Саня Тройкин в армии командовал ротой. Грудь колесом, маленькие синие глазки, вздернутый носик. Саню, пьяного, милиционер хотел задержать. Саня его избил. Судили. Саня выступил на суде блистательно. Честь русского офицера! Русский человек горяч и честен, за родину жизнь по капле отдаст.
Дали условно, из армии уволили. Через какое-то время Саня сумел стать редактором районной газеты, сочли, что отставной капитан вполне может командовать суффиксами и флексиями.
Я знал, что Саня грубиян и нахал. Но он обещал помочь с квартирой. И я поступил в его редакцию.
И через недели две, Александр Автономович гордо сказал:
- Трепаться не люблю! Есть жилье. Собес нашего района дом купил, а во дворе там еще маленький отдельный домик, он им не нужен, вот там и будешь жить.
Стал меня Тройкин заселять, сторож собеса не пускает:
-Домик? Есть курятник, сарай. Куда ж? В курятник? Корреспондента?
Перепалка. Как я понял, сторож этот дом записал на родню, себе получил квартиру, затем дом загнали.
Иван Егорович при этом сумел остаться в своей усадьбе: стал тут сторожем, огород сажает, домик - летняя кухня.
– Как можно? Замерзнет там человек. Через дорогу – бандиты живут. Я в доме со ставнями, с ружьем и то всю ночь дрожу, а тут, в избушке на задворках, одному... Окно вышибут, и...
Тройкин возвысил голос. Егорович сказал:
– Ну, раз – приказ... Только пусть дрова привезет, а то мои жечь будет...
Еще через день ушел я пораньше с работы и – на "Карандашку". Карандаши из кедров строгают. То-то отходы гореть будут!
2.
Уже темнело, когда мы подкатили к собесовской усадьбе. А к дому не подъехать. Кювет, да и ворота наглухо забиты. Свалили дрова прямо в кювет. Я нашел в сарае старую ванну, таскал в ней чурочку. Перетаскал мало, спать было пора. Утром пошел на работу, оглянулся на гору чурочек, вечером пораньше приду, больше перетаскаю.
Пораньше вернуться с работы не удалось: в деревню ездил жалобу разбирать.
Иду, снег скрипит, возле ограды собеса тени мечутся. О! Мою чурку замечательную гребут! Я-то думал, за сколько времени она у меня высохнет? Уже наполовину усохла.
Один в мешке тащит, двое на носилках. Какая-то женщина прямо при мне нагребла полный короб моих чурок, короб стоял на санях, она уж собиралась его везти, как я перевернул его и высыпал свои чурки обратно:
– Не вами положено, не вами возьмется.
Она вдруг схватилась за живот, истошно завопила пьяным голосом на всю улицу:
– Ой! Я беременная! Он меня в живот пнул! Ой! Ребенка убил!
Ко мне подскочили три верзилы, руки в наколках, лица, как у Квазимодо, этакие перегародышащие драконы. Вот уж один за ворот меня ухватил. Как быть? Я закричал:
– Я сотрудник редакции! Тронете, будет политическое дело!
– Бабу беременную в живот пнул, это – какое дело?
– Я ее пальцем не тронул! Она моей чурки короб нагрузила, я ее обратно высыпал, вот и все.
– Какая твоя чурка? Чо ты... дишь? Здесь самосвал ночью перевернулся!..
Начальник? И живешь в конуре собачей? ...дишь!..
Выясняли – знаю ли я какого-то завхоза из райисполкома. Обошлось без мордобития.
3.
И все равно, к утру, чурка моя вся испарилась. Чуть возле избушки осталось. Но и то, немногое, однажды ночью улетучилось.
А морозы заворачивали крепче. Я пошел в кочегарку при Герценой бане к двоюродному брату Коляше, принес от него ведерко угля. Да, можно уголек потаскивать. Сухопарый, мускулистый Коляша собрал старые скамейки, порубил:
– Бери на растопку.
Избушка тепло почти не держала. С вечера протопишь - "буржуйка" аж пунцовая. Утром я на своем топчане под одеялом дрожал, как в лихорадке, а спал я, не снимая верхней одежды.
В трудные минуты человек готов обратиться за помощью хоть к черту.
А нынче я, от горести и тоски своей, решил обратиться к двоюродному братцу Веняше. Коляша уже сделал для меня, что мог, а Веняша, его младший брат, возможно, поможет оштукатурить избу, да ружье свое на время даст, мне не так жутко ночевать будет..
Веняша сказал, когда я явился к нему домой со своей просьбой:
– Айда, посмотрим, что у тебя там!
Пришли в мою избу, посмотрел он и говорит:
–Нет, штукатурить сейчас нельзя, летом надо. Ружье? Нельзя, на меня записано, убьешь кого, а я – отвечай?
Я подливал ему винцо из бутылки. Показал ему стартовый пистолет, который мне в Асино Петрович на память подарил. Я из него в спектаклях самодеятельных стрелял.
– Вот, – говорю, – пугач есть, а что с него толку? Неужели опять в родном городе не приживусь? Опять в село уеду? Мне бы пережить приспособительный период!
Веняша курил, пил, но ружье мне доверить отказывался. В конце концов, он сказал:
– Боровка зарежу, мяса дам!
И ушел в свой теплый дом, к маме Клариссе и к жене Ларисе, про которую он мне все уши прожужжал. Агроном, с высшим образованием...
4.
Новая ночь. Опять кто-то у меня за стеной ходит! Егорович со своим ружьем не выйдет на улицу – хоть заорись.
Ищу стартовик. Где же он? Лежал же на тумбочке! Может, куда-то еще положил? Мебели у меня нет, вещей нет. Все обшарил.
Нет пистолета. Ах ты, черт! Веняша! Вот нашел я себе помощника! Помог! Из чашки ложкой!
Новый вечер. Я в кочегарке у Коляши. Пахнет вениками, ржавчиной, углем. Разговор. Веняша. Стартовик исчез. Не слышал ли чего?
Коляша выпил принесенного мной портвейна. С ответом не спешил. Свернул самокрутку, подумал, сказал, наконец:
- До сих пор в ушах свербит... Палил он тут вчера. Значит – твоя штука?..
Мы пошли домой к Веняше. Колян постучал, отвори, мол! На окне колыхалась занавеска, но свет в кухне вдруг погас. Потом голос Веняши из-за двери сказал:
– Мы уже отдыхаем...
– Открой, твою мать... – хрипло сказал Коляша, - ты меня знаешь, ведь и двери с крючка сорву, тогда уж держись...
Веняша приоткрыл дверь, не включая на кухне свет, не снимая дверной цепочки:
– Чего надо?
– Ты дурочку не гони! –сказал Коляша, – сам знаешь чего надо, я тебе сейчас морду-попу сделаю... – просунув руку, Коляша сдернул цепочку.
– А ну включи свет! Ага, вот выключатель. В кухне вспыхнул свет.
Веняша дико взвизгнул:
–Только заматерись при моей жене с высшим образованием! Только заматерись...– он открыл ящик кухонного стола, выхватил оттуда ножи. В одной руке он держал два ножа, в другой один, и махал ими, стучал, как кастаньетами. Коляша изловчился и дал ему тяжелую затрещину. Оскалился:
– Положь железячки, а то... Ты меня знаешь...
5.
Из комнаты раздался голос жены с высшим образованием, полный гневного презрения к нарушившим покой сей обители:
– Чего ты взял у них? Отдай, и пусть немедленно уходят...
Веняша вынул из-под тумбочки мой стартовик, и скорбно наморщив лоб, мол, уступаю насилию, подал его Коляше.
Коляша сказал:
– Тебе пить вредно.
– А Ленин пил? Вот пусть он скажет – кивнул в мою сторону Веняша, – Ленин пил?
Я вступился за Ленина, Веняша со мной спорить не стал:
– Хорошо, пусть Ленин не пил, а Буденный?! А Лермонтов с Пушкиным? Я сам какое-то стихотворение читал: наполним стаканы и чокнемся разом! Скажи, разве нет такого стихотворения? Ага! Умные люди, а пили.
– Идем! – сказал Коляша, – а то я не вытерплю и вмажу ему, как следует.
– Я боровка заколю и вам обоим мяса дам! – крикнул нам во след Веняша.
Через некоторое время я нашел квартиру в доме, где жила бывшая жена Лени Гараненко. Леня, в прошлом – заключенный, а ныне дежурный водопроводной будки, сказал:
–Мало бы, что бывшая, я всех бывших тоже числю в родне.
Кровать моя поместилась на втором этаже старинного деревянного дома. Кроме меня в комнате жила бывшая жена Лени – Маша, ее мама, Анфиса Ивановна и сестра мамы, стало быть, Машина тетка, Зинаида Ивановна.
Маша занималась странным промыслом. Вечером ярко красила губы и шла в ресторан, приходила под утро, а иногда и через день, опухшая, а то и с подбитыми глазами, с небольшой суммой денег.
Анфиса Ивановна обычно пыталась ее обыскать.
- Сама там жрала-пила, а мы тут голодные, давай, стерва, деньги! За квартиру не платишь, белье не стираешь, барыня, только жрешь, да пьешь.
6
Анфиса Ивановна работала дворничихой, но регулярно получала взыскания за неубранный снег и мусор, ее сестра была невменяемой, она смотрела на всех бессмысленными глазами и повторяла:
– Что ж поделать?
Если шел снег или в квартире было холодно, или она была голодна, Зинаида Ивановна всегда говорила одно и то же:
– Что ж поделать?
Я вскоре хорошо усвоил эту ее интонацию, если что-то в работе у меня не получалось или зарплату задерживали, я говорил так же, как она безнадежно укоризненно:
– Что ж поделать?
Неудобство моего проживания в этой квартире, заключалось в том, что в ней всегда было много людей, преимущественно Машиных подруг, шуточки которых в мой адрес выводили меня из себя.
Они пили перцовку, а то и самогонку, губы их были жирно намазаны помадой, от них пахло махрой и потом. Одна сказала:
– Чо ты все читаешь? Давай к тебе в кровать лягу.
Чтобы сходить в туалет, надо было пройти через три двора в четвертую усадьбу. Иногда там туалет был заперт замком, и приходилось идти в общественный туалет в городском саду.
Нередко в нашем жилье возникали разборки Маши и ее подруг с ухажерами, и тогда кто-нибудь из верзил останавливал на мне свой мутный взгляд, и спрашивал:
– А этот – чей?
Маша говорила:
– Квартирант это наш.
Некоторые верили, а другие брали меня за грудки и предлагали:
–Пойдем, выйдем!
Анфиса Ивановна говорила:
–За квартиру? Чо я – эксплуататорша кака? Бутылку бери и лады.
Но получалось так, что бутылку приходилось брать всякий раз, как ей хотелось выпить, а выпить ей хотелось почти всегда. Подсчитав в уме количество бутылок и их общую стоимость, я понял, что
твердая такса оплаты за квартиру гораздо меньше повлияла бы на мой бюджет.
7.
В редакции, в курилке Автономыч хвастал тем, что пишет роман.
–О чем роман?
- Про русское офицерство, тысяча восемьсот двенадцатый год.
– Так про это Толстой "Войну и мир" написал.
– Он другие пласты брал, и он не знал так армию изнутри, как я.
– Да где уж ему, –говорю, – скоро ли книгу будем читать?
– Все не так просто...
Теперь во время перекуров Автономыч присаживался на подоконник и упоенно читал мне фрагменты будущего романа.
Слова текли как вода, скатываясь с ушей, испаряясь, как туман, в голове ничего не оставалось. Запомнилась лишь одна фраза: "Зизи играла на клавесине". Меня умиляла эта Зизи. Сидит себе и играет на клавесине, тогда как офицеры все бурно борются за свою честь.
Неожиданно встретил я на улице Вырдикова. Выглядел он благополучно: шарфик шерстяной, пальтецо, шапка кроличья, приличной новизны.
С этим Вырдиковым работали вместе в Шегарской редакции. До этого он был секретарем райкома комсомола.
Для меня такие люди были всегда загадочны: как они наверх выбиваются? Умны чрезвычайно? Но, сидя рядом с ним, я этого не чувствовал. Тогда что же?
Вскоре он рассказал о себе.
Работал он в колхозе. Сам он крупный, голос зычный, на комсомольских собраниях часто выступал, разные инициативы, спущенные с районных небес, поддерживал.
Стал секретарем первичной ячейки и пошел. Дошел до райкома, мог бы и дальше шагать, да Змей этот самый в ногах запутался.
Вызвали комсорга по делу в обком, он и решил: сделал дело –гуляй смело. Из обкома пошел в ресторан "Север". Ел, пил.
А проснулся в театральном сквере, в кустах, как раз напротив обкома. Смотрит, на нем штанов нет, и папочка пластмассовая куда-то исчезла, Мама родная! В брюках партбилет был, а в папочке – полученные в обкоме секретные комсомольские документы.
8.
Похмельная голова лихорадочно искала выход. Люди в обком группками спешили – значит, рабочее время уже. Побежал он, как был, в ковбоечке с позолоченным комсомольским значком и в плавочках, в бюро пропусков.
Вскоре появились агенты, задали дрожавшему от похмелья и страха Вырдикову несколько вопросов и ринулись в сквер. Минут через десять они принесли в обкомовский этот санпропускник и брюки, и папку.
Брюки, свернутые в трубку, лежали в одном месте сквера, и партбилет, как ни в чем не бывало, был в этих брюках в кармане, а папка лежала под другим кустом, возле самого театра. Выяснилось, что все документы в папке находились в целости, сохранности, хотя, возможно, империалистическая разведка с них уже и сняла копии.
После, в редакции, Вырдиков не раз с тоской говорил:
– Не мог я тогда этот зассаный сквер сам обыскать? А?
Не шла у Вырдикова работа в редакции. После высокого поста – да занимать низовую должность литературного сотрудника? Обидно. Он вскоре уволился и куда-то уехал.
А теперь он стоял передо мной.
– Якорин бабай! – хлестнул он себя по коленке, – ты замом стал в томской районке! Молодец, растешь! Но я бы с Тройкиным работать не стал, с алкашом позорным. Пьет ведь?
– Пьет! - кивнул я, - но не в этом беда. Жить мне негде.
Он опять хлестнул ладошкой по колену:
– В девятку попал! Ты думаешь, с кем разговариваешь? Ага! Не догадаешься. Заместитель начальника горжилуправления! Номенклатура, тут ловить нечего!
– И ты – можешь?..
– Якорин бабай! Он еще спрашивает! Но сперва надо посидеть в ресторане. Сам знаешь, такие дела через ресторан делаются.
9.
Через двадцать минут мы уже сидели за холодильником в углу, где располагался столик для особых посетителей ресторана "Сибирь". Уговорились встретиться через три дня.
Через три дня Вырдиков мне ничего конкретного не сказал, но пил на мои деньги с большим удовольствием. Подмигивал:
–Ты не гляди, как Ленин на мировую буржуазию, это ж квартира в городе, не баран начхал...
Был назначен еще день, когда будет результат, потом – еще.
Это мне надоело, и я сказал Грише, что больше мне его поить не на что.
–Ладно! Приходи завтра в домоуправление на Обрубе, но с пузырем. Чего – вымогаю? Ничего не вымогаю. Заселять тебя надо? Домоуправ будет, а у него стимул должен быть или нет?
Так я попал в дом по улице Воскресенский взвоз номер один.. Четырехэтажный кирпичный дом,
Неоготика со стрельчатыми окошками, со шпилями, кирпич лишь потемнел, но – ни щербинки.
Воскресенский взвоз раньше назывался раскатом, телеги сильно раскатывались. Не раз в детстве видел, как возницы здесь вот нахлестывали лошадей. До середины взвоза телегу с поклажей дотянут, а дальше уже сил у коняги не хватает. Телега сползает назад, возчик бросает кнут, лупит лошадку по хребтине палкой.
А были в городе лошади-битюги. Его и хлестать не требовалось, битюга. Возчик скажет ему на ухо: "Н-но!'', губами причмокнет, битюг рванет воз с места, и пойдет, быстрее, быстрее, упрямо наклонив голову. Глядишь, воз уже на горе.
Да, среди красоты поселил меня Гришка. В гору ведет лестница, с широченными ступенями и со многими площадками для отдыха.
Садись на скамью, любуйся, открывающимся видом. На бордюре огромные фигурные вазы: витые чаши. Откосы засажены шиповником и обложены дерном.
Весной здесь все бывает в цвету. Я помню, как пылали бутоны шиповника, как манили взоры голубые и сиреневые цветы в чашах, как гудели над ними пчелы и поблескивала умытая дождем мостовая.
10.
Поднимаешься по лестнице и с каждой лестничной площадки и город внизу, и церковь, вознесенная над ним, смотрятся по-иному.
Парадный подъезд в мой готический дом наглухо забит.
Мне на четвертый этаж приходилось подниматься по высокой, почти вертикальной, лестнице.
Дом примыкал задней стеной к горе. Поднимаясь, видишь в окошки лишь откос горы, покрытый снегом. А выше – старинные
домишки, построенные на самом краю обрыва, видно, что жители их льют под откос помои, валят мусор, и все это скатывается вниз, к стене моего дома. Оттает весной, то-то будет аромат!