. Все-таки другая весовая категория. И по окрасу, и по биотопу птицу с полным правом можно было бы назвать березовым дятлом. Пестрины в облачении, особенно которые покрывали пузико, делали его наряд похожим на королевскую мантию, правда, немножко грязную.
Фотограф в деталях разглядел и рабочую технологию пернатого плотника. Обследуя сухостоину, дятел ловко и проворно размечал на бересте, как на ватмане, вертикальные строчки перфорации, а затем боковыми ударами отколупывал кору крупными кусками, открывая доступ к ходам короедов.
Химик сделал серию, как ему казалось, неплохих снимков. Наскоро просмотрел их на экране. Хорошо лег свет на белые стволы, на глубоко выдолбленную в теле дерева золотую нишу, которая точно светилась изнутри. На одном из кадров дятел скрылся в укромной деревянной пещерке, как в сказочном теремке.
Удовлетворенный результатами съемки, Химик стал деликатно пятиться и вышел наконец на твердую тропку. С утра заметно потеплело. При полном безветрии с берез осыпáлся куржак, и он прикрутил к фотоаппарату бленду, чтобы защитить объектив. Заодно достал миниатюрный термосок, который использовал в маленьких походах, и глотнул травяного чая.
Вокруг простирался глухой, захламленный валежинами сектор леса, где трудно ходить, но который он любил за уединенность. Черные арки черемух дополняли березовую графику. Возле тропинки на прутике калины болталась пивная банка, изрядно издырявленная.
«И сюда добралась цивилизация!» – посетовал Химик, завинчивая крышку термоса и убирая его в рюкзак.
Если белоспинный за последние годы стал дятлом, можно сказать, заурядным, то вот кого уже долгое время ему не удавалось заснять, так это ополовников, то бишь длиннохвостых синиц, которые на самом деле вовсе не синицы, а образуют отдельное семейство. Эти милые птички – действительно, с очень длинным хвостом, сороки в миниатюре – обычно кормились на березах на большой высоте, вне пределов досягаемости телевика. Однако сегодня для них был приготовлен сюрприз.
Он давно знал, что опытные фотоохотники подманивают птиц на голос, все присматривался к аудиоустройствам, терся у интернет-прилавков и на днях приобрел портативную звуковую колонку размером с отрывной календарь. Для пробы он записал на микрокарту памяти голоса нескольких интересных видов пернатых, в том числе ополовников. И когда услышал теперь знакомое тоненькое стрекотание кочующих в верхних этажах леса птах, быстро вынул чудо-коробочку и, подложив под нее рукавицу, пристроил на сугробе.
Колоночка мелодично булькнула и включилась. Громкое, прозрачное звучание аппарата приятно удивило. Взяв фотокамеру на изготовку, Химик затаился.
И – о радость! – ополовники спустились вниз. Птички пришли в страшное возбуждение, они суматошно перепархивали по кустам черемухи и клена, впрочем, не слишком приближаясь, и, вероятно, пребывали в сильном замешательстве. Он же, преодолев растерянность первых мгновений (когда добыча сама идет в руки, так бывает), не терял времени даром и без устали чмокал затвором.
Покрутившись, длиннохвостые крошки, обескураженные, вернулись в свой древесный ярус. Тогда Химик выключил звуковую машинку и прямиком через густой черемушник взял курс на центральную тропу.
Чувствовалась близость ТЭЦ; над дальними деревьями в небе вставали белые горы пара. Эту старинную дорогу, по которой он заходил в лесок и на которую сейчас снова попал, до сих пор регулярно чистил от снега трактор. В войну рабочие до заводских цехов ходили, конечно, пешком. В 1939 году на ТЭЦ девчонкой устроилась его родная тетя. Он часто представлял себе картину: в зимних сумерках бредут через лес хмурые люди в ватниках – молча, плотной пролетарской массой, по гудку. Оборонные заводы ковали щит и меч Родины: далекий от фронта сибирский город давал треть пороха страны...
Панорама ТЭЦ, открывшаяся с опушки, поражала мрачной монументальностью. Из десяти громадных труб дымило только две.
Постояв у памятной стелы, он повернул обратно. Уже порядком углубившись в массив, неожиданно встретил парочку снегирей. Их свист, меланхоличный и монотонный, как скрип качелей, оживил тишину леса.
Красногрудые красавцы были обычны во дворах; в начале зимы он их наблюдал подчас в самых людных местах. Они постоянно кормились на одиноком ясене около магазина. К январю птицы объели дерево дочиста и пропали – сменили рацион.
Здесь, в лесной среде, снегири были пугливы и не подпускали человека. Сознавая, что в его творческом багаже довольно много хороших фотографий снегирей, Химик не стал гоняться за ними. В нем прорастали уже зерна рационализма – он экономил силы. В груди теплилась вера, что удача сегодня еще будет.
На этом дальнем от жилой застройки краю леса в березняк вдавался клин соснового бора, где, если повезет, можно было встретить московку – неприметную птичку, самую мелкую среди всех синиц, даже меньше гаички. Во время прохода по сосняку он вдруг услышал за частоколом деревьев шум автомобиля. Это было странно: по пешеходной дорожке машины никогда не ездили – только маленький тракторишка, который занимался уборкой снега. Мотор резко набрал обороты, гул перешел в рев.
«Что за гонки?» – удивился Химик и тут заметил желну и забыл обо всем.
Черный как уголь дятел в своей фирменной расхлябанной манере перелетел с одной сосны на другую и прилег на стволик. Раздался протяжный, как будто жалобный крик – его обычная позывка. Откуда-то вынырнул второй дятел и уселся поблизости.
«Интересно намечается!» – внутренне ликовал фотограф, выставляя окоченевшими пальцами параметры экспозиции. Однако камера хитро мигнула и самовольно выключилась.
«Ах, чтоб тебя! – мысленно выругался Химик. – Аккумулятор замерз». Пока он заменял аккумулятор, негодуя, почему такие накладки случаются всегда в самый неподходящий момент, дятлы перекочевали на молодой клен и расположились невысоко по разные стороны ствола: один выше, другой чуть ниже. Подкрадываясь, Химик старался двигаться таким образом, чтобы между ним и птицами обязательно была какая-нибудь естественная преграда – дерево или куст.
А ведь это самки, пришло осознание, когда подобрался вплотную. Действительно, обе птицы носили малюсенькие красные беретки, между тем как головной убор самца желны скорее напоминает большую красную кепку.
«Весна, конечно, не за горами. Каждой твари должно быть по паре... Но почему самки?» – недоумевал он, отщелкивая первые, пристрелочные кадры.
Дятлы поглядели друг на друга из-за ствола, как из-за угла, и начали какой-то малопонятный ритуал. Одна из птиц картинно изогнула тонкую шею и исполнила что-то вроде поклона. Потом опять замерла, распластавшись вдоль дерева и подняв клюв вертикально. Химик снимал.
Это были странные танцы! Желны затаивались, вскидывали крылья, сближались клювами, словно для поцелуя, качались в такт, совершали массу других неуловимых глазом движений, которые, возможно, зафиксирует беспристрастный объектив. Фотограф присутствовал при птичьем таинстве, которого прежде ему никогда не доводилось видеть.
Сердце его колотилось. И раньше, когда Химик задумывался о сущности фотоохоты, ему приходила на ум аналогия с пушным промыслом. Его душе было близко и понятно все, что описано в книгах Михаила Тарковского: ценность редкого трофея, азарт преследования, радость, когда в руки идет небывалая удача, и горе, если удача ускользает, меткий выстрел, тяжкая пахота снежной целины, стынущие пальцы – и вместе с тем красота живого мира, лиризм пейзажа, угасающие краски короткого зимнего дня. Все как у классика, только ты никого не убиваешь.
***
Он натянул поверх пуховых перчаток с отрезанными кончиками пальцев рукавицы – с твердым наконец намерением идти домой. При этом его натренированный слух уже некоторое время отмечал со стороны дороги трескотню сорок на повышенной громкости.
Сосняк остался сбоку. Поднимался ветер, с лимонно-свинцового неба полетели крупные снежинки. Бордовое пятно на дороге он увидел издали. Вокруг приплясывали белобоки. Он не сразу понял, что это. Расплющенная белка лежала на укатанном снегу, а три сороки расклевывали у нее кишки. Тут он и вспомнил рев мощного двигателя в неположенном месте.
«Какой же негодяй здесь проехал?» – нахмурился Химик и, наклонившись, внимательно осмотрел следы от протекторов.
Предсмертный оскал зверька печалил сердце в течение всего обратного пути.
Жена его заждалась. Даже поцеловала с мороза, что делала крайне редко, обдав сдобным запахом свежеиспеченных булочек. Субботний обед, и без того запоздалый, за душевным разговором затянулся и плавно перешел в полдник. Только к пяти вечера Химик добрался до компьютера и, дрожа от нетерпения, стал просматривать файлы с фотоаппарата.
Он любил этот этап работы: за экраном монитора иной раз случались свои маленькие открытия – как говорят в науке, на кончике пера. В целом снимки удались. И черных дятлов, и длиннохвостых синиц. У ополовников были оранжевые веки. Один птах оказался застигнут в прыжке, с забавно поджатой лапкой. Выражение птичьего личика получилось смешным и как бы удивленным.
Творческими результатами дня он поделился с женой, и она, стоя за спиной и массируя ему плечи, удостоила его сдержанной похвалы.
Фотографии реверансов в исполнении самок желны Химик выложил на сайт, сопроводив просьбой к знатокам прокомментировать странное поведение птиц. В сообществе фотоохотников вращались люди гораздо более опытные, чем он, в том числе профессиональные орнитологи, и он никогда не стыдился обращаться за помощью.
Первым откликнулся Майор: «Интересно девки пляшут!» Другой фотограф написал: «Женское танго!» Третий – и вовсе неприличное. Потом последовала долгая пауза, после чего появился содержательный комментарий: «У самцов так происходит один из вариантов токования. Про самок не знал». Дискуссию поддержал автор, который предположил: «Мне кажется, это все-таки «выяснение отношений» (каковое выражение лично я никогда не понимал как драку или разрыв)». Наконец, уже ближе к ночи, модератор сайта обронил загадочно: «Подождем Вадима».
«Видать, Вадим у них в большом авторитете, – усмехнулся Химик. – Поди, кандидат наук. Что ж, подождем».
Перед сном случайно он наткнулся на сайт, содержание которого было очень созвучно его настроению. Веб-камера транслировала вид из кабины скоростного поезда, летящего по зимней Норвегии.
«Простая идея, а как красиво!» – восхитился Химик, завороженный картинами северной природы, сменяющими одна другую ненадоедающей плавной чередой. Березки, елки, черно-серебряные ленты быстрых речек в заснеженных берегах, скалы с натечным голубым льдом. Так похоже на Россию... Только все же не Россия. Архитектура, естественно, скандинавская, домики деревень аккуратные, на опрятных станциях все блестит и сверкает.
Норвежской вороне, неожиданно пролетевшей рядом с кабиной машиниста, он обрадовался как родной. А когда на лесном разъезде увидел дворника с обыкновенной лопатой, душа обрела полное умиротворение. Человек с лопатой поднял руку и поприветствовал его. Улыбка набежала на лицо Химика и не сходила, пока глаза не начали слипаться.
***
Утром на сайте появилось послание авторитетного Вадима: «На ваших фотографиях желн видно, что это антагонистическое поведение: одна птица демонстрирует другой свое намерение изгнать ее отсюда». Химик не считал себя настолько компетентным, чтобы спорить с профессиональным биологом, и поверил на слово.
В лес он шел как на праздник. Группка людей на автобусной остановке показалась ему будничной до скуки.
Первым делом насыпал семечек птицам. На входе в лесок висела кормушка, над которой шефствовали, должно быть, работники ТЭЦ. И он иногда тоже подсыпал туда корма.
Спустя минуту синицы вокруг просто клубились. Смотреть на них было так же радостно, как на питание собственных детей, когда те были малышами. Но фотографировать их он не собирался: то был давно пройденный этап ремесла. Большие синицы как объект фотоохоты его не интересовали, и он двинул в правый конец леса, не охваченный вчерашним маршрутом.
В семействе синицевых особо трепетного отношения Химика удостоилась буроголовая гаичка. Иначе говоря, пухляк. Не такая массовая, как большая синица, малозаметная птичка в серых тонах обладала трудновыразимой в словах прелестью. Ее дребезжащие позывные неизменно взбадривали его. И сегодня он сразу зашагал бойчее при первых же хорошо знакомых звуках.
Гаичка замечательна тем еще, что она единственная у нас кроме дятлов птица, способная выдалбливать дупла. Кто бы мог подумать на такую малышку? Кстати, шапочка у буроголовой – черная, бурая же шапочка составляет наряд... сероголовой гаички. Вот такая филология.
Пухляк в поисках корма висел на веточке вниз головой и, судя по всему, не испытывал никаких неудобств. Акробатический номер Химик заснял на редкость крупным планом – читалось каждое перышко, каждая хрустальная снежинка на коре. На другом удачном кадре было схвачено мгновение, где гаичка стояла на одной ножке. Так на морозе птицы греют лапки, поочередно их меняя. Но эта гимнастка к тому же ухитрилась выполнить упражнение на наклонной ветке. Сильная хватка!
Неповторимость мгновения... В этом магия фотографии. После того как затвор фотоаппарата срабатывал и умная электроника скидывала цифровой образ с матрицы на карту памяти, в этот волшебный миг кадр отщеплялся от реальности, которая текла дальше, и становился отдельной, новой ценностью – и даже, выражаясь высокопарно, ценностью вечной. Подчас за пересмотром снимков он изумлялся: «Неужели это сфотографировал я? Как? Как мне удалось?» Он порой не помнил всех обстоятельств съемки, точного места, но перед глазами был результат – и результат ошеломлял его самого. Случай волшебства мог произойти не только на фотоохоте. Это могла быть и подсмотренная жанровая сценка на рынке, и мимолетная эмоция на лице прохожего, и фантастическая конфигурация облаков, отраженных в пруду, которые через минуту будут уже другие, другие...
Из состояния задумчивости его вывели гортанные крики воронов. Их голоса, чрезвычайно низкого регистра, проплыли над лесом в направлении реки. Вероятно, здесь проходила некая трасса: Химик нередко замечал в вышине больших черных птиц, летящих с одним им ведомой целью. Вниз они никогда не спускались.
Он опустил взгляд долу: в нижнем этаже леса было тоже много любопытного. Ближнее снежное пространство пересекала ровная цепочка двойных следов колонка, так называемая двухчетка. Там и сям попадались сухие бобы заячьего помета. У основания трухлявого пня золотился целый террикон щепы – плоды работы желны. А клочки мха, наверное, набросали синицы или гаички, когда ковырялись в трещинах березовых стволов.
Валенок зацепился за что-то жесткое, и Химик едва не упал. Из-под снега торчал кусок колючей проволоки. Проволока была очень старая, ржавая, ломкая от ржавчины. Он огляделся. Несколько сильно разрушенных бетонных столбиков с обрывками проволоки с незапамятных времен сохранилось на этой укромной полянке. Они покосились, частью попадали. Что-то здесь было. Секретное. Какой-нибудь дальний заводской склад?
На столбик присела залетная синичка, пикнула и порхнула дальше. За поляной, не присаживаясь, серебристо прошелестела стайка свиристелей.
«Пусть в кепке мерзнет голова, – утешал себя Химик, отогревая ладонями уши, – зато прекрасно слышен малейший звук». Он уверенно отличал, скажем, стук белоспинного, который сравнивал с молоточком, от кувалдочки желны. Вот и сейчас эта «кувалдочка» застучала мощно, веско.
Пока он раздумывал, стоит ли туда идти или лучше поискать свиристелей, с той стороны донеслись размытые человеческие голоса. Затем он услышал явственно хлесткий звук выстрела.
...На боковой тропке спиной к нему рисовались две фигуры – мужская и женская. Девица с распущенными волосами держала пневматическую винтовку, спутник приобнимал ее за талию и указывал куда-то рукой. Часто-часто закивала она в ответ и, уткнувшись ему в плечо, закатилась жизнерадостным молодым смехом.
«Так вот кто стреляет по банкам...» – вспомнил Химик давешний куст калины с пивной жестянкой.
В этот момент девица вскинула винтовку и прицелилась. Он посмотрел в том направлении: на березе сидел черный дятел.
– Э, а ну, стоять! – громко крикнул Химик.
Они обернулись. Парень резко забрал у подруги оружие и принял грозный вид. Желна с тревожным курлыканьем полетела в чащу.
Не такой уж и парень это, заметил Химик, подходя. Сильно за тридцать, лицо жесткое, недоброе. Он был без шапки, и уши его заметно шевелились синхронно с кожей на лбу.
– Ты че раскомандовался? – Тот сразу взял повышенный тон. – Шибко умный?
– А ты мне не тычь. У меня дети как ты, понял?
Химику нынешней зимой исполнилось шестьдесят, однако был он спортивен, мог подтянуться на одной руке и выглядел гораздо моложе своих лет.
– Это городской лес. Почему вы решили, что здесь можно стрелять? – произнес он уже мягче.
Но хозяин винтовки набычился:
– Люди культурно отдыхают. И кто ты такой, чтобы вопросы задавать?
Деваха потянула его за рукав:
– Да ладно, поехали, Вить!
Мордашка у нее была смазливая, губастая, на шее татуировка. В отдалении за кустами Химик разглядел авто, стоящее прямо на центральной аллее.
– Ты, я вижу, привык ни в чем себе не отказывать? – И подыскал слово погрубее: – Твоя телега?
– И дальше что? Люди развиваются. Не всем же в валенках шоркать.
– Развиваются... Тут вообще нельзя ездить.
– Слышь, ты че такой серьезный, земляк?
Стрелок смерил его оценивающим взглядом и играючи перебросил винтовку из одной руки в другую. Видно было, что с оружием он обращаться умеет.
Тогда Химик придвинулся на полшага и спросил уже с ненавистью:
– Белку ты задавил?
Тот, казалось, не понял сначала вопроса. Потом сощурился, шевельнул ушами и зловеще процедил:
– Смотри, старик, как бы тебя не задавили...
Он крепче сжал винтовку и точно колебался, что-то прикидывал в темном уме.
Химик глубоко дышал. Внутри в нем все кипело.
Готовый к любому повороту, хотя, разумеется, не горя желанием применять боксерские навыки молодости, он скинул варежки, быстро убрал фотоаппарат и сказал:
– У вас минута, чтобы уехать отсюда. Или я звоню в полицию.
– Вить, поехали! – позвала опять девка.
Тип сплюнул, развернулся, и они пошли к машине. Хлопнули дверки, раздался визг колес.
Душа Химика клокотала. Руки его дрожали. Жуя снег, он стоял на тропинке и слушал биение собственного сердца.
Когда сердце немного успокоилось, в березовый лес снова вернулась тишина. И в этой тишине где-то далеко вдруг разлилась барабанная дробь дятла – первая в этом году! Не деловитый рабочий стук, а именно дробь. Ударная трель дятла – это брачная песнь пернатого труженика, его призыв к подруге после долгого одиночества зимы.
Барабанный стук был басовитый, звучный.
«Желна! – машинально определил он. – Все-таки наш лес – настоящее царство дятлов.
Люблю».
Улыбка набежала на его лицо и не сходила, пока звучала в морозном воздухе звонкая барабанная дробь – гимн приближающейся весне.
Андрею Королёву
Лес был старый, больной, захламленный. Сказать откровенно, лес погибал.
Первые, малозаметные признаки упадка появились, еще когда Химик учился в школе. Тогда этот большой березовый массив называли в народе рощей, была она светла, просторна и по выходным дням наполнялась культурно отдыхающим людом. Гуляки под хмельком и чинные семейные пары, энергичные лыжники и ребятишки с санками – все слои населения находили здесь утешение душе и телу. По-видимому, так изначально и задумывалось отцами-основателями района, и государственная мудрость состояла в том, что в разгар индустриализации городской лес оставили в покое и он десятилетиями оберегался от застройки, служа буферной зоной между жилыми кварталами и химическими заводами.
Многие годы спустя что-то разладилось в природном механизме. Виновата ли в том сама береза как порода, чей век сравнительно недолог, плохая ли экология, но роща состарилась, изросла, одичала, запаршивела репьем, деревья стали болеть и умирать.
Когда Химик увлекся фотоохотой, ему вдруг открылся во всей полноте великий гуманизм диалектики природы. Жизнь и смерть в природе сбалансированы: для деревьев горе – а белоспинному дятлу раздолье. Эта птица, как прочел он в профессиональном определителе, как раз любит старые березовые леса с большим количеством больных и мертвых деревьев. В детстве Химик такого дятла не знал: возможно, тот здесь и не водился, потому что лес был в расцвете сил и не нуждался в пернатых санитарах.
То же и с лопухом. Колючие заросли вездесущего сорняка, удручающие человеческий глаз, как примета крайнего запустения, радуют щеглов, ведь калорийные семена репейника – их излюбленная пища.
И он решил для себя: лес гибнет, увы, но птицы своим существованием одухотворяют его. С умиранием берез жизнь не заканчивается – просто она выходит на новый виток. Эти мысли помогали ему смотреть на лес с оптимизмом – другими, светлыми глазами.
...Раскорячившись, он стоял на центральной дорожке и размышлял, в какую сторону пойти. Его плечо отягощал кофр с цифровым фотоаппаратом, оснащенным мощным телеобъективом. Одна из заповедей фотографа гласит: если хочешь удачного кадра, камера должна быть на груди, а крышка объектива – снята. В электронный век это непреложное правило дополнилось еще одним: сам аппарат должен быть включен. Заранее включить камеру Химик иной раз забывал. А ведь на оживление снулой на морозе электроники уходит пара секунд – и этих мгновений фотоохотнику порой и не хватает. Сейчас он сделал все как надо, крышечку от объектива убрал в карман, не преминув полюбоваться мимоходом изумрудной глубиной просветленной оптики.
По левую руку далеко-далеко послышалась бодрая морзянка поползня. Больше не сомневаясь, он смело шагнул с тропы на снежную целину. Человек старой закалки, Химик стремился сочетать традиции и новации. Угрохав кучу денег на японский объектив, он в то же время был убежден, что для зимы ничего лучше валенок человечество не придумало. Толстые штаны поверх добротных пимов надежно защищали ноги от мороза и снега. Его удивляли люди, всерьез считающие себя фотоохотниками, которые перемещались в парках, рощах и лесах исключительно по тропинкам. «А у меня нет валенок. И лыж», – признавался ему новый знакомый, известный в сетевом сообществе сибирских наблюдателей птиц под ником Майор. Он был бывший военный, вертолетчик. Напрасно Химик его подзадоривал: «Ты же авиатор, у тебя должны быть унты!»
Никнейм себе Химик выбрал без колебаний, хотя давно не работал в НИИ и с наукой его уже ничего формально не связывало. Но любовь-то осталась. Не забыл он и школьный кружок, и то, с каким благоговением произносил самые первые в жизни химические термины. Волшебным паролем звучало в детстве таинственное слово «раствор»...
Зима нынче выдалась малоснежная, и в конце февраля худо-бедно можно было еще ходить без лыж. Вступая в зимний лес, Химик всегда с уважением и даже преклонением думал о малых птахах.
«Лес кажется пустым, как сума нищего. Если человека оставить тут без пищи, он погибнет очень скоро. А эти крохи живут – и не унывают!» – вновь и вновь обращался он мыслью к пернатым собратьям, загребая ногами по сугробам.
Намедни его прямо-таки измучил неугомонный малый пестрый дятел. Юркий дятелок не задерживался на одном стволе дольше полминуты. Он садился на дерево, споро обшаривал его и, пока фотограф медленно подплывал по глубокому снегу, перелетал на следующее. Задрав голову, Химик старался не терять его из виду, не глядел под ноги, спотыкался о валежник – и все-таки терял цель, потом напряженно прислушивался, деревенея лицом, снова находил птицу и вконец выбился из сил. Зато дома, разбирая отснятый материал на компьютере, убедился, что самый лучший кадр был сделан после часа преследования!
Он, конечно, знал это: в фотоохоте, как в любом деле, труд – залог успеха. Все по пословице: терпение и труд... Дятел на снимке получился таким симпатягой! Аккуратный, в алой ермолке, клювик маленький, да удаленький, а щечки словно вымазаны кофейной пудрой. И зыркает сквозь прутяной узор умный карий глаз.
В который раз восхитился он, как красивы птицы, как органичны они в природной среде. Он хорошо чувствовал эстетику повседневности дикой природы. Какая-нибудь незначительная деталь – скрученный листик черемухи или гриб-трутовик над дуплом, на которую чаще всего и внимания не обращаешь, на фотографии оказывается исполненной глубокого смысла, частью вселенского замысла и гармонично вписывается в сюжет...
«Где же, однако, поползень?» – спохватился Химик, осознав, что давно не слышит никаких птичьих позывок. По ощущениям, он отклонился довольно далеко от главной дорожки, что шла через весь лесок, в плане имеющий форму трапеции, по диагонали. В лесу стояла тишина, если не считать слабого, но несмолкаемого гула ТЭЦ, до которой отсюда по прямой было километра полтора. Раньше она гудела гораздо сильнее. Гул этот, эта высокая нота была тем камертоном (слегка сбитым, соль первой октавы), что днем и ночью звучал задним планом здешнего звукового бытия.
На снежном полотне во множестве встречались заячьи следы. Обитание зайцев в черте города уже не удивляло: за годы экономического безвременья повадки животных сильно изменились. Встали химические производства, ослаб промышленный прессинг на природу – и звери стали доверчивее. Вообще, зайцы любят такие места – чтобы был молодой подрост ивы, бурелом, упавшие лесины, за которыми удобно залечь на дневку. Кое-где беляк наследил столь густо, что звериная тропа выдерживала вес человека.
Попался Химику и пресловутый репейник, явно место недавней кормежки щеглов или синиц. Охваченный внезапно детским любопытством, раздербанил колючую головку и съел одно семечко. Оказалось, вполне съедобно, на зубах остался мятный привкус.
Он решил вырулить на какую-нибудь тропинку, чтобы передохнуть. И вдруг на фоне обыденной переклички синиц различил легкий стук. Где-то долбил дятел.
«Белоспинка!» – определил Химик на слух и зашарил глазами по стволам. Вскоре он увидел его.
Подойти к белоспинному дятлу на расстояние кадра обычно не составляло труда. Работал тот, в отличие от малого пестрого, более основательно, солидно, крепче сидел на дереве. Все-таки другая весовая категория. И по окрасу, и по биотопу птицу с полным правом можно было бы назвать березовым дятлом. Пестрины в облачении, особенно которые покрывали пузико, делали его наряд похожим на королевскую мантию, правда, немножко грязную.
Фотограф в деталях разглядел и рабочую технологию пернатого плотника. Обследуя сухостоину, дятел ловко и проворно размечал на бересте, как на ватмане, вертикальные строчки перфорации, а затем боковыми ударами отколупывал кору крупными кусками, открывая доступ к ходам короедов.
Химик сделал серию, как ему казалось, неплохих снимков. Наскоро просмотрел их на экране. Хорошо лег свет на белые стволы, на глубоко выдолбленную в теле дерева золотую нишу, которая точно светилась изнутри. На одном из кадров дятел скрылся в укромной деревянной пещерке, как в сказочном теремке.
Удовлетворенный результатами съемки, Химик стал деликатно пятиться и вышел наконец на твердую тропку. С утра заметно потеплело. При полном безветрии с берез осыпáлся куржак, и он прикрутил к фотоаппарату бленду, чтобы защитить объектив. Заодно достал миниатюрный термосок, который использовал в маленьких походах, и глотнул травяного чая.
Вокруг простирался глухой, захламленный валежинами сектор леса, где трудно ходить, но который он любил за уединенность. Черные арки черемух дополняли березовую графику. Возле тропинки на прутике калины болталась пивная банка, изрядно издырявленная.
«И сюда добралась цивилизация!» – посетовал Химик, завинчивая крышку термоса и убирая его в рюкзак.
Если белоспинный за последние годы стал дятлом, можно сказать, заурядным, то вот кого уже долгое время ему не удавалось заснять, так это ополовников, то бишь длиннохвостых синиц, которые на самом деле вовсе не синицы, а образуют отдельное семейство. Эти милые птички – действительно, с очень длинным хвостом, сороки в миниатюре – обычно кормились на березах на большой высоте, вне пределов досягаемости телевика. Однако сегодня для них был приготовлен сюрприз.
Он давно знал, что опытные фотоохотники подманивают птиц на голос, все присматривался к аудиоустройствам, терся у интернет-прилавков и на днях приобрел портативную звуковую колонку размером с отрывной календарь. Для пробы он записал на микрокарту памяти голоса нескольких интересных видов пернатых, в том числе ополовников. И когда услышал теперь знакомое тоненькое стрекотание кочующих в верхних этажах леса птах, быстро вынул чудо-коробочку и, подложив под нее рукавицу, пристроил на сугробе.
Колоночка мелодично булькнула и включилась. Громкое, прозрачное звучание аппарата приятно удивило. Взяв фотокамеру на изготовку, Химик затаился.
И – о радость! – ополовники спустились вниз. Птички пришли в страшное возбуждение, они суматошно перепархивали по кустам черемухи и клена, впрочем, не слишком приближаясь, и, вероятно, пребывали в сильном замешательстве. Он же, преодолев растерянность первых мгновений (когда добыча сама идет в руки, так бывает), не терял времени даром и без устали чмокал затвором.
Покрутившись, длиннохвостые крошки, обескураженные, вернулись в свой древесный ярус. Тогда Химик выключил звуковую машинку и прямиком через густой черемушник взял курс на центральную тропу.
Чувствовалась близость ТЭЦ; над дальними деревьями в небе вставали белые горы пара. Эту старинную дорогу, по которой он заходил в лесок и на которую сейчас снова попал, до сих пор регулярно чистил от снега трактор. В войну рабочие до заводских цехов ходили, конечно, пешком. В 1939 году на ТЭЦ девчонкой устроилась его родная тетя. Он часто представлял себе картину: в зимних сумерках бредут через лес хмурые люди в ватниках – молча, плотной пролетарской массой, по гудку. Оборонные заводы ковали щит и меч Родины: далекий от фронта сибирский город давал треть пороха страны...
Панорама ТЭЦ, открывшаяся с опушки, поражала мрачной монументальностью. Из десяти громадных труб дымило только две.
Постояв у памятной стелы, он повернул обратно. Уже порядком углубившись в массив, неожиданно встретил парочку снегирей. Их свист, меланхоличный и монотонный, как скрип качелей, оживил тишину леса.
Красногрудые красавцы были обычны во дворах; в начале зимы он их наблюдал подчас в самых людных местах. Они постоянно кормились на одиноком ясене около магазина. К январю птицы объели дерево дочиста и пропали – сменили рацион.
Здесь, в лесной среде, снегири были пугливы и не подпускали человека. Сознавая, что в его творческом багаже довольно много хороших фотографий снегирей, Химик не стал гоняться за ними. В нем прорастали уже зерна рационализма – он экономил силы. В груди теплилась вера, что удача сегодня еще будет.
На этом дальнем от жилой застройки краю леса в березняк вдавался клин соснового бора, где, если повезет, можно было встретить московку – неприметную птичку, самую мелкую среди всех синиц, даже меньше гаички. Во время прохода по сосняку он вдруг услышал за частоколом деревьев шум автомобиля. Это было странно: по пешеходной дорожке машины никогда не ездили – только маленький тракторишка, который занимался уборкой снега. Мотор резко набрал обороты, гул перешел в рев.
«Что за гонки?» – удивился Химик и тут заметил желну и забыл обо всем.
Черный как уголь дятел в своей фирменной расхлябанной манере перелетел с одной сосны на другую и прилег на стволик. Раздался протяжный, как будто жалобный крик – его обычная позывка. Откуда-то вынырнул второй дятел и уселся поблизости.
«Интересно намечается!» – внутренне ликовал фотограф, выставляя окоченевшими пальцами параметры экспозиции. Однако камера хитро мигнула и самовольно выключилась.
«Ах, чтоб тебя! – мысленно выругался Химик. – Аккумулятор замерз». Пока он заменял аккумулятор, негодуя, почему такие накладки случаются всегда в самый неподходящий момент, дятлы перекочевали на молодой клен и расположились невысоко по разные стороны ствола: один выше, другой чуть ниже. Подкрадываясь, Химик старался двигаться таким образом, чтобы между ним и птицами обязательно была какая-нибудь естественная преграда – дерево или куст.
А ведь это самки, пришло осознание, когда подобрался вплотную. Действительно, обе птицы носили малюсенькие красные беретки, между тем как головной убор самца желны скорее напоминает большую красную кепку.
«Весна, конечно, не за горами. Каждой твари должно быть по паре... Но почему самки?» – недоумевал он, отщелкивая первые, пристрелочные кадры.
Дятлы поглядели друг на друга из-за ствола, как из-за угла, и начали какой-то малопонятный ритуал. Одна из птиц картинно изогнула тонкую шею и исполнила что-то вроде поклона. Потом опять замерла, распластавшись вдоль дерева и подняв клюв вертикально. Химик снимал.
Это были странные танцы! Желны затаивались, вскидывали крылья, сближались клювами, словно для поцелуя, качались в такт, совершали массу других неуловимых глазом движений, которые, возможно, зафиксирует беспристрастный объектив. Фотограф присутствовал при птичьем таинстве, которого прежде ему никогда не доводилось видеть.
Сердце его колотилось. И раньше, когда Химик задумывался о сущности фотоохоты, ему приходила на ум аналогия с пушным промыслом. Его душе было близко и понятно все, что описано в книгах Михаила Тарковского: ценность редкого трофея, азарт преследования, радость, когда в руки идет небывалая удача, и горе, если удача ускользает, меткий выстрел, тяжкая пахота снежной целины, стынущие пальцы – и вместе с тем красота живого мира, лиризм пейзажа, угасающие краски короткого зимнего дня. Все как у классика, только ты никого не убиваешь.
***
Он натянул поверх пуховых перчаток с отрезанными кончиками пальцев рукавицы – с твердым наконец намерением идти домой. При этом его натренированный слух уже некоторое время отмечал со стороны дороги трескотню сорок на повышенной громкости.
Сосняк остался сбоку. Поднимался ветер, с лимонно-свинцового неба полетели крупные снежинки. Бордовое пятно на дороге он увидел издали. Вокруг приплясывали белобоки. Он не сразу понял, что это. Расплющенная белка лежала на укатанном снегу, а три сороки расклевывали у нее кишки. Тут он и вспомнил рев мощного двигателя в неположенном месте.
«Какой же негодяй здесь проехал?» – нахмурился Химик и, наклонившись, внимательно осмотрел следы от протекторов.
Предсмертный оскал зверька печалил сердце в течение всего обратного пути.
Жена его заждалась. Даже поцеловала с мороза, что делала крайне редко, обдав сдобным запахом свежеиспеченных булочек. Субботний обед, и без того запоздалый, за душевным разговором затянулся и плавно перешел в полдник. Только к пяти вечера Химик добрался до компьютера и, дрожа от нетерпения, стал просматривать файлы с фотоаппарата.
Он любил этот этап работы: за экраном монитора иной раз случались свои маленькие открытия – как говорят в науке, на кончике пера. В целом снимки удались. И черных дятлов, и длиннохвостых синиц. У ополовников были оранжевые веки. Один птах оказался застигнут в прыжке, с забавно поджатой лапкой. Выражение птичьего личика получилось смешным и как бы удивленным.
Творческими результатами дня он поделился с женой, и она, стоя за спиной и массируя ему плечи, удостоила его сдержанной похвалы.
Фотографии реверансов в исполнении самок желны Химик выложил на сайт, сопроводив просьбой к знатокам прокомментировать странное поведение птиц. В сообществе фотоохотников вращались люди гораздо более опытные, чем он, в том числе профессиональные орнитологи, и он никогда не стыдился обращаться за помощью.
Первым откликнулся Майор: «Интересно девки пляшут!» Другой фотограф написал: «Женское танго!» Третий – и вовсе неприличное. Потом последовала долгая пауза, после чего появился содержательный комментарий: «У самцов так происходит один из вариантов токования. Про самок не знал». Дискуссию поддержал автор, который предположил: «Мне кажется, это все-таки «выяснение отношений» (каковое выражение лично я никогда не понимал как драку или разрыв)». Наконец, уже ближе к ночи, модератор сайта обронил загадочно: «Подождем Вадима».
«Видать, Вадим у них в большом авторитете, – усмехнулся Химик. – Поди, кандидат наук. Что ж, подождем».
Перед сном случайно он наткнулся на сайт, содержание которого было очень созвучно его настроению. Веб-камера транслировала вид из кабины скоростного поезда, летящего по зимней Норвегии.
«Простая идея, а как красиво!» – восхитился Химик, завороженный картинами северной природы, сменяющими одна другую ненадоедающей плавной чередой. Березки, елки, черно-серебряные ленты быстрых речек в заснеженных берегах, скалы с натечным голубым льдом. Так похоже на Россию... Только все же не Россия. Архитектура, естественно, скандинавская, домики деревень аккуратные, на опрятных станциях все блестит и сверкает.
Норвежской вороне, неожиданно пролетевшей рядом с кабиной машиниста, он обрадовался как родной. А когда на лесном разъезде увидел дворника с обыкновенной лопатой, душа обрела полное умиротворение. Человек с лопатой поднял руку и поприветствовал его. Улыбка набежала на лицо Химика и не сходила, пока глаза не начали слипаться.
***
Утром на сайте появилось послание авторитетного Вадима: «На ваших фотографиях желн видно, что это антагонистическое поведение: одна птица демонстрирует другой свое намерение изгнать ее отсюда». Химик не считал себя настолько компетентным, чтобы спорить с профессиональным биологом, и поверил на слово.
В лес он шел как на праздник. Группка людей на автобусной остановке показалась ему будничной до скуки.
Первым делом насыпал семечек птицам. На входе в лесок висела кормушка, над которой шефствовали, должно быть, работники ТЭЦ. И он иногда тоже подсыпал туда корма.
Спустя минуту синицы вокруг просто клубились. Смотреть на них было так же радостно, как на питание собственных детей, когда те были малышами. Но фотографировать их он не собирался: то был давно пройденный этап ремесла. Большие синицы как объект фотоохоты его не интересовали, и он двинул в правый конец леса, не охваченный вчерашним маршрутом.
В семействе синицевых особо трепетного отношения Химика удостоилась буроголовая гаичка. Иначе говоря, пухляк. Не такая массовая, как большая синица, малозаметная птичка в серых тонах обладала трудновыразимой в словах прелестью. Ее дребезжащие позывные неизменно взбадривали его. И сегодня он сразу зашагал бойчее при первых же хорошо знакомых звуках.
Гаичка замечательна тем еще, что она единственная у нас кроме дятлов птица, способная выдалбливать дупла. Кто бы мог подумать на такую малышку? Кстати, шапочка у буроголовой – черная, бурая же шапочка составляет наряд... сероголовой гаички. Вот такая филология.
Пухляк в поисках корма висел на веточке вниз головой и, судя по всему, не испытывал никаких неудобств. Акробатический номер Химик заснял на редкость крупным планом – читалось каждое перышко, каждая хрустальная снежинка на коре. На другом удачном кадре было схвачено мгновение, где гаичка стояла на одной ножке. Так на морозе птицы греют лапки, поочередно их меняя. Но эта гимнастка к тому же ухитрилась выполнить упражнение на наклонной ветке. Сильная хватка!
Неповторимость мгновения... В этом магия фотографии. После того как затвор фотоаппарата срабатывал и умная электроника скидывала цифровой образ с матрицы на карту памяти, в этот волшебный миг кадр отщеплялся от реальности, которая текла дальше, и становился отдельной, новой ценностью – и даже, выражаясь высокопарно, ценностью вечной. Подчас за пересмотром снимков он изумлялся: «Неужели это сфотографировал я? Как? Как мне удалось?» Он порой не помнил всех обстоятельств съемки, точного места, но перед глазами был результат – и результат ошеломлял его самого. Случай волшебства мог произойти не только на фотоохоте. Это могла быть и подсмотренная жанровая сценка на рынке, и мимолетная эмоция на лице прохожего, и фантастическая конфигурация облаков, отраженных в пруду, которые через минуту будут уже другие, другие...
Из состояния задумчивости его вывели гортанные крики воронов. Их голоса, чрезвычайно низкого регистра, проплыли над лесом в направлении реки. Вероятно, здесь проходила некая трасса: Химик нередко замечал в вышине больших черных птиц, летящих с одним им ведомой целью. Вниз они никогда не спускались.
Он опустил взгляд долу: в нижнем этаже леса было тоже много любопытного. Ближнее снежное пространство пересекала ровная цепочка двойных следов колонка, так называемая двухчетка. Там и сям попадались сухие бобы заячьего помета. У основания трухлявого пня золотился целый террикон щепы – плоды работы желны. А клочки мха, наверное, набросали синицы или гаички, когда ковырялись в трещинах березовых стволов.
Валенок зацепился за что-то жесткое, и Химик едва не упал. Из-под снега торчал кусок колючей проволоки. Проволока была очень старая, ржавая, ломкая от ржавчины. Он огляделся. Несколько сильно разрушенных бетонных столбиков с обрывками проволоки с незапамятных времен сохранилось на этой укромной полянке. Они покосились, частью попадали. Что-то здесь было. Секретное. Какой-нибудь дальний заводской склад?
На столбик присела залетная синичка, пикнула и порхнула дальше. За поляной, не присаживаясь, серебристо прошелестела стайка свиристелей.
«Пусть в кепке мерзнет голова, – утешал себя Химик, отогревая ладонями уши, – зато прекрасно слышен малейший звук». Он уверенно отличал, скажем, стук белоспинного, который сравнивал с молоточком, от кувалдочки желны. Вот и сейчас эта «кувалдочка» застучала мощно, веско.
Пока он раздумывал, стоит ли туда идти или лучше поискать свиристелей, с той стороны донеслись размытые человеческие голоса. Затем он услышал явственно хлесткий звук выстрела.
...На боковой тропке спиной к нему рисовались две фигуры – мужская и женская. Девица с распущенными волосами держала пневматическую винтовку, спутник приобнимал ее за талию и указывал куда-то рукой. Часто-часто закивала она в ответ и, уткнувшись ему в плечо, закатилась жизнерадостным молодым смехом.
«Так вот кто стреляет по банкам...» – вспомнил Химик давешний куст калины с пивной жестянкой.
В этот момент девица вскинула винтовку и прицелилась. Он посмотрел в том направлении: на березе сидел черный дятел.
– Э, а ну, стоять! – громко крикнул Химик.
Они обернулись. Парень резко забрал у подруги оружие и принял грозный вид. Желна с тревожным курлыканьем полетела в чащу.
Не такой уж и парень это, заметил Химик, подходя. Сильно за тридцать, лицо жесткое, недоброе. Он был без шапки, и уши его заметно шевелились синхронно с кожей на лбу.
– Ты че раскомандовался? – Тот сразу взял повышенный тон. – Шибко умный?
– А ты мне не тычь. У меня дети как ты, понял?
Химику нынешней зимой исполнилось шестьдесят, однако был он спортивен, мог подтянуться на одной руке и выглядел гораздо моложе своих лет.
– Это городской лес. Почему вы решили, что здесь можно стрелять? – произнес он уже мягче.
Но хозяин винтовки набычился:
– Люди культурно отдыхают. И кто ты такой, чтобы вопросы задавать?
Деваха потянула его за рукав:
– Да ладно, поехали, Вить!
Мордашка у нее была смазливая, губастая, на шее татуировка. В отдалении за кустами Химик разглядел авто, стоящее прямо на центральной аллее.
– Ты, я вижу, привык ни в чем себе не отказывать? – И подыскал слово погрубее: – Твоя телега?
– И дальше что? Люди развиваются. Не всем же в валенках шоркать.
– Развиваются... Тут вообще нельзя ездить.
– Слышь, ты че такой серьезный, земляк?
Стрелок смерил его оценивающим взглядом и играючи перебросил винтовку из одной руки в другую. Видно было, что с оружием он обращаться умеет.
Тогда Химик придвинулся на полшага и спросил уже с ненавистью:
– Белку ты задавил?
Тот, казалось, не понял сначала вопроса. Потом сощурился, шевельнул ушами и зловеще процедил:
– Смотри, старик, как бы тебя не задавили...
Он крепче сжал винтовку и точно колебался, что-то прикидывал в темном уме.
Химик глубоко дышал. Внутри в нем все кипело.
Готовый к любому повороту, хотя, разумеется, не горя желанием применять боксерские навыки молодости, он скинул варежки, быстро убрал фотоаппарат и сказал:
– У вас минута, чтобы уехать отсюда. Или я звоню в полицию.
– Вить, поехали! – позвала опять девка.
Тип сплюнул, развернулся, и они пошли к машине. Хлопнули дверки, раздался визг колес.
Душа Химика клокотала. Руки его дрожали. Жуя снег, он стоял на тропинке и слушал биение собственного сердца.
Когда сердце немного успокоилось, в березовый лес снова вернулась тишина. И в этой тишине где-то далеко вдруг разлилась барабанная дробь дятла – первая в этом году! Не деловитый рабочий стук, а именно дробь. Ударная трель дятла – это брачная песнь пернатого труженика, его призыв к подруге после долгого одиночества зимы.
Барабанный стук был басовитый, звучный.
«Желна! – машинально определил он. – Все-таки наш лес – настоящее царство дятлов.
Люблю».
Улыбка набежала на его лицо и не сходила, пока звучала в морозном воздухе звонкая барабанная дробь – гимн приближающейся весне.