Глава 20. ВОТ И ВСЕ
Аукцион закончился...
Разошлись счастливые, возбужденные обладатели покупок, причем жены поторапливали мужей, мечтая поскорей облачиться в обновы, разошлись также последние праздные зрители, на ходу вспоминая и сразу же перетолковывая только что увиденное. Вдоль дороги лихорадочно метался свежеиспеченный владелец дивана и кресел – он нелепо взмахивал руками, ловил машину.
А во 2-м отделении милиции насупленный и мрачный Павел Чихиривич Мартышкин давал показания.
– Так все-таки, гражданин Мартышкин, вы плевали в торты или не плевали? – в пятый раз спрашивал доброжелательный капитан, отложив протокол в сторону и внимательнейшим образом обследуя два торта, доставленных вместе с хулиганом в качестве вещественного доказательства.
– А вам какое дело!
– Так ведь придется отвечать.
– Ну и что!
– По всей строгости закона.
– А вам какое дело!...
Жизнь в городе, потревоженная аукционом, понемножку возвращалась в нормальное русло.
В пустом гулком вестибюле ДК шахты "Асинская" громко переговаривались две старухи – вахтерша и уборщица.
– Уж грязи-то натаскали... – напевно говорила вахтерша, которой эту грязь было не убирать.
– Там – что! Ты здесь, в гардеропе посмотри: аж лужи какие-то! – с ненавистью кричала, злилась уборщица. – Глянь, глянь, что творится!
– Дак ведь селедку продавали, натекло, должно быть.
– Свиньи, прости господи!
Безлюдный зал выглядел неприветливо. Духота, скопившаяся за день, все еще висела в сумрачном пространстве от потолка до пола плотной и липкой массой. Именно поэтому парень из радиорубки и не столько помогавший, сколько мешавший пьяненький Федоринов торопились скорее убрать микрофоны, смотать провода. Им тоже не терпелось на улицу, на воздух.
А в фойе отдувались Паша и Сенечка. Один комплект мягкой мебели так и не нашел покупателей и два деревообрабатывающих станка – тоже.
Всю эту "рухлядь", как окрестил ее Паша, надо было опять спускать вниз, в комнату духовых инструментов.
– Да кто ее возьмет? Кто ее возьмет? – сдавленно кричал производитель кладбищенских снимков, одновременно пятясь с диваном по лестнице. – Пусть бы торчала здесь. Я б на такое барахло и не позарился!
Слушая столь обидные речи, диван куражился как мог. Вначале он сильно толкнул Немоляева, а потом чуть не опрокинул самого фотокора.
– Зараза! – не унимался Боков.
– Правее, правее, – пыхтел Сенечка, напряженно нащупывая ногами ступени.
Комната духовых инструментов была в беспорядке загромождена пустыми ящиками из-под пива и "кувшинки". Пришлось еще и здесь для начала расчистить место. Наконец диван приткнули к стене и Паша слегка остыл:
– Самого тяжелого гада перетащили!...
И радостно пнул диван ногой.
В кабинете Непрошиной тоже кипела работа. Считали выручку. Причем считала вначале Верочка, а бухгалтер из Промстройбанка вслед за ней пересчитывала. Денег было много, целая разноцветная куча, и эта куча лежала на директорском столе. Верочка, в съехавшем к правому уху парике, сортировала: двадцатипятки к двадцатипяткам, червонцы к червонцам, трешки к трешкам. Элеонора, Капитолина, Максим Евсеич и хозяйка кабинета стояли рядом, наблюдали. И чем больше нарастал счет, тем яснее становилось: аукцион удался и оправдал надежды! Элеонора смачно и вкусно похохатывала, пошучивала. Усталости как не бывало. Хотелось замурлыкать какой-нибудь мотивчик, подмигнуть Капитолине, шлепнуть по сухонькому заду Тонкобрюхова. Вид этакой массы деньжищ странным образом возбуждал и немеркантильного Максима Евсеича. Застывшая, словно в судороге, улыбка не сходила с его лица, вследствие чего присутствующие в тысячный раз могли убедиться, что верхние зубы у редактора крепкие, а десна розовая.
Редактор закидывал:
– Начало есть. Теперь надо думать о втором аукционе.
– Нет, нет, теперь как хотите, но только без меня, – весело отбивалась Элеонора. Она сейчас была немножко актрисой, блестяще сыгравшей безумно сложную заглавную роль, – Наталья если возьмется. Довольно мне всяких сюрпризов, всяких Мартышкиных...
– Да уж – устроил так устроил.
– Псих!
– Чокнутый!
– Мартышкина не будем пускать персонально, – обещал Тонкобрюхов.
–...Сорок пять, сорок шесть, сорок семь, – шевеля губами считала Верочка, придавив к столу очередную пачку десяток. – Не мешайте! Сорок восемь, сорок девять...
У дверей на стульях томились молоденькие милиционеры. Элеонорина радость их нисколько не задевала и вообще вся эта обычная барахолка, с помпой, правда, обставленная, им уже вот как надоела. Один из стражей откровенно позевывал, другой закурил и застенчиво пускал дым в приоткрытую дверь.
Наконец с деньгами разобрались, причем, услышав конечный результат, редактор дважды нервно потирал руки, как будто кто-то собирался налить ему граммов сто пятьдесят.
И этот жест навел-таки на определенную мысль Александру Непрошину. Она выхватила из сейфа бутылку "кувшинки", которую все тотчас же и охотно распили. За успех и за удачу. Поднесли по полстакана и милиционерам, но те категорически отказались. Настроение еще больше поднялось, Элеонора похохатывала все чаще и возбужденней, а Капитолина загадочно посверкивала дивными украинскими очами. Деньги были упрятаны в мешок и под охраной живо вскочивших сотрудников унесены в банк до понедельника. Еще минут двадцать заняли другие формальности. Так, подсчитали нераспроданные входные билеты, путем несложного вычитания определили сколько продали и сравнили с кассовой выручкой. Здесь, к счастью, все сошлось с первого раза. Протоколы, информационные карточки и прочую документацию спрятали в папки, чтобы затем уж окончательно оформить надлежащим образом.
Вот и аукционная комиссия, и рабочая группа завершили все необходимое и разошлись. Гулко простучали по ступенькам шаги редактора, последний раз прокатился мимо белых и голубых флажков сочный смех Элеоноры, и ДК шахты "Асинская" погрузился в молчание.
Капитолина, судя по всему, не торопилась. В числе последних вышла она из ДК и, посмотрев на часы и на вечернее белесое небо, задержалась на крыльце. Когда из умолкшего здания вынырнул кругом виноватый Сенечка и, отведя глаза, боком-боком попытался проскользнуть мимо, она окликнула его:
– Семен! Сеня...
– Д-да...
– Ты не мог бы проводить меня?
Немоляев оторопел. Вот это предложеньице! Она что – издевается? Ведь позавчера вечером, когда он мокрый и грязный, облапошенный, как дурак, со всех сторон авантюристом-пьяницей, вымямливал из себя осатаневшему Тонкобрюхову жалкие оправдания, когда даже Мудрый – и он там был! – высунувшись из окна, окатил его холодным взглядом – она ни разу не посмотрела в его сторону. А теперь?... Нет, вроде, не издевается.
– Отчего же... Конечно.
– Тогда пошли?
Много, очень много пережил Семен Петрович Немоляев с того момента, когда дружески сопровождаемый редактором приволок безголовую Колхозницу обратно в Дом Советов. Был первый час ночи. Лошадь долго барабанил в дверь – сторож не торопился подойти, а когда подошел – не хотел открывать. Еле-еле редактор уговорил. Оглядывая собственный кабинет как место преступления Максим Евсеич распалялся: "Я думал, у нас один балбес со способностями. А оказывается есть и другой, еще хлеще!" Немоляев героически молчал, компаньона своего так и не выдал. А позже, в постели, да и весь вчерашний день Семен Петрович предавался беспощадному самобичеванию. Да, он знал, что смешон в глазах не только Эдика, но и редактора, и Пальмы, да и всех, всех, включая собственную жену. Он не противился – ваше право думать обо мне как угодно, главное: не мешайте, я-то вам не мешаю. Этот дурацкий случай с гипсовой куклой только показал, как зыбко установленное им равновесие с теми, кто окружает его, достаточно одного толчка, одного неверного шага, чтобы они, как по команде, окрысились и жестоко посмеялись над ним. А, значит, дальше жить так, как жил он – невозможно, все свои мысли, все чувства надо одевать в непроницаемую глухую броню. Да, именно в броню, все больше стервенея думал Сенечка. Он крепко обжегся и теперь был полон твердых намерений поставить себя по-другому. Вы хотите получить похожего на вас? Вы его получите!
Однако в эти его намерения никак не входило дальнейшее общение с Капитолиной. И вот – на тебе...
Сенечкина душа, натянутая в течение нескольких часов до звонкого звона и только-только начавшая понемногу радостно ослабевать, немедля полетела в беспросветную пучину и хаос. Стало опять до боли неловко и стыдно за тот поганый вечер, и уши загорели жарким огнем – "господи, только бы не заметила!" И снова как там, в фойе, захотелось повернуться и немедленно со всех ног удрать. Но – поздно, малодушное слово слетело с губ и теперь оставалось только ввериться обстоятельствам.
Капитолина, не замечая или делая вид, что не замечая его состояния, взяла под руку незадачливого похитителя скульптур, и они, не торопясь, двинулись по остывающему асфальту.
– Хороший вечер...
– Да, – скрипучим до отвратности голосом отозвался кавалер. Он абсолютно не знал о чем говорить. Все мысли панически разбежались.
– Тебе понравился аукцион?
– Да, – сказал Сенечка и поперхнулся воздухом, и закашлялся, и разозлился на себя. – Нет, не понравился.
Капитолина вскинула брови.
– Не понравился, – упрямо повторил Немоляев. – Эти дешевые замашки... Парень, который последний торт купил... Лицо самодовольное, неприятное. Того и гляди лопнет от гордости. Ну – есть деньги, а чем гордиться? Да и остальные не лучше...
Капитолина качнула головой.
– Ты, по-моему, несправедлив.
– Почему несправедлив? – Сенечка от робости и отчаянья внезапно обрел уверенность и начал горячиться. – Ты думаешь та, которая рубашки взяла, мужу их подарит? Да она завтра же на базаре будет стоять и торговать ими. Себе не в убыток, конечно. Да. И попробуй скажи, что я не прав. Рад бы думать иначе, но, знаешь, поступки людей до того предсказуемы, что не оставляют никаких иллюзий.
Ему самому понравилось, как он сказал. Словно тот, новый закрытый наглухо Немоляев, которого он желал теперь видеть в себе, подал голос.
Капитолина засмеялась.
– Вот ты, оказывается, какой бываешь... Не ожидала.
– Какой, какой... Обыкновенный. Только мне, прямо скажу, не нравится такая спесь, когда ее напоказ, перед всеми.
– Люди ж не виноваты... Они хотят веселиться, хотят тратить деньги и делают это как умеют.
Теперь настал черед удивляться Сенечке. Кто это говорит? Капитолина? Женщина, у которой одна цель – построить асинцев в колонны и погнать на мичуринские участки? Чудеса-а!...
– Ты устал сегодня?
– Я? Нет.
– Там было жарко.
– Нет, ничего, терпимо.
– У тебя плечо накалилось, как печка.
– Разве? – Сенечка опять смутился.
– Правда. А мне аукцион понравился. Все понравилось. Поросята чудесные. Догадались же банты повязать!... Жалко, что картины остались непроданы.
– Жалко.
– Я, честно признаться, ничего в них не понимаю, но одну или две купила бы. Для настроения и как память. Или даже нет – я лучше бы взяла Обнаженную Колхозницу, – Капитолина тихо засмеялась. – Хорош же ты был позавчера с этим своим подарком. Мокрый весь, мужественный. Я как взглянула на тебя, так и опешила – то ли злиться, то ли хохотать. Мне еще никто скульптур не дарил. Тем более – ворованных. Ты первый.
– Хм...– растерянно сказал Сенечка, потрясенный неожиданным признанием.
– Нет, как тебе это вообще взбрело в голову? А? – Капитолина опять засмеялась. – Ты, оказывается, по лестнице влез в редакторский кабинет! Мне Тонкобрюхов вчера рассказывал. Я его специально на свой этаж затащила. Все выпытала. Ох и злой он на тебя!
– Еще бы...
– Голову бы ему, говорит, оторвать вместе с этой Колхозницей. У меня аж сердце замирало. Ты не поверишь – я когда вечером легла спать, никак заснуть не могла, все думала. Знаешь о чем?
– ?…
– Я представляла. Льет дождь. Лестница скользкая. Вот ты пробираешься к окну, открываешь его и – прямо внутрь. Находишь Колхозницу, прячешь в мешок и ловко спускаешься вниз. Сколько риска! Господи, я и не подозревала, что так бывает! Ведь могли заметить, погнаться. Я б ничего не пожалела, чтоб увидеть это своими глазами!...
Тут Сенечка вспомнил Эдика и мысленно послал ему проклятие такой огромной силы, что оно, метнувшись по городу, через секунду-другую достигло адресата.
Эдик в данный момент находился в постели у Марины. Прижавшись к плечу, нежная девушка осторожно поглаживала лоб и брови истомленного журналиста. Вдруг неприятная судорога пробежала по лицу Эдика и почувствовал он себя скверно.
– Ты чего? – встревожилась верная подруга.
– Так что-то... Черт! Совсем заработался.
– Бедненький ты мой...
...Капитолина и Сенечка миновали мостик. Здесь навстречу им попались двое радостно-оживленных приятелей. Фигура одного из них, в безобразной широкой кепке, с мутным глазом, выглядывавшим из-под козырька, показалась Сенечке подозрительно знакомой. Приятелей подгоняло нетерпение: в карманах у них торчали бутылки с "кувшинкой".
Когда встречные миновали их, Сенечка вспомнил:
– А что же разбитое стекло? Дыра так и осталась?
– Что стекло, стекло – мелочь. Я утром другое вставила. Вот яблоки... Новый сорт, мечтала узнать: успели бы до зимы созреть или нет?
– Это вышло не нарочно.
– Я понимаю. Не окажись яблок – ты бы кирпичом запустил. Ведь так?
Сенечка задохнулся. До сих пор он твердо полагал, что любовь и нежность неразделимы. А эта женщина признавала за ним право на грубость! Потрясающе! Ей ни яблок новых, ни окна не жалко!
–...Хотя, может, всему свое время? Не получилось в этом году, получится в следующем. Мне слишком многое удается, а это тоже, наверно, плохо.
Ни с кем, никогда Семен Петрович Немоляев не ощущал себя таким сильным и решительным, как сейчас с этой робкой и застенчивой женщиной, распугавшей всю редакцию.
Возле калитки Капитолина остановилась.
– Вот я и дома...
Тотчас из глубины двора вылетел беспородный радостно-придурковатый пес и, счастливо лая, бросился навстречу.
– Это что за чудо? – воззрился Сенечка.
– Я сторожа вчера завела. Что – разве плох?
– Это специально? – замявшись, спросил провожатый. – Чтобы дом охранять?
– Нет, – Капитолина усмехнулась, – какой из него охранник – он всякого рад пропустить... Ну хватит, хватит, кому говорю. Не лезь, неугомонный какой. Беги, проголодался поди – сейчас накормлю...
И пес – экий сообразительный! – действительно побежал к дому, оглядываясь и виляя кривым хвостом. На крыльце он улегся, не спуская с хозяйки ликующих глаз.
– Все веселей – живая душа рядом, – словно оправдываясь сказала Капитолина. – Пусть живет... И вообще... Знаешь, у меня сейчас такое чувство, как на вокзале, когда уезжаешь далеко-далеко. И грустно, и плакать хочется, и радостно.
Она взволновалась, лицо порозовело.
– Да, я понимаю.
– Нет, ты не понимаешь. Ты умный, хороший, честный, но этого ты понять не можешь.
– Почему?
– Нет, поверь мне, ты не понимаешь.
– Хорошо, не понимаю.
– Ну вот, ну вот! Мне ведь тридцать уже... Все как-то бестолково. Нагромождено, налеплено. Колотимся друг о друга, только больно делаем. Не так надо, не так...– она беспомощно оглянулась. – Ставни еще не крашены, до холодов успеть бы... Господи, о чем это я? Давай помолчим.
– Давай.
Помолчали. Сенечкина неловкость – не верится, что и была – давно пропала. Тихий вечер дышал спокойно и ровно. Его бесшумные волны накатывали на город. В белом небе висела добродушная звезда. В палисаднике старая яблоня держала на ветвях крупные ранетки. Среди листьев нельзя было обнаружить единственную ветку, на которой недавно доспевали три яблока-скрыжапеля. И мысли появились совершенно новые. "А ведь все было правильно, – изумляясь, что так долго не понимал очевидного, внезапно сообразил кавалер, – и сессия, и аукцион, и Эдька-подлец, и Колхозница... До чего вкусна жизнь! Не верится даже, до чего же она вкусна! Пусть я совершил и совершаю много промашек и надо мной все смеются и чуть ли не дразнят, но разве мои промашки не стали подступами к каким-то новым пока неизведанным радостям? Вот именно!! И все наши глупости, нелепости, несчастья, наше убогое и жалкое существование – это ж ведь только разновидности большого и сложного счастья! Хотя б и позавчерашний вечер: кого-то судьба испытывает страданием, меня же – Обнаженной Колхозницей. Ну и что? Всякому – свое. А я-то... Обозлился, решил отгородиться броней.
Псих, форменный псих!"
Ему внезапно представился уютный домашний вечер. Сверху стекает приглушенный люстрой мягкий свет. Он сидит на диване с книгой. Ноги утопают в пушистых шлепанцах. Душе легко и покойно. И подходит Она. Опускается на корточки и кладёт сцепленные руки ему на колени. И, глядя на него снизу преданными глазами негромко спрашивает: "Тебе хорошо?" И эта "Она" – совсем не его нынешняя жена.
И еще одно пришло ему в голову: "В моих-то рассказиках все только и делают, что говорят и думают друг о друге. А я вот думаю о чем-то постороннем и – ничего. А то, что я мараю на бумаге, есть самый настоящий бред и чушь собачья. Эдька прав – кому это нужно..." И странно – не было ни досады, ни горечи по поводу "бреда и чуши собачьей."
Однако Капитолина – откуда в ней столько тонкости? – вероятно, тоже что-то уловила.
– Знаешь, – вдруг сказала она и положила руку Сенечке на плечо, – ты пиши свои рассказы. Пиши. В них светлого много. А иначе мы совсем озвереем. Спасибо тебе за все.
– За что?
– Ни за что. Просто спасибо. Иди. Видишь – меня ждут.
И она открыла калитку и, не оглядываясь, заторопилась к дому. И пес вскочил и так радостно замахал нелепым хвостом, что, казалось, еще чуть-чуть и тот отвалится...
Аукцион закончился...
Разошлись счастливые, возбужденные обладатели покупок, причем жены поторапливали мужей, мечтая поскорей облачиться в обновы, разошлись также последние праздные зрители, на ходу вспоминая и сразу же перетолковывая только что увиденное. Вдоль дороги лихорадочно метался свежеиспеченный владелец дивана и кресел – он нелепо взмахивал руками, ловил машину.
А во 2-м отделении милиции насупленный и мрачный Павел Чихиривич Мартышкин давал показания.
– Так все-таки, гражданин Мартышкин, вы плевали в торты или не плевали? – в пятый раз спрашивал доброжелательный капитан, отложив протокол в сторону и внимательнейшим образом обследуя два торта, доставленных вместе с хулиганом в качестве вещественного доказательства.
– А вам какое дело!
– Так ведь придется отвечать.
– Ну и что!
– По всей строгости закона.
– А вам какое дело!...
Жизнь в городе, потревоженная аукционом, понемножку возвращалась в нормальное русло.
В пустом гулком вестибюле ДК шахты "Асинская" громко переговаривались две старухи – вахтерша и уборщица.
– Уж грязи-то натаскали... – напевно говорила вахтерша, которой эту грязь было не убирать.
– Там – что! Ты здесь, в гардеропе посмотри: аж лужи какие-то! – с ненавистью кричала, злилась уборщица. – Глянь, глянь, что творится!
– Дак ведь селедку продавали, натекло, должно быть.
– Свиньи, прости господи!
Безлюдный зал выглядел неприветливо. Духота, скопившаяся за день, все еще висела в сумрачном пространстве от потолка до пола плотной и липкой массой. Именно поэтому парень из радиорубки и не столько помогавший, сколько мешавший пьяненький Федоринов торопились скорее убрать микрофоны, смотать провода. Им тоже не терпелось на улицу, на воздух.
А в фойе отдувались Паша и Сенечка. Один комплект мягкой мебели так и не нашел покупателей и два деревообрабатывающих станка – тоже.
Всю эту "рухлядь", как окрестил ее Паша, надо было опять спускать вниз, в комнату духовых инструментов.
– Да кто ее возьмет? Кто ее возьмет? – сдавленно кричал производитель кладбищенских снимков, одновременно пятясь с диваном по лестнице. – Пусть бы торчала здесь. Я б на такое барахло и не позарился!
Слушая столь обидные речи, диван куражился как мог. Вначале он сильно толкнул Немоляева, а потом чуть не опрокинул самого фотокора.
– Зараза! – не унимался Боков.
– Правее, правее, – пыхтел Сенечка, напряженно нащупывая ногами ступени.
Комната духовых инструментов была в беспорядке загромождена пустыми ящиками из-под пива и "кувшинки". Пришлось еще и здесь для начала расчистить место. Наконец диван приткнули к стене и Паша слегка остыл:
– Самого тяжелого гада перетащили!...
И радостно пнул диван ногой.
В кабинете Непрошиной тоже кипела работа. Считали выручку. Причем считала вначале Верочка, а бухгалтер из Промстройбанка вслед за ней пересчитывала. Денег было много, целая разноцветная куча, и эта куча лежала на директорском столе. Верочка, в съехавшем к правому уху парике, сортировала: двадцатипятки к двадцатипяткам, червонцы к червонцам, трешки к трешкам. Элеонора, Капитолина, Максим Евсеич и хозяйка кабинета стояли рядом, наблюдали. И чем больше нарастал счет, тем яснее становилось: аукцион удался и оправдал надежды! Элеонора смачно и вкусно похохатывала, пошучивала. Усталости как не бывало. Хотелось замурлыкать какой-нибудь мотивчик, подмигнуть Капитолине, шлепнуть по сухонькому заду Тонкобрюхова. Вид этакой массы деньжищ странным образом возбуждал и немеркантильного Максима Евсеича. Застывшая, словно в судороге, улыбка не сходила с его лица, вследствие чего присутствующие в тысячный раз могли убедиться, что верхние зубы у редактора крепкие, а десна розовая.
Редактор закидывал:
– Начало есть. Теперь надо думать о втором аукционе.
– Нет, нет, теперь как хотите, но только без меня, – весело отбивалась Элеонора. Она сейчас была немножко актрисой, блестяще сыгравшей безумно сложную заглавную роль, – Наталья если возьмется. Довольно мне всяких сюрпризов, всяких Мартышкиных...
– Да уж – устроил так устроил.
– Псих!
– Чокнутый!
– Мартышкина не будем пускать персонально, – обещал Тонкобрюхов.
–...Сорок пять, сорок шесть, сорок семь, – шевеля губами считала Верочка, придавив к столу очередную пачку десяток. – Не мешайте! Сорок восемь, сорок девять...
У дверей на стульях томились молоденькие милиционеры. Элеонорина радость их нисколько не задевала и вообще вся эта обычная барахолка, с помпой, правда, обставленная, им уже вот как надоела. Один из стражей откровенно позевывал, другой закурил и застенчиво пускал дым в приоткрытую дверь.
Наконец с деньгами разобрались, причем, услышав конечный результат, редактор дважды нервно потирал руки, как будто кто-то собирался налить ему граммов сто пятьдесят.
И этот жест навел-таки на определенную мысль Александру Непрошину. Она выхватила из сейфа бутылку "кувшинки", которую все тотчас же и охотно распили. За успех и за удачу. Поднесли по полстакана и милиционерам, но те категорически отказались. Настроение еще больше поднялось, Элеонора похохатывала все чаще и возбужденней, а Капитолина загадочно посверкивала дивными украинскими очами. Деньги были упрятаны в мешок и под охраной живо вскочивших сотрудников унесены в банк до понедельника. Еще минут двадцать заняли другие формальности. Так, подсчитали нераспроданные входные билеты, путем несложного вычитания определили сколько продали и сравнили с кассовой выручкой. Здесь, к счастью, все сошлось с первого раза. Протоколы, информационные карточки и прочую документацию спрятали в папки, чтобы затем уж окончательно оформить надлежащим образом.
Вот и аукционная комиссия, и рабочая группа завершили все необходимое и разошлись. Гулко простучали по ступенькам шаги редактора, последний раз прокатился мимо белых и голубых флажков сочный смех Элеоноры, и ДК шахты "Асинская" погрузился в молчание.
Капитолина, судя по всему, не торопилась. В числе последних вышла она из ДК и, посмотрев на часы и на вечернее белесое небо, задержалась на крыльце. Когда из умолкшего здания вынырнул кругом виноватый Сенечка и, отведя глаза, боком-боком попытался проскользнуть мимо, она окликнула его:
– Семен! Сеня...
– Д-да...
– Ты не мог бы проводить меня?
Немоляев оторопел. Вот это предложеньице! Она что – издевается? Ведь позавчера вечером, когда он мокрый и грязный, облапошенный, как дурак, со всех сторон авантюристом-пьяницей, вымямливал из себя осатаневшему Тонкобрюхову жалкие оправдания, когда даже Мудрый – и он там был! – высунувшись из окна, окатил его холодным взглядом – она ни разу не посмотрела в его сторону. А теперь?... Нет, вроде, не издевается.
– Отчего же... Конечно.
– Тогда пошли?
Много, очень много пережил Семен Петрович Немоляев с того момента, когда дружески сопровождаемый редактором приволок безголовую Колхозницу обратно в Дом Советов. Был первый час ночи. Лошадь долго барабанил в дверь – сторож не торопился подойти, а когда подошел – не хотел открывать. Еле-еле редактор уговорил. Оглядывая собственный кабинет как место преступления Максим Евсеич распалялся: "Я думал, у нас один балбес со способностями. А оказывается есть и другой, еще хлеще!" Немоляев героически молчал, компаньона своего так и не выдал. А позже, в постели, да и весь вчерашний день Семен Петрович предавался беспощадному самобичеванию. Да, он знал, что смешон в глазах не только Эдика, но и редактора, и Пальмы, да и всех, всех, включая собственную жену. Он не противился – ваше право думать обо мне как угодно, главное: не мешайте, я-то вам не мешаю. Этот дурацкий случай с гипсовой куклой только показал, как зыбко установленное им равновесие с теми, кто окружает его, достаточно одного толчка, одного неверного шага, чтобы они, как по команде, окрысились и жестоко посмеялись над ним. А, значит, дальше жить так, как жил он – невозможно, все свои мысли, все чувства надо одевать в непроницаемую глухую броню. Да, именно в броню, все больше стервенея думал Сенечка. Он крепко обжегся и теперь был полон твердых намерений поставить себя по-другому. Вы хотите получить похожего на вас? Вы его получите!
Однако в эти его намерения никак не входило дальнейшее общение с Капитолиной. И вот – на тебе...
Сенечкина душа, натянутая в течение нескольких часов до звонкого звона и только-только начавшая понемногу радостно ослабевать, немедля полетела в беспросветную пучину и хаос. Стало опять до боли неловко и стыдно за тот поганый вечер, и уши загорели жарким огнем – "господи, только бы не заметила!" И снова как там, в фойе, захотелось повернуться и немедленно со всех ног удрать. Но – поздно, малодушное слово слетело с губ и теперь оставалось только ввериться обстоятельствам.
Капитолина, не замечая или делая вид, что не замечая его состояния, взяла под руку незадачливого похитителя скульптур, и они, не торопясь, двинулись по остывающему асфальту.
– Хороший вечер...
– Да, – скрипучим до отвратности голосом отозвался кавалер. Он абсолютно не знал о чем говорить. Все мысли панически разбежались.
– Тебе понравился аукцион?
– Да, – сказал Сенечка и поперхнулся воздухом, и закашлялся, и разозлился на себя. – Нет, не понравился.
Капитолина вскинула брови.
– Не понравился, – упрямо повторил Немоляев. – Эти дешевые замашки... Парень, который последний торт купил... Лицо самодовольное, неприятное. Того и гляди лопнет от гордости. Ну – есть деньги, а чем гордиться? Да и остальные не лучше...
Капитолина качнула головой.
– Ты, по-моему, несправедлив.
– Почему несправедлив? – Сенечка от робости и отчаянья внезапно обрел уверенность и начал горячиться. – Ты думаешь та, которая рубашки взяла, мужу их подарит? Да она завтра же на базаре будет стоять и торговать ими. Себе не в убыток, конечно. Да. И попробуй скажи, что я не прав. Рад бы думать иначе, но, знаешь, поступки людей до того предсказуемы, что не оставляют никаких иллюзий.
Ему самому понравилось, как он сказал. Словно тот, новый закрытый наглухо Немоляев, которого он желал теперь видеть в себе, подал голос.
Капитолина засмеялась.
– Вот ты, оказывается, какой бываешь... Не ожидала.
– Какой, какой... Обыкновенный. Только мне, прямо скажу, не нравится такая спесь, когда ее напоказ, перед всеми.
– Люди ж не виноваты... Они хотят веселиться, хотят тратить деньги и делают это как умеют.
Теперь настал черед удивляться Сенечке. Кто это говорит? Капитолина? Женщина, у которой одна цель – построить асинцев в колонны и погнать на мичуринские участки? Чудеса-а!...
– Ты устал сегодня?
– Я? Нет.
– Там было жарко.
– Нет, ничего, терпимо.
– У тебя плечо накалилось, как печка.
– Разве? – Сенечка опять смутился.
– Правда. А мне аукцион понравился. Все понравилось. Поросята чудесные. Догадались же банты повязать!... Жалко, что картины остались непроданы.
– Жалко.
– Я, честно признаться, ничего в них не понимаю, но одну или две купила бы. Для настроения и как память. Или даже нет – я лучше бы взяла Обнаженную Колхозницу, – Капитолина тихо засмеялась. – Хорош же ты был позавчера с этим своим подарком. Мокрый весь, мужественный. Я как взглянула на тебя, так и опешила – то ли злиться, то ли хохотать. Мне еще никто скульптур не дарил. Тем более – ворованных. Ты первый.
– Хм...– растерянно сказал Сенечка, потрясенный неожиданным признанием.
– Нет, как тебе это вообще взбрело в голову? А? – Капитолина опять засмеялась. – Ты, оказывается, по лестнице влез в редакторский кабинет! Мне Тонкобрюхов вчера рассказывал. Я его специально на свой этаж затащила. Все выпытала. Ох и злой он на тебя!
– Еще бы...
– Голову бы ему, говорит, оторвать вместе с этой Колхозницей. У меня аж сердце замирало. Ты не поверишь – я когда вечером легла спать, никак заснуть не могла, все думала. Знаешь о чем?
– ?…
– Я представляла. Льет дождь. Лестница скользкая. Вот ты пробираешься к окну, открываешь его и – прямо внутрь. Находишь Колхозницу, прячешь в мешок и ловко спускаешься вниз. Сколько риска! Господи, я и не подозревала, что так бывает! Ведь могли заметить, погнаться. Я б ничего не пожалела, чтоб увидеть это своими глазами!...
Тут Сенечка вспомнил Эдика и мысленно послал ему проклятие такой огромной силы, что оно, метнувшись по городу, через секунду-другую достигло адресата.
Эдик в данный момент находился в постели у Марины. Прижавшись к плечу, нежная девушка осторожно поглаживала лоб и брови истомленного журналиста. Вдруг неприятная судорога пробежала по лицу Эдика и почувствовал он себя скверно.
– Ты чего? – встревожилась верная подруга.
– Так что-то... Черт! Совсем заработался.
– Бедненький ты мой...
...Капитолина и Сенечка миновали мостик. Здесь навстречу им попались двое радостно-оживленных приятелей. Фигура одного из них, в безобразной широкой кепке, с мутным глазом, выглядывавшим из-под козырька, показалась Сенечке подозрительно знакомой. Приятелей подгоняло нетерпение: в карманах у них торчали бутылки с "кувшинкой".
Когда встречные миновали их, Сенечка вспомнил:
– А что же разбитое стекло? Дыра так и осталась?
– Что стекло, стекло – мелочь. Я утром другое вставила. Вот яблоки... Новый сорт, мечтала узнать: успели бы до зимы созреть или нет?
– Это вышло не нарочно.
– Я понимаю. Не окажись яблок – ты бы кирпичом запустил. Ведь так?
Сенечка задохнулся. До сих пор он твердо полагал, что любовь и нежность неразделимы. А эта женщина признавала за ним право на грубость! Потрясающе! Ей ни яблок новых, ни окна не жалко!
–...Хотя, может, всему свое время? Не получилось в этом году, получится в следующем. Мне слишком многое удается, а это тоже, наверно, плохо.
Ни с кем, никогда Семен Петрович Немоляев не ощущал себя таким сильным и решительным, как сейчас с этой робкой и застенчивой женщиной, распугавшей всю редакцию.
Возле калитки Капитолина остановилась.
– Вот я и дома...
Тотчас из глубины двора вылетел беспородный радостно-придурковатый пес и, счастливо лая, бросился навстречу.
– Это что за чудо? – воззрился Сенечка.
– Я сторожа вчера завела. Что – разве плох?
– Это специально? – замявшись, спросил провожатый. – Чтобы дом охранять?
– Нет, – Капитолина усмехнулась, – какой из него охранник – он всякого рад пропустить... Ну хватит, хватит, кому говорю. Не лезь, неугомонный какой. Беги, проголодался поди – сейчас накормлю...
И пес – экий сообразительный! – действительно побежал к дому, оглядываясь и виляя кривым хвостом. На крыльце он улегся, не спуская с хозяйки ликующих глаз.
– Все веселей – живая душа рядом, – словно оправдываясь сказала Капитолина. – Пусть живет... И вообще... Знаешь, у меня сейчас такое чувство, как на вокзале, когда уезжаешь далеко-далеко. И грустно, и плакать хочется, и радостно.
Она взволновалась, лицо порозовело.
– Да, я понимаю.
– Нет, ты не понимаешь. Ты умный, хороший, честный, но этого ты понять не можешь.
– Почему?
– Нет, поверь мне, ты не понимаешь.
– Хорошо, не понимаю.
– Ну вот, ну вот! Мне ведь тридцать уже... Все как-то бестолково. Нагромождено, налеплено. Колотимся друг о друга, только больно делаем. Не так надо, не так...– она беспомощно оглянулась. – Ставни еще не крашены, до холодов успеть бы... Господи, о чем это я? Давай помолчим.
– Давай.
Помолчали. Сенечкина неловкость – не верится, что и была – давно пропала. Тихий вечер дышал спокойно и ровно. Его бесшумные волны накатывали на город. В белом небе висела добродушная звезда. В палисаднике старая яблоня держала на ветвях крупные ранетки. Среди листьев нельзя было обнаружить единственную ветку, на которой недавно доспевали три яблока-скрыжапеля. И мысли появились совершенно новые. "А ведь все было правильно, – изумляясь, что так долго не понимал очевидного, внезапно сообразил кавалер, – и сессия, и аукцион, и Эдька-подлец, и Колхозница... До чего вкусна жизнь! Не верится даже, до чего же она вкусна! Пусть я совершил и совершаю много промашек и надо мной все смеются и чуть ли не дразнят, но разве мои промашки не стали подступами к каким-то новым пока неизведанным радостям? Вот именно!! И все наши глупости, нелепости, несчастья, наше убогое и жалкое существование – это ж ведь только разновидности большого и сложного счастья! Хотя б и позавчерашний вечер: кого-то судьба испытывает страданием, меня же – Обнаженной Колхозницей. Ну и что? Всякому – свое. А я-то... Обозлился, решил отгородиться броней.
Псих, форменный псих!"
Ему внезапно представился уютный домашний вечер. Сверху стекает приглушенный люстрой мягкий свет. Он сидит на диване с книгой. Ноги утопают в пушистых шлепанцах. Душе легко и покойно. И подходит Она. Опускается на корточки и кладёт сцепленные руки ему на колени. И, глядя на него снизу преданными глазами негромко спрашивает: "Тебе хорошо?" И эта "Она" – совсем не его нынешняя жена.
И еще одно пришло ему в голову: "В моих-то рассказиках все только и делают, что говорят и думают друг о друге. А я вот думаю о чем-то постороннем и – ничего. А то, что я мараю на бумаге, есть самый настоящий бред и чушь собачья. Эдька прав – кому это нужно..." И странно – не было ни досады, ни горечи по поводу "бреда и чуши собачьей."
Однако Капитолина – откуда в ней столько тонкости? – вероятно, тоже что-то уловила.
– Знаешь, – вдруг сказала она и положила руку Сенечке на плечо, – ты пиши свои рассказы. Пиши. В них светлого много. А иначе мы совсем озвереем. Спасибо тебе за все.
– За что?
– Ни за что. Просто спасибо. Иди. Видишь – меня ждут.
И она открыла калитку и, не оглядываясь, заторопилась к дому. И пес вскочил и так радостно замахал нелепым хвостом, что, казалось, еще чуть-чуть и тот отвалится...