Je suis pressé de vous inviter à notre fête à la maison, qui aura lieu samedi à six heures. Papa invitera ses semblables par lettre, et puisque vous êtes également friands du concept de romantisme, je pense que vous serez extrêmement intéressant. Faites-moi une faveur, n’abandonnez pas, parce que, je suis plus que sûre, vous n’avez jamais essayé les gâteaux au fromage. Vous aurez une autre chance!
Votre Sophie».
(Уважаемый Лев Николаевич! Cпешу пригласить Вас на наше домашнее застолье, которое пройдет в субботу в шесть часов вечера. Papa пригласит своих единомышленников по письму, а так как Вы тоже увлекаетесь концепцией романтизма, думаю, Вам будет предельно интересно. Окажите мне услугу, не отказывайтесь, ведь, я более чем уверена, Вы так и не попробовали ватрушки. У вас будет еще один шанс! Ваша Софья. - фр.)
Во время моих посещений дома Лоскутникова с Софьей мы встречались лишь взглядами, и каждый раз мое дыхание учащалось, а сердце билось быстрее. Получив от нее письмо, я нисколько не удивился: что-то внутри меня давно ждало этого момента. Теперь мысли были лишь о предстоящем событии. Вернувшись домой после учебы, я приказал Аксинье накрахмалить парадное белье и подготовить мой лучший фрак к субботнему вечеру. В углу, опираясь на книжный шкаф, стояла трость из итальянского дерева, окрашенная в черный цвет. Ее мне подарила тетка на восемнадцатилетие. «Непременно возьму», – подумал я, осмотрев подарок. Этажом ниже отец сиплым голосом читал «Римские элегии», а мать тихонько всхлипывала, не желая тревожить меня.
V
Погода в ноябре чаще всего неустойчива, особенно под конец месяца, ведь на смену осени приходит новое время года со своими правилами. Метель – частая гостья Петербурга в это время. Она заглядывает в город холодными вечерами, когда мелкий моросящий дождик превращается в снежную крупу. Барышни достают из шелковых футляров бархатные салопы с меховыми отложными воротниками, считая приближение зимы отличным шансом покрасоваться в обществе. Мужчины тщательно подбирают пелерину из того же материала, что и фрак, или же делают выбор в пользу пальто на скрытой застежке с отворотами.
Я ехал в бричке на светский прием Лоскутникова и представлял, как там все может пройти. На подобных вечерах я бывал лишь дважды, и в основном они состояли из одних и тех же занятий: прием пищи, курение табака в больших количествах, игра в штос и, конечно, танцы.
Извозчик остановил лошадь, я повернул голову направо и увидел розу со сломанным шипом, которая плавала в лунном свете. Я заплатил четвертак и направился к парадной.
Здесь, как я и ожидал, меня встретил Никодим и помог снять пальто. У входа находилось зеркало, я взглянул на свое отражение, поправил завитую прядь, выскочившую из массы черных, уложенных помадой волос, и отряхнул фрак. В конце коридора я разглядел женский силуэт, это была Вера Михайловна. Она умиротворенно плыла мне навстречу; видно, подобные мероприятия доставляли ей настоящее удовольствие. Ее пурпурное платье покрывали узоры, вышитые серебром, талия была утянута корсетом, а тонкие морщинки возле глаз выделялись как-то по-особенному. Когда Вера Михайловна приблизилась ко мне, я почувствовал резкий запах духов Альфонсо Ралле, предназначенных для морозной погоды. Мне нравилось улавливать хрустальные нотки аромата «Парфюм де фурор» на улице среди прохожих дам, но в помещении этот запах показался мне неприятным.
– Bonsoir, Monsieur Léo! Entrez dans le salon, – сказала Вера Михайловна и протянула мне флюте с «Родерер Силлер». (Добрый вечер, господин Лев Николаевич! Проходите в гостиную (фр.)
В гостиной расположился струнный квартет. Музыканты играли арию из сюиты Баха d-dur, написанной для двух скрипок, альта и баса континуо. В детстве я получил хорошее музыкальное образование по классу фортепиано; моя гувернантка была немкой, она-то и познакомила меня с творчеством этого композитора. Анна часто исполняла арию для альта из оратории «Страсти по Иоанну». Я до сих пор вспоминаю ее бархатный голос, который мог заворожить любого.
В квартире Лоскутникова было достаточно места, для того чтобы устроить настоящий светский прием. Меня окружали совершенно незнакомые люди, похожие друг на друга. Я подслушивал их разговоры, расхаживая по гостиной с важным видом, и пытался понять род деятельности каждого. Внезапно послышался легкий звон. Это Вера Михайловна стучала серебряной ложечкой для икры по наполовину пустому фужеру.
– Mesdames et messieurs, merci de nous honorer de votre présence. S’il vous plaît bienvenue! Hôte de la soirée accompagné de sa fille Sophie! (Дамы и господа, спасибо, что оказали нам честь своим присутствием. Встречайте! Хозяин вечера в сопровождении своей дочери Софьи (фр.)
Она изъяснялась так громко, что мужчина, стоявший рядом со мной, невольно стал жмуриться. Тут же гости перевели взгляд на лестницу, по которой спускался Лоскутников и вел под руку дочь. Со всех сторон раздались возгласы восхищения. Однако я заметил, как некоторые дамы в кринолине осматривали Софью Алексеевну с каким-то недовольством. Алексей Андреевич был одет в элегантный фрак, сшитый из черного крепа, с привлекающими к себе внимание матовыми лацканами. Басонные пуговицы имели резные узоры, что показалось мне несколько излишним. Как только я взглянул на Софью, тут же понял, почему женская часть общества смутилась при ее появлении. Она была прекрасна. светлое барежевое платье на античный манер подчеркивало тонкую талию под грудью. На руках у нее были белоснежные кружевные перчатки, придающие этой части тела особо изящную форму. Волосы девушки были собраны в причудливый пучок, и лишь небольшие локоны завиты у висков.
– Добрый вечер, Лев Николаевич, очень рад-с, что вы пришли, не терпится познакомить вас с моими collègues! – сказал Лоскутников, пожимая мне руку.
Софья прошла за ним, остановилась, увидев меня, сделала легкий реверанс и мягко улыбнулась.
– Прошу всех пройти к столам! – прозвучал голос Веры Михайловны среди общего гула.
Пока гости неторопливо шли в сторону обеденной комнаты, ко мне подбежала Софья и задала довольно странный вопрос:
– Вы голодны, Лев Николаевич?
Я, действительно, не был готов к вечерней трапезе, так как запах женских духов вперемешку с мужским одеколоном напрочь отбивал аппетит.
– Сказать честно, нет, сударыня.
– А пойдемте, я покажу вам наш зимний сад, пока приятели папеньки не пожаловали туда, чтобы выкурить по египетской папиросе.
– Но разве мы вправе оставлять всех? – спросил я с недоумением.
Ничего не ответив, она схватила меня за руку и потащила за собой. На улицу нам пришлось выйти без верхней одежды, чтобы не привлекать лишнего внимания. На заднем дворе дома Лоскутниковых располагалась оранжерея. Как объяснила мне Софья по дороге, построена она была по ее прихоти, так как девушка хотела в любое время иметь возможность насладиться прелестью цветов. Это место, действительно, напоминало сад, лишь ощутимая прохлада, проникающая через щели строения, разрушала этот образ.
В полной тишине мы бродили по мощеным тропинкам среди разных растений. Через некоторое время я посмотрел на Софью. Кончик ее вздернутого носа слегка покраснел, а от алых губ шел пар. Она улыбалась, как ребенок, когда замечала цветочные бутоны, которые вот-вот распустятся.
– Так, значит, вы учитесь в Императорском университете? – спросила девушка.
– Да.
– А античную литературу преподают студентам?
– Конечно.
– А что вам больше всего импонирует?
– Из античности? Я не раз перечитывал «Метаморфозы»...
– Овидий – замечательный поэт! – перебила меня Софья. – Мне очень нравится легенда о Пираме и Фисбе в его описании.
– Так и вы знакомы с античной литературой? – удивился я.
– Совсем малость, беру из библиотеки maman, там довольно много старых книг... История этих влюбленных тронула меня до глубины души. Обстоятельства погубили их, и это ужасно, но любовь их осталась вечной, а значит, на то есть воля свыше... – сказала она и перекрестилась.
Мы снова замолчали, но тут Софья Алексеевна едва не упала. Я успел подхватить ее под руку. Она выпрямилась, отряхнулась и подняла голову. Наши глаза были прикованы друг к другу. В ее взгляде я видел глубину, которая завораживала меня все больше и больше. Я невольно потянулся вперед, и через мгновение наши губы соприкоснулись в горячем поцелуе.
Время остановилось. Я почувствовал, как жар ударил мне в голову. После того как я открыл глаза и сделал шаг назад, я увидел, что лицо Софьи залилось краской, а глаза блестели от собравшихся слез.
– Прошу прощения, Софья Алексеевна! Клянусь, я не хотел... – сказал я искренне – и солгал.
Я желал этого с нашей первой встречи. Чувства захватили меня, и совладать с ними было невозможно.
– Лев Николаевич, не стоит извиняться... Ах, господи! Все в порядке, правда... Я лишь боюсь одного...
– Не переживайте, ваш отец никогда не узнает об этом.
– Я боюсь, что сейчас меня разбудит Никодим, и все это исчезнет, – закончила она мысль и ясно улыбнулась.
Я достал из кармана жилетки платок и вытер слезы, катившиеся по ее щекам. Она засмеялась.
– Думаю, нам пора возвращаться, – сказала Софья.
Весь оставшийся вечер мы танцевали, обращая на себя внимание окружающих. Во время мазурки все взгляды были прикованы к Софье: она легко неслась вперед и громко смеялась. Я кружил ее, падал на одно колено и заставлял девушку танцевать вокруг меня. После финального coup de talon (удар пяткой, фр.) гости начали аплодировать и дружно кричать: «Bravo!»
VI
Я возвращался домой в третьем часу. Улицы утопали в лунных лучах, холодный ветер завывал в переулках и кружил легкие снежинки, покрывающие дороги и тротуары. Чувство глубокого удовлетворения от прошедшего вечера переполняло все мое существо.
Подъехав к дому, я заметил, что не во всех комнатах погашены свечи, а из покоев отца льется тусклый свет. Поднявшись на крыльцо, в ночной тишине я услышал шорохи за входной дверью. Отворив ее, я увидел Аксинью. Она металась из стороны в сторону, не находя себе места.
– Батюшка Лев Николаевич! – завопила она сквозь слезы, увидев меня.
Все было понятно без слов. Я побежал вверх по лестнице, не чувствуя под собой ног. Остановившись у комнаты отца, некоторое время я не решался войти. Когда же наконец отворил дверь, в глазах помутнело и в голову ударил резкий запах ладана. Кровать отца обступили силуэты с огоньками, мне с трудом удалось узнать в них своих родных. На матери не было лица, из ее глаз катились слезы, она стояла безмолвно, глядя на пламя свечи в своих дрожащих руках. Петр Степанович, родной брат моего отца, остановился у нас пару дней назад с Пульхерией Александровной, своей супругой, и тремя детьми, чтобы проведать больного. На их бледных лицах просматривался тихий ужас, младшие девочки пытались спрятаться за подол матери, а старший сын тихонько всхлипывал и смирно стоял со свечой, которая изредка капала воском на его мягкие руки. За мной зашла Аксинья, она протянула мне свечу и сказала лишь одно слово: «Молитесь».
У изголовья кровати стоял священник. Он читал отходную молитву:
– Приходит игумен, к мирскому же отец его духовный, и вопрошает, аще есть кое слово, или дело забвения ради, или студа, или кая злоба к коему брату неисповедана, или непрощена есть, вся должен есть изыскивати и вопрошати по единому умирающаго...
Внутри была пустота. Не хотелось принимать то, что совершается сейчас, но и умалять значение происходящего было невозможно. Я перевел взгляд на отца. Он тяжело дышал, кожа стала бледной и словно обтянула все кости. Беспокойно осматривая стоящих вокруг него людей, он задержал свой взгляд на мне. Тогда я почувствовал, как холод постепенно начал одолевать мое тело. Не выдержав, я вышел вперед, припал к изголовью и тихо зарыдал.
Отец с трудом поднял руку и прикоснулся к моему лицу. Холод, исходящий от его ладони, пронзил насквозь. Отец смотрел на меня безжизненными глазами и гладил по щеке.
– Прости... – захлебываясь в слезах, прошептал я.
Он слабо кивнул, и его веки начали опускаться.
– Приидите, поклонимся Цареви нашему Богу. Приидите, поклонимся и припадем Христу, Цареви нашему Богу. Приидите, поклонимся и припадем Самому Христу, Цареви и Богу нашему.
Петр Степанович помог мне подняться и отвел в сторону. Через мгновение раздался душераздирающий крик матери. Она не была готова его отпустить. Дядя прижал ее к своей груди и что-то шептал на ухо. Дети вонзились в подол Пульхерии Александровны, которая стояла в оцепенении, и начали горько плакать. Маленькие ангелы стали невольными наблюдателями судьбы... Она не спрашивает людей, как будет лучше для них. В жизни человека предопределено все с самого рождения, изменить ничего нельзя, а значит, все происходящее не случайно. Я не чувствовал ничего. В голове крутилась лишь одна фраза, которую произнесла Софья пару часов назад: «Значит, на то есть воля свыше».
VII
Через три дня мы похоронили отца на Новодевичьем кладбище. Был жуткий ветер, который буквально леденил лицо. Процессия медленно двигалась по Забалканскому проспекту в сопровождении мортусов. Они вели лошадей, тянущих за собой катафалк, за подвязанные к уздечкам белые шнуры с кистями. Сзади брела масса народа, среди которого, как мне показалось, я заметил знакомое лицо, но из-за своей растерянности, обострившейся в последние дни, я тут же забыл, кого поймал взглядом.
Тогда я был нужен матери. Она сильно похудела, на висках проступила седина, а взгляд стал болезненным и потухшим. Ее сухие губы приходили в движение лишь во время чтения молитвы, в другое время она предпочитала молчать. Принимать пищу тоже отказывалась, из-за чего становилась все слабее. Ее единственным утешением было мое присутствие.
Через неделю я постепенно стал приходить в себя. Как-то, возвращаясь домой после воскресной службы, мы шли в тишине, как вдруг мать спросила:
– Кто это, Лева?
Она сказала это почти шепотом и указала пальцем вперед.
Около нашего дома я увидел женский силуэт. Одетая в отделанный мехом по воротнику и подолу салоп девушка топталась на одном месте. Когда мы подошли ближе, я узнал в ней Софью. Повернувшись, она вцепилась в меня беспокойными глазами и торопливо зашагала к нам навстречу.
– Маменька, это Софья Алексеевна, дочь Алексея Андреевича Лоскутникова, писателя, – спокойно сказал я.
Софья молча подошла к моей матери, обхватила ее шею руками, и они обе тихо заплакали.
На пороге нас ждала Аксинья. В нашей семье она всегда занимала особое место. Теперь, в этот трудный период, она все свое время посвящала матери, присматривала за ней, как за ребенком. Встретив нас, Аксинья отвела мать в ее спальню, а я и Софья прошли в гостиную. Мы остались наедине.
– Лев Николаевич, мне очень жаль. Papa просил передать вам это, – сказала она после непродолжительного молчания.
И протянула мне книгу «Страх и трепет». Ее руки дрожали.
– Работа над романом не возобновится до того момента, пока вы не будете готовы, – добавила она тоже от имени отца.
Я молча смотрел на нее, путаясь в мыслях.
– Я была там, – продолжала Софья. – Мы даже пересеклись с вами взглядами, но тогда я не решилась подойти и посчитала нужным остаться в стороне.
«Так вот чье лицо мне показалось знакомым!» – подумал я. Боль утраты настолько одолела мой разум, что я не смог отличить Софью среди общей толпы.
– Мы уезжаем, Софья Алексеевна, – наконец произнес я.
– Как? Куда? – ее лицо искривилось от недо-умения. – Насовсем?
Я кивнул. Мы приняли решение уехать за границу через пару дней после смерти отца. Вся ответственность за семью легла на мои плечи. Пока мне было сложно справляться с этим в одиночку, поэтому мать предложила оставить Петербург и уехать в то место, где есть люди, всегда готовые нам помочь.
– Я поеду с вами, Лев Николаевич! – твердо заявила Софья.
– Нет, не стоит. Ваша жизнь здесь, вы не обязаны бросать все из-за...
Не дослушав, она подбежала и крепко обняла меня. Я вспыхнул. За последнее время я ни разу не чувствовал такого человеческого тепла, которым дышала Софья.
– Вы нужны мне, а я вам, – шептала Софья, уткнувшись мне в грудь.
Именно тогда я понял: куда бы я ни направился, она будет рядом, она моя опора. Нас связывало нечто большее, чем симпатия. Когда она со мной, моей душе легко, я чувствую тепло изнутри, ощущаю спокойствие. Отец всегда говорил: «Твой ангел-хранитель, Лева, никогда не оставит тебя, так как ваши души навечно связаны». И теперь, мне кажется, я встретил его, своего ангела-хранителя.
Эпилог
Осапины и Софья Алексеевна остановились в Дрездене у родственников. Аксинья при всей своей любви к этой семье не смогла проследовать за ними.
Состояние Анны Сергеевны после переезда не улучшилось. Каждый день она совершала пешие прогулки на свежем воздухе в сопровождении Софьи, которая заменяла ей Аксинью. Дочь Лоскутникова стала поддержкой не только для Льва Николаевича, но и для его матери. По воскресеньям они вместе посещали церковь Святого преподобного Симеона Дивногорца.
Через три года Анна Сергеевна умерла от скарлатины. Ее похоронили здесь же, в Дрездене. Лев Николаевич и Софья Алексеевна вернулись в Россию. Они стали жить в доме Лоскутниковых и в скором времени обвенчались, а через год на свет появился их сын Николенька, которого назвали в честь отца Льва Осапина.
За несколько лет Софья очень изменилась. Черты ее лица стали более мягкими, а выражение – более серьезным. Она перестала часто появляться в обществе, почти все свое время уделяя сыну. Материнство украшало ее, она видела смысл жизни в служении семье.
С появлением ребенка изменилась не только Софья. Лоскутников считал своим долгом дать Николеньке все для хорошего образования, поэтому с трех лет мальчик начал знакомиться с основами русского языка и литературы, с четырех ему стали преподавать иностранные языки, а с пяти – естественные науки. А еще, по настоянию Льва Николаевича, Николенька брал уроки игры на фортепиано. Отец умилялся, наблюдая, как маленькие ручки легко скользят по клавишам, создавая музыку. Он видел в сыне маленького себя, который с трудом умещает в ладошку целую октаву, но, несмотря на это, старается изо всех сил.
Начатый роман Лоскутникова «Особенный» так и не был закончен. Писатель многое обдумал за эти годы и понял, что идея текста не соответствует его настоящим убеждениям. Под влиянием всех изменений он принялся за написание нового произведения. Это был автобиографический роман, который подробно демонстрировал жизнь в движении. Стенографиста менять автор не собирался, поэтому за год совместного труда со Львом Николаевичем текст был написан и опубликован по частям в «Русском вестнике».
Сам Лев Николаевич тоже переосмыслил многое. Судьба забрала его родителей, но взамен он получил счастье, олицетворением которого являлись его супруга и сын. В первую очередь он старался делать все для их благополучия. Лев Николаевич вернулся к деятельности стенографиста, а в свободное от работы время уделял все внимание Софье Алексеевне и Николеньке.
Никто на свете не в силах управлять судьбой. Нужно уметь принимать то, что тебе дается. Да, порой это бывает непросто, но время всему судья. Хочет того человек или нет, он не сможет организовать свою жизнь так, как угодно ему, ведь на все есть воля свыше.