КОСМИДЕР-ГРУШЧИНСКИ Анжелика Альбертовна родилась 31 июля 2003 года в Кемерове. В 2021 году награждена медалью «Надежда Кузбасса» за успешную сдачу ЕГЭ. Обучается в КемГУ на филологическом факультете по специальности «зарубежная филология». Дипломант первого регионального молодежного литературного фестиваля-конкурса «Оперение». Живет в Кемерове.
СТЕНОГРАФИСТ.
рассказ
I
Чуть больше года назад я увлекся стенографией. Было начало июля, тогда мне исполнилось девятнадцать лет; тетка по линии матери привезла из-за границы учебник, основанный на системе Леопольда Арендса. В тот теплый лиловый вечер я открыл эту книгу впервые, разворот ее встретил меня подписью: «Дорогому Леве Осапину». Дни напролет я изучал сокращение многосложных слов, их начальные и конечные сочетания. Меня это действительно увлекало.
* * *
В первой половине августа мне удалось поступить в Императорский университет, учеба в котором для меня была по-настоящему важна. Отец мой, Николай Степанович, чувствовал себя неважно последние две недели. Анна Сергеевна, мать, словно наседка, ухаживала за больным, не оставляя его одного ни на минуту. И новость о моем успешном поступлении на филологический факультет одного из ведущих учебных заведений Российской империи обрадовала и в какой-то мере оживила отца. «Мой сын! А вы уже слышали? А вы, Аксинья?» – повторял он чуть ли не каждый день, излучая воодушевление.
Ко второй половине сентября мое положение в университете утвердилось. Учился я хорошо, трудностей с занятиями у меня не возникало. И вот однажды произошло событие, которое несколько выбило меня из привычной колеи и повлияло на всю дальнейшую жизнь. Как-то прямо во время очередной лекции, прервав свое повествование, профессор богословия Полисадов задал вопрос, который заставил меня вздрогнуть: «Может быть, кто-либо из вас владеет основами стенографии?» Я вспомнил о своем горячо любимом увлечении, которое пришлось оставить из-за занятости в университете. Но тогда Полисадову ответила только тишина. Я не хотел объявлять о своих умениях в присутствии других студентов, так как посчитал, что окружающие могут подумать обо мне плохо, мол, захотел обратить на себя внимание. Поэтому я решил лично подойти к профессору по окончании занятия, чтобы выяснить, с какой целью он задал данный вопрос. И время до конца лекции показалось мне целой вечностью.
Наконец Полисадов произнес заветные слова: «Занятие окончено» – и я, схватив свои вещи, буквально подбежал к нему.
– Извините, Василий Петрович, – сказал я, запыхавшись, – зачем вам понадобился стеногра-фист? Я, конечно, не профессионал этого дела, но довольно неплохо разбираюсь в данном способе письма...
– Неужели? – произнес он, смерив меня блестящим взглядом с ног до головы.
Я невольно поправил сюртук.
– Знаете ли, Лев... Николаевич! – с трудом вспомнив мое отчество, воскликнул Полисадов. –Один мой знакомый писатель, Лоскутников, возможно, вы даже слышали о нем, ищет себе в помощники стенографиста для записи нового романа...
Мое лицо покрылось легким румянцем. «Разве это может быть то, о чем я думаю?» – выражал сомнение мой внутренний голос. Дело в том, что я с самого начала своего увлечения мечтал попробовать себя в настоящем рабочем процессе. Но тут же мне стало стыдно, ведь я не тренировал письмо уже более месяца!
– Не трудно ли вам, уважаемый, помочь моему приятелю? – закончил свое предложение Полисадов.
– Боже мой! – воскликнул я. – Меня? В качестве стенографиста? Быть не может!
На лице Василия Петровича расплылась добрая улыбка.
– Но когда же я должен приступить к работе? – спросил я.
– Так вы поможете? Очень рад! Алексей Андреевич будет ждать вас в четверг после полудня.
– Уже в этот четверг?! – спросил я в растерянности. (Было ясно, что теперь придется срочно повторять весь изученный материал.) – Что ж, я обязательно приду!
– Благодарю вас, Лев Николаевич! Вас будут ожидать на Литейном проспекте; над входом в дом, находящийся на первом повороте, вы заметите выделанную в камне розу со сломанным шипом, а уже там вас встретит Никодим, слуга Лоскутниковых, – это были последние слова профессора, которые я смог удержать в голове.
В легком беспамятстве я вышел из университета и побрел в сторону дома. Мы жили на Гороховом проспекте. Обычно я брал извозчика, так как путь до дома занимал достаточно времени, но сейчас, после предложения Полисадова, мир вокруг замер для меня, и я сам не заметил, как прогулочным шагом достиг родного двора. В голове моей рисовался образ розы со сломанным шипом.
II
Весь следующий день я посвятил практике письма, ведь до этой, как я чувствовал, судьбоносной встречи оставалось так мало времени. За месяц моего пребывания в Императорском университете это было впервые, когда я намеренно пропустил занятия. Мне было необходимо уделить все свое время повторению пройденного материала: я не хотел ударить в грязь лицом перед петербургским писателем, чье имя было на слуху.
На этот раз время летело быстро, казалось, что я ничего не успеваю. Волновало меня и то, что вообще представляет собой этот писатель Лоскутников. Будет ли мне с ним комфортно работать? И оправдает ли этот опыт мои ожидания относительно профессии стенографиста?
Наступил четверг. Я дождался полудня, надел студенческий сюртук, взял свои записи и с детским волнением вышел на улицу. На углу я поймал извозчика и велел ехать на Литейный проспект. Набережная Фонтанки в этот день оказалась перекрыта, и проехать через нее было невозможно. У меня не оставалось выбора, я заплатил извозчику, сошел на перекрестке и отправился пешком от набережной до нужного места. На удивление, погода в Петербурге была замечательной для конца сентября: солнце ласкало своими лучами прохожих, легкий ветерок играл опавшими листьями, стремительные птицы скользили по гладкому небу. Отголоски лета в этом году все еще звучали и никак не могли уступить место осени. Эти времена года не враждовали, они словно объединились между собой и творили окружающий мир.
Я дошел до церкви Симеона и Анны. Моим глазам открылась поразительная картина: храм утопал в солнечном свете, будто ангелы спустились с небес и беззаботно хлопотали здесь. Я был готов смотреть на это чудо весь день, но меня уже наверняка ждали, так что, перекрестившись, я продолжил свой путь.
Выйдя на проспект, я повернул направо и, волнуясь, начал искать взглядом каменную розу со сломанным шипом. Вскоре я ее нашел. Дверь в парадную была приоткрыта, но я все же решил постучать. Когда я услышал, как кто-то быстрым шагом топает по лестнице, у меня сперло дыхание. Дверь отворилась полностью, и я увидел мужчину небольшого роста лет шестидесяти. Его приятное выражение лица и улыбка набок слегка успокоили меня. По его фраку с бархатным воротником, отделанным галуном, я понял, что это Никодим.
– Добрый день, Лев Николаевич! Проходите-с, вас уже ждут, – сказал слуга и взял мои вещи.
Я поднялся по лестнице и увидел лишь одну дверь, стальная ручка которой была обернута в латунную фольгу. Скорее всего, квартира Лоскутниковых занимала целый этаж. Осторожно войдя в помещение, в конце прихожей я увидел высокого мужчину в жилете с вышивкой, с белым шейным платком и в собранных панталонах. На вид ему было за сорок, на его висках проступала легкая седина. Услышав, как дверные петли захрипели при закрытии, хозяин поспешил мне навстречу. На лице Алексея Андреевича играла улыбка, но глаза его оставались тусклыми. До этого момента я представлял, что увижу человека, уверенного в себе и в своих действиях, однако передо мной предстал мужчина, чьи движения были хаотичны, а взгляд говорил о тяжелых переживаниях; он, впрочем, тщательно старался скрыть их глубоко внутри себя, не позволяя вырваться наружу.
– Добро пожаловать, Лев Николаевич! Спешу поблагодарить вас, за то что согласились мне помочь. Знаете ли, в наше время сложно найти хорошего стенографиста! Я было уже отчаялся, но, когда ко мне пожаловал Василий Петрович и сообщил приятнейшую новость, что один из его студентов знает толк в стенографии и готов работать со мной, я вновь воспрял духом! – говорил он воодушевленно, пожимая мою руку.
– Ох, я глубоко польщен, но не сказал ли профессор Полисадов, что я лишь любитель? –переходя на шепот, спросил я.
– Что вы, не переживайте, уважаемый, такой-то помощник мне и нужен! Настоящий стенографист относится к своей профессии именно с любовью. Пройдемте в мой кабинет, я ознакомлю вас с текстом и объясню, как мы будем работать.
Пройдя по коридору и завернув направо, я попал в настоящую творческую мастерскую. Кабинет Лоскутникова открывал мне глаза на его внутренний мир. Стены темно-зеленого цвета были пропитаны запахом английского табака, по восточной стене растянулась библиотека, состоящая из европейской литературы, в середине комнаты стоял огромный лакированный стол, рядом с ним располагалось два кресла; кожаная софа занимала западную часть кабинета, соседний деревянный шкаф был приоткрыт, в нем я заметил футляр от скрипки, а на стене висел портрет неизвестного мне генерала времен кампании 1812 года.
– Садитесь, Лев Николаевич, – сказал Лоскутников, указав на одно из обитых жаккардом кресел возле стола.
Заняв предназначенное мне место, я с любопытством осмотрел рабочий стол писателя. Здесь расположилась керосиновая лампа, чернильница, папиросница, листы бумаги и портреты двух женщин. Та, что была помоложе, имела ярко-изумрудные глаза и здоровый румянец на щеках. «Довольно мила!» – подумал я.
Не успели мы приступить к обсуждению деталей нашей работы, как в дверь постучали. Это был Никодим, он принес чай со свежеиспеченными ватрушками. Уходя, слуга не затворил дверь до конца, и через пару минут в проеме появилась дама с портрета (та, что была постарше).
– Алексей... Андреевич, – заметив меня, смущенно дополнила она имя Лоскутникова его отчеством, – в прихожей вас ожидает Евгений Андреевич по личному делу...
– А-а! Вера, познакомься с моим стенографистом – Львом Николаевичем Осапиным. Лев Николаевич, это моя жена – Вера Михайловна.
Она легким кивком поприветствовала меня и тут же скрылась, не желая более отвлекать супруга. За силуэтом Веры Михайловны промелькнул стан молодой особы.
– Одну секундочку, Лев Николаевич. Софья! – крикнул Лоскутников.
Через мгновенье в кабинет зашла стройная семнадцатилетняя девушка с вьющимися светлыми волосами.
– Будь любезна, составь компанию нашему гостю, пока я побеседую с твоим дядюшкой. Лев Николаевич, – обратился он ко мне, – вы уж простите, что мы никак не можем приступить к работе. Я вернусь, и мы обязательно продолжим.
Сказав это, Лоскутников вышел. А я остался в кабинете писателя наедине с изумрудными глазами.
III
После того как дверь затворилась, лицо Софьи покрылось тем самым румянцем, который я заметил еще при осмотре портрета девушки. Я вновь взглянул на него, чтобы убедиться, что передо мной действительно стояла она, а после перевел взгляд на натуру. «Поразительно!» – думал я.
– Так, значит, вы уже ознакомились avec le roman du père? – внезапно спросила девушка, перебирая шелковый подол зеленого цвета. (С романом отца (фр.).
– Нет-с, не совсем... – как-то растерянно ответил я.
– А хотите, я вкратце расскажу вам, о чем произведение? – промолвила Софья, и ее изумрудные глаза заблестели так, что на секунду мне показалось, будто темный кабинет Лоскутникова наполнился светом.
– Буду рад, – кивнул я.
– Папенька преследует идеи романтизма, поэтому не удивляйтесь, когда заметите за его героями столь явную отрешенность от внешнего мира. Так вот, – в спешке продолжала она, будто боясь, что дверь вот-вот раскроется и наш диалог оборвется, – главный герой – дворянин, молодой офицер. В один момент разочаровавшись в людях, он готов разорвать все связи с внешним миром, так как не находит понимания в обществе. В целом роман построен на внутренних исканиях и частых разочарованиях героя, – пролепетала Софья на одном дыхании.
– Что ж, я тоже нахожу идеи романтизма особенными. Думаю, наше сходство в литературных интересах с вашим отцом – добрый знак.
После моих слов за дверью послышались шаги. Это был Лоскутников, он вернулся, и наше времяпрепровождение с Софьей закончилось.
Уходя, девушка на прощание сказала нечто неожиданное:
– А ватрушки, Лев Николаевич, вы обязательно попробуйте, во всем Петербурге лучше не сыщете!
Дверь вновь захлопнулась. Алексей Андреевич погрузился в массивное кресло и начал знакомить меня со своим романом. Но его слова не задерживались в моей голове, все мысли были лишь о ней: крохотные завитки светлых волос, острые черты лица, здоровый румянец и ключ к ее душе – глаза, ее глаза я был не в силах забыть.
* * *
День близился к концу. Ознакомившись с концепцией романа Лоскутникова и поработав над первыми главами, я осознал, что время пролетело незаметно, пора заканчивать. По словам Алексея Андреевича, на выходе меня ожидал личный извозчик писателя. Я поспешил покинуть дом, в котором провел целый день. Никодим помог мне собраться, за что я в благодарность сунул ему четвертак.
– Ну что вы, сударь, не стоит, – сказал он совершенно спокойно, вернув мне монету.
Меня это до жути смутило, поэтому я поспешил удалиться, выразив благодарность словами.
На улице я увидел крытую бричку, в которую были запряжены две вятские лошади. Кучер сидел на козлах, напевая себе под нос:
Не для меня журчат ручьи,
Звенят алмазными струями,
Там дева с черными бровями,
Она растет не для меня.
Увидев меня, он улыбнулся и спросил:
– Куда изволите, сударь?
– До начала Горохового, пожалуйста.
К концу дня погода испортилась. Дождь не щадил город. Мощеные улицы блестели от влаги, прохожие искали место, чтобы укрыться, а деревья, словно люди, раздвигали ветки, как руки, и направляли свой взор к небу. Неужели осень все-таки победила? Я понял, что не успел вдоволь насладиться последними мгновениями лета. Моей душе необходимо было спокойствие, которое я мог обрести лишь в погожий теплый день, когда с улиц доносится щебет зябликов и в открытое окно заглядывают зеленые листья березы, лаская взгляд. В такой день можно выйти в сад, прогуляться среди деревьев и кустарников, отражающих солнечные лучи, а после сесть в тень и прочесть пару страниц немецкого романа... Тут мои мечтания внезапно прервались, так как бричка подскочила. «На кочку наехали», – подумал я.
– Приехали! – через некоторое время крикнул извозчик, и мы остановились.
Спрятав рабочие бумаги под сюртук, чтобы они не намокли, я неохотно вылез из коробочки на колесах, такой небольшой, но уютной. Подходя к парадной, я заметил, что в комнате отца свечи были погашены. В прихожей меня встретила Аксинья, она забрала мои бумаги. В ее глазах было волнение, которое меня насторожило.
– Госпожа ждет вас, – сказала она, уходя.
В гостиной я увидел мать. Она была бледна. Я понял, что напряжение в доме связано с состоянием отца.
– Теперь с кровью... – прошептала мать, не поднимая взгляда.
Я отвергал плохие мысли, поэтому, не желая вдаваться в подробности, развернулся и ушел в свою комнату. Пару дней назад врач поставил моему отцу Mycobacterium tuberculosis. Я прекрасно знал, что эта болезнь поражала многих, случаи бывали разные, но все же хотелось надеяться на лучшее.
На столе у меня был беспорядок, который остался после утренних сборов к Лоскутникову. Я сгреб все ненужные бумаги в одну стопку и зажег керосиновую лампу. Под подушкой лежал Новый Завет. В руки я брал его лишь по праздникам и в те моменты, когда нуждался в помощи, которую окружающие люди были не в силах оказать. В этот вечер я прочел Евангелие от Иоанна, положил книгу у изголовья кровати и закрыл мокрые глаза.
Было поздно. В полудреме я слышал, как Аксинья зашла, чтобы потушить лампу, как обычно, ворча себе что-то под нос, а у меня уже не осталось сил даже пошевелиться. Сон победил.
IV
Мне снилась комната, где я был один. Помещение было пропитано резким запахом ладана. Передо мной стоял стол, на котором лежал молитвослов в синем переплете. В углу, на полке, лежали женские кружевные перчатки. Я сидел на твердом стуле и не мог сдвинуться с места. Внутри была пустота, словно все мои органы незаметно и безболезненно вытащили. Под ногами валялись влажные комья земли, в них извивались грязные дождевые черви, пытаясь зарыться и спрятаться. Они не могли понять, что эта малая часть почвы не способна укрыть и оградить их от ужаса, поджидающего повсюду.
Аксинья разбудила меня в девятом часу. Я чувствовал слабость, но, несмотря на это, был вынужден отправиться на учебу. Я посчитал нужным вернуться к занятиям, на которых не был довольно продолжительный период. Где-то до середины ноября мои будние дни проходили одинаково: в первой половине я посещал университет, а во второй работал с Лоскутниковым над «Особенным» –именно так он назвал роман.
Однажды после утреннего туалета я спустился в salle à manger, как ее любил называть отец. (Обеденная комната (фр.). Родители готовились к трапезе, для них каждый прием пищи был особенным, поэтому нередко за столом они появлялись в своем лучшем виде. Со стороны это выглядело довольно нелепо, сам я никогда не надевал свой лучший фрак просто для того, чтобы отведать гатчинской форели.
Я поприветствовал родных и поинтересовался состоянием отца:
– Как ваше самочувствие, papa?
– Готов поклясться, пойду на поправку! – задорно, что меня слегка удивило, ответил он.
После недолгого молчания последовал вопрос:
– А как обстоят дела с учебой?
Я смутился, так как стал часто пропускать занятия из-за стенографической практики, а о работе в доме писателя Лоскутникова я решил пока не говорить. Но отец словно что-то почувствовал. Разочаровывать его было нельзя, поэтому мне пришлось уверить его, что все в порядке. Я уже собирался выходить, когда Аксинья передала мне конверт, на котором синими чернилами аккуратно было выведено: «С. А. Лоскутникова – Л. Н. Осапину».
– Доставили утром, сударь, – сказала она.
Мне хотелось быстрее прочесть письмо, но я решил, что сделаю это по дороге в университет. Я схватил учебные и рабочие записи, которые ждали меня на комоде в прихожей, накинул на свой бархатный жилет черный сюртук, надел боливар и побежал вверх по Гороховой. В воздухе уже чувствовалось приближение зимы. Трава и деревья были покрыты инеем, а тонкий слой льда на лужах отражал холодные солнечные лучи. Природа постепенно готовилась ко сну. Поймав извозчика, я торопливо залез в повозку и развернул письмо. Оно было на французском.
СТЕНОГРАФИСТ.
рассказ
I
Чуть больше года назад я увлекся стенографией. Было начало июля, тогда мне исполнилось девятнадцать лет; тетка по линии матери привезла из-за границы учебник, основанный на системе Леопольда Арендса. В тот теплый лиловый вечер я открыл эту книгу впервые, разворот ее встретил меня подписью: «Дорогому Леве Осапину». Дни напролет я изучал сокращение многосложных слов, их начальные и конечные сочетания. Меня это действительно увлекало.
* * *
В первой половине августа мне удалось поступить в Императорский университет, учеба в котором для меня была по-настоящему важна. Отец мой, Николай Степанович, чувствовал себя неважно последние две недели. Анна Сергеевна, мать, словно наседка, ухаживала за больным, не оставляя его одного ни на минуту. И новость о моем успешном поступлении на филологический факультет одного из ведущих учебных заведений Российской империи обрадовала и в какой-то мере оживила отца. «Мой сын! А вы уже слышали? А вы, Аксинья?» – повторял он чуть ли не каждый день, излучая воодушевление.
Ко второй половине сентября мое положение в университете утвердилось. Учился я хорошо, трудностей с занятиями у меня не возникало. И вот однажды произошло событие, которое несколько выбило меня из привычной колеи и повлияло на всю дальнейшую жизнь. Как-то прямо во время очередной лекции, прервав свое повествование, профессор богословия Полисадов задал вопрос, который заставил меня вздрогнуть: «Может быть, кто-либо из вас владеет основами стенографии?» Я вспомнил о своем горячо любимом увлечении, которое пришлось оставить из-за занятости в университете. Но тогда Полисадову ответила только тишина. Я не хотел объявлять о своих умениях в присутствии других студентов, так как посчитал, что окружающие могут подумать обо мне плохо, мол, захотел обратить на себя внимание. Поэтому я решил лично подойти к профессору по окончании занятия, чтобы выяснить, с какой целью он задал данный вопрос. И время до конца лекции показалось мне целой вечностью.
Наконец Полисадов произнес заветные слова: «Занятие окончено» – и я, схватив свои вещи, буквально подбежал к нему.
– Извините, Василий Петрович, – сказал я, запыхавшись, – зачем вам понадобился стеногра-фист? Я, конечно, не профессионал этого дела, но довольно неплохо разбираюсь в данном способе письма...
– Неужели? – произнес он, смерив меня блестящим взглядом с ног до головы.
Я невольно поправил сюртук.
– Знаете ли, Лев... Николаевич! – с трудом вспомнив мое отчество, воскликнул Полисадов. –Один мой знакомый писатель, Лоскутников, возможно, вы даже слышали о нем, ищет себе в помощники стенографиста для записи нового романа...
Мое лицо покрылось легким румянцем. «Разве это может быть то, о чем я думаю?» – выражал сомнение мой внутренний голос. Дело в том, что я с самого начала своего увлечения мечтал попробовать себя в настоящем рабочем процессе. Но тут же мне стало стыдно, ведь я не тренировал письмо уже более месяца!
– Не трудно ли вам, уважаемый, помочь моему приятелю? – закончил свое предложение Полисадов.
– Боже мой! – воскликнул я. – Меня? В качестве стенографиста? Быть не может!
На лице Василия Петровича расплылась добрая улыбка.
– Но когда же я должен приступить к работе? – спросил я.
– Так вы поможете? Очень рад! Алексей Андреевич будет ждать вас в четверг после полудня.
– Уже в этот четверг?! – спросил я в растерянности. (Было ясно, что теперь придется срочно повторять весь изученный материал.) – Что ж, я обязательно приду!
– Благодарю вас, Лев Николаевич! Вас будут ожидать на Литейном проспекте; над входом в дом, находящийся на первом повороте, вы заметите выделанную в камне розу со сломанным шипом, а уже там вас встретит Никодим, слуга Лоскутниковых, – это были последние слова профессора, которые я смог удержать в голове.
В легком беспамятстве я вышел из университета и побрел в сторону дома. Мы жили на Гороховом проспекте. Обычно я брал извозчика, так как путь до дома занимал достаточно времени, но сейчас, после предложения Полисадова, мир вокруг замер для меня, и я сам не заметил, как прогулочным шагом достиг родного двора. В голове моей рисовался образ розы со сломанным шипом.
II
Весь следующий день я посвятил практике письма, ведь до этой, как я чувствовал, судьбоносной встречи оставалось так мало времени. За месяц моего пребывания в Императорском университете это было впервые, когда я намеренно пропустил занятия. Мне было необходимо уделить все свое время повторению пройденного материала: я не хотел ударить в грязь лицом перед петербургским писателем, чье имя было на слуху.
На этот раз время летело быстро, казалось, что я ничего не успеваю. Волновало меня и то, что вообще представляет собой этот писатель Лоскутников. Будет ли мне с ним комфортно работать? И оправдает ли этот опыт мои ожидания относительно профессии стенографиста?
Наступил четверг. Я дождался полудня, надел студенческий сюртук, взял свои записи и с детским волнением вышел на улицу. На углу я поймал извозчика и велел ехать на Литейный проспект. Набережная Фонтанки в этот день оказалась перекрыта, и проехать через нее было невозможно. У меня не оставалось выбора, я заплатил извозчику, сошел на перекрестке и отправился пешком от набережной до нужного места. На удивление, погода в Петербурге была замечательной для конца сентября: солнце ласкало своими лучами прохожих, легкий ветерок играл опавшими листьями, стремительные птицы скользили по гладкому небу. Отголоски лета в этом году все еще звучали и никак не могли уступить место осени. Эти времена года не враждовали, они словно объединились между собой и творили окружающий мир.
Я дошел до церкви Симеона и Анны. Моим глазам открылась поразительная картина: храм утопал в солнечном свете, будто ангелы спустились с небес и беззаботно хлопотали здесь. Я был готов смотреть на это чудо весь день, но меня уже наверняка ждали, так что, перекрестившись, я продолжил свой путь.
Выйдя на проспект, я повернул направо и, волнуясь, начал искать взглядом каменную розу со сломанным шипом. Вскоре я ее нашел. Дверь в парадную была приоткрыта, но я все же решил постучать. Когда я услышал, как кто-то быстрым шагом топает по лестнице, у меня сперло дыхание. Дверь отворилась полностью, и я увидел мужчину небольшого роста лет шестидесяти. Его приятное выражение лица и улыбка набок слегка успокоили меня. По его фраку с бархатным воротником, отделанным галуном, я понял, что это Никодим.
– Добрый день, Лев Николаевич! Проходите-с, вас уже ждут, – сказал слуга и взял мои вещи.
Я поднялся по лестнице и увидел лишь одну дверь, стальная ручка которой была обернута в латунную фольгу. Скорее всего, квартира Лоскутниковых занимала целый этаж. Осторожно войдя в помещение, в конце прихожей я увидел высокого мужчину в жилете с вышивкой, с белым шейным платком и в собранных панталонах. На вид ему было за сорок, на его висках проступала легкая седина. Услышав, как дверные петли захрипели при закрытии, хозяин поспешил мне навстречу. На лице Алексея Андреевича играла улыбка, но глаза его оставались тусклыми. До этого момента я представлял, что увижу человека, уверенного в себе и в своих действиях, однако передо мной предстал мужчина, чьи движения были хаотичны, а взгляд говорил о тяжелых переживаниях; он, впрочем, тщательно старался скрыть их глубоко внутри себя, не позволяя вырваться наружу.
– Добро пожаловать, Лев Николаевич! Спешу поблагодарить вас, за то что согласились мне помочь. Знаете ли, в наше время сложно найти хорошего стенографиста! Я было уже отчаялся, но, когда ко мне пожаловал Василий Петрович и сообщил приятнейшую новость, что один из его студентов знает толк в стенографии и готов работать со мной, я вновь воспрял духом! – говорил он воодушевленно, пожимая мою руку.
– Ох, я глубоко польщен, но не сказал ли профессор Полисадов, что я лишь любитель? –переходя на шепот, спросил я.
– Что вы, не переживайте, уважаемый, такой-то помощник мне и нужен! Настоящий стенографист относится к своей профессии именно с любовью. Пройдемте в мой кабинет, я ознакомлю вас с текстом и объясню, как мы будем работать.
Пройдя по коридору и завернув направо, я попал в настоящую творческую мастерскую. Кабинет Лоскутникова открывал мне глаза на его внутренний мир. Стены темно-зеленого цвета были пропитаны запахом английского табака, по восточной стене растянулась библиотека, состоящая из европейской литературы, в середине комнаты стоял огромный лакированный стол, рядом с ним располагалось два кресла; кожаная софа занимала западную часть кабинета, соседний деревянный шкаф был приоткрыт, в нем я заметил футляр от скрипки, а на стене висел портрет неизвестного мне генерала времен кампании 1812 года.
– Садитесь, Лев Николаевич, – сказал Лоскутников, указав на одно из обитых жаккардом кресел возле стола.
Заняв предназначенное мне место, я с любопытством осмотрел рабочий стол писателя. Здесь расположилась керосиновая лампа, чернильница, папиросница, листы бумаги и портреты двух женщин. Та, что была помоложе, имела ярко-изумрудные глаза и здоровый румянец на щеках. «Довольно мила!» – подумал я.
Не успели мы приступить к обсуждению деталей нашей работы, как в дверь постучали. Это был Никодим, он принес чай со свежеиспеченными ватрушками. Уходя, слуга не затворил дверь до конца, и через пару минут в проеме появилась дама с портрета (та, что была постарше).
– Алексей... Андреевич, – заметив меня, смущенно дополнила она имя Лоскутникова его отчеством, – в прихожей вас ожидает Евгений Андреевич по личному делу...
– А-а! Вера, познакомься с моим стенографистом – Львом Николаевичем Осапиным. Лев Николаевич, это моя жена – Вера Михайловна.
Она легким кивком поприветствовала меня и тут же скрылась, не желая более отвлекать супруга. За силуэтом Веры Михайловны промелькнул стан молодой особы.
– Одну секундочку, Лев Николаевич. Софья! – крикнул Лоскутников.
Через мгновенье в кабинет зашла стройная семнадцатилетняя девушка с вьющимися светлыми волосами.
– Будь любезна, составь компанию нашему гостю, пока я побеседую с твоим дядюшкой. Лев Николаевич, – обратился он ко мне, – вы уж простите, что мы никак не можем приступить к работе. Я вернусь, и мы обязательно продолжим.
Сказав это, Лоскутников вышел. А я остался в кабинете писателя наедине с изумрудными глазами.
III
После того как дверь затворилась, лицо Софьи покрылось тем самым румянцем, который я заметил еще при осмотре портрета девушки. Я вновь взглянул на него, чтобы убедиться, что передо мной действительно стояла она, а после перевел взгляд на натуру. «Поразительно!» – думал я.
– Так, значит, вы уже ознакомились avec le roman du père? – внезапно спросила девушка, перебирая шелковый подол зеленого цвета. (С романом отца (фр.).
– Нет-с, не совсем... – как-то растерянно ответил я.
– А хотите, я вкратце расскажу вам, о чем произведение? – промолвила Софья, и ее изумрудные глаза заблестели так, что на секунду мне показалось, будто темный кабинет Лоскутникова наполнился светом.
– Буду рад, – кивнул я.
– Папенька преследует идеи романтизма, поэтому не удивляйтесь, когда заметите за его героями столь явную отрешенность от внешнего мира. Так вот, – в спешке продолжала она, будто боясь, что дверь вот-вот раскроется и наш диалог оборвется, – главный герой – дворянин, молодой офицер. В один момент разочаровавшись в людях, он готов разорвать все связи с внешним миром, так как не находит понимания в обществе. В целом роман построен на внутренних исканиях и частых разочарованиях героя, – пролепетала Софья на одном дыхании.
– Что ж, я тоже нахожу идеи романтизма особенными. Думаю, наше сходство в литературных интересах с вашим отцом – добрый знак.
После моих слов за дверью послышались шаги. Это был Лоскутников, он вернулся, и наше времяпрепровождение с Софьей закончилось.
Уходя, девушка на прощание сказала нечто неожиданное:
– А ватрушки, Лев Николаевич, вы обязательно попробуйте, во всем Петербурге лучше не сыщете!
Дверь вновь захлопнулась. Алексей Андреевич погрузился в массивное кресло и начал знакомить меня со своим романом. Но его слова не задерживались в моей голове, все мысли были лишь о ней: крохотные завитки светлых волос, острые черты лица, здоровый румянец и ключ к ее душе – глаза, ее глаза я был не в силах забыть.
* * *
День близился к концу. Ознакомившись с концепцией романа Лоскутникова и поработав над первыми главами, я осознал, что время пролетело незаметно, пора заканчивать. По словам Алексея Андреевича, на выходе меня ожидал личный извозчик писателя. Я поспешил покинуть дом, в котором провел целый день. Никодим помог мне собраться, за что я в благодарность сунул ему четвертак.
– Ну что вы, сударь, не стоит, – сказал он совершенно спокойно, вернув мне монету.
Меня это до жути смутило, поэтому я поспешил удалиться, выразив благодарность словами.
На улице я увидел крытую бричку, в которую были запряжены две вятские лошади. Кучер сидел на козлах, напевая себе под нос:
Не для меня журчат ручьи,
Звенят алмазными струями,
Там дева с черными бровями,
Она растет не для меня.
Увидев меня, он улыбнулся и спросил:
– Куда изволите, сударь?
– До начала Горохового, пожалуйста.
К концу дня погода испортилась. Дождь не щадил город. Мощеные улицы блестели от влаги, прохожие искали место, чтобы укрыться, а деревья, словно люди, раздвигали ветки, как руки, и направляли свой взор к небу. Неужели осень все-таки победила? Я понял, что не успел вдоволь насладиться последними мгновениями лета. Моей душе необходимо было спокойствие, которое я мог обрести лишь в погожий теплый день, когда с улиц доносится щебет зябликов и в открытое окно заглядывают зеленые листья березы, лаская взгляд. В такой день можно выйти в сад, прогуляться среди деревьев и кустарников, отражающих солнечные лучи, а после сесть в тень и прочесть пару страниц немецкого романа... Тут мои мечтания внезапно прервались, так как бричка подскочила. «На кочку наехали», – подумал я.
– Приехали! – через некоторое время крикнул извозчик, и мы остановились.
Спрятав рабочие бумаги под сюртук, чтобы они не намокли, я неохотно вылез из коробочки на колесах, такой небольшой, но уютной. Подходя к парадной, я заметил, что в комнате отца свечи были погашены. В прихожей меня встретила Аксинья, она забрала мои бумаги. В ее глазах было волнение, которое меня насторожило.
– Госпожа ждет вас, – сказала она, уходя.
В гостиной я увидел мать. Она была бледна. Я понял, что напряжение в доме связано с состоянием отца.
– Теперь с кровью... – прошептала мать, не поднимая взгляда.
Я отвергал плохие мысли, поэтому, не желая вдаваться в подробности, развернулся и ушел в свою комнату. Пару дней назад врач поставил моему отцу Mycobacterium tuberculosis. Я прекрасно знал, что эта болезнь поражала многих, случаи бывали разные, но все же хотелось надеяться на лучшее.
На столе у меня был беспорядок, который остался после утренних сборов к Лоскутникову. Я сгреб все ненужные бумаги в одну стопку и зажег керосиновую лампу. Под подушкой лежал Новый Завет. В руки я брал его лишь по праздникам и в те моменты, когда нуждался в помощи, которую окружающие люди были не в силах оказать. В этот вечер я прочел Евангелие от Иоанна, положил книгу у изголовья кровати и закрыл мокрые глаза.
Было поздно. В полудреме я слышал, как Аксинья зашла, чтобы потушить лампу, как обычно, ворча себе что-то под нос, а у меня уже не осталось сил даже пошевелиться. Сон победил.
IV
Мне снилась комната, где я был один. Помещение было пропитано резким запахом ладана. Передо мной стоял стол, на котором лежал молитвослов в синем переплете. В углу, на полке, лежали женские кружевные перчатки. Я сидел на твердом стуле и не мог сдвинуться с места. Внутри была пустота, словно все мои органы незаметно и безболезненно вытащили. Под ногами валялись влажные комья земли, в них извивались грязные дождевые черви, пытаясь зарыться и спрятаться. Они не могли понять, что эта малая часть почвы не способна укрыть и оградить их от ужаса, поджидающего повсюду.
Аксинья разбудила меня в девятом часу. Я чувствовал слабость, но, несмотря на это, был вынужден отправиться на учебу. Я посчитал нужным вернуться к занятиям, на которых не был довольно продолжительный период. Где-то до середины ноября мои будние дни проходили одинаково: в первой половине я посещал университет, а во второй работал с Лоскутниковым над «Особенным» –именно так он назвал роман.
Однажды после утреннего туалета я спустился в salle à manger, как ее любил называть отец. (Обеденная комната (фр.). Родители готовились к трапезе, для них каждый прием пищи был особенным, поэтому нередко за столом они появлялись в своем лучшем виде. Со стороны это выглядело довольно нелепо, сам я никогда не надевал свой лучший фрак просто для того, чтобы отведать гатчинской форели.
Я поприветствовал родных и поинтересовался состоянием отца:
– Как ваше самочувствие, papa?
– Готов поклясться, пойду на поправку! – задорно, что меня слегка удивило, ответил он.
После недолгого молчания последовал вопрос:
– А как обстоят дела с учебой?
Я смутился, так как стал часто пропускать занятия из-за стенографической практики, а о работе в доме писателя Лоскутникова я решил пока не говорить. Но отец словно что-то почувствовал. Разочаровывать его было нельзя, поэтому мне пришлось уверить его, что все в порядке. Я уже собирался выходить, когда Аксинья передала мне конверт, на котором синими чернилами аккуратно было выведено: «С. А. Лоскутникова – Л. Н. Осапину».
– Доставили утром, сударь, – сказала она.
Мне хотелось быстрее прочесть письмо, но я решил, что сделаю это по дороге в университет. Я схватил учебные и рабочие записи, которые ждали меня на комоде в прихожей, накинул на свой бархатный жилет черный сюртук, надел боливар и побежал вверх по Гороховой. В воздухе уже чувствовалось приближение зимы. Трава и деревья были покрыты инеем, а тонкий слой льда на лужах отражал холодные солнечные лучи. Природа постепенно готовилась ко сну. Поймав извозчика, я торопливо залез в повозку и развернул письмо. Оно было на французском.
| Далее