Верясова Дарья Евгеньевна родилась в 1985 году в Норильске. Подростком переехала в Абакан. Жила в Красноярске, училась в Красноярском государственном университете, окончила Литературный институт им. Горького (семинар О. Николаевой). Работала журналистом, руководителем литературно-драматической части в театре. Публиковалась в журналах «День и ночь», «Октябрь», «Волга», «Дружба народов», альманахах «Новый енисейский литератор», «Пятью пять», «Илья». Автор нескольких книг стихов и книги прозы «Великий пост. Дневник неофита». В декабре 2013-го и феврале 2014-го ездила в Киев, а в 2017 году – в Донбасс, «для того чтобы собственными глазами увидеть и оценить происходящее». Живёт в Абакане.
История блогера Сони.
роман
(журнальный вариант)
Часть первая
ОСКОЛКИ
Дорога
К вечеру проехали Елец.
Соне удалось развалиться на заднем сиденье в обнимку с зимней резиной, которую водитель вёз домой из Москвы. На границе ожидалось столпотворение, попутчики планировали попасть туда к двум часам ночи. Была поздняя бесснежная осень, и деревья с одной стороны трассы стояли голышом, а с другой – волновались пышной рыжей шевелюрой. Воздух дальних странствий убаюкивал, и почти всю дорогу Соня спала безмятежным сном, изредка поднимая голову и бросая заспанный взгляд в окно.
Накануне она бегала по комнате, набивая рюкзак одеждой, и пела:
– Приготовленья займут полчаса, и подставляю ветрам паруса!
Сергей внимательно наблюдал за суетой, он всё ещё не верил, что Соня решится на поездку. Лишь когда в Донецке нашлась вписка и пришло подтверждение от водителя с блаблакара, лишь тогда Сергей убедился: Соня не шутит.
– Я всё понимаю, – сказал он, – но, может быть, ты не поедешь? Там ведь стреляют. Бомбят.
– И что? – беззаботно отозвалась Соня.
– А если убьют?
– Не-а, не убьют.
– А если покалечат?
– Это хуже, – согласилась Соня. – Но я буду осторожна. Ты ведь сам сказал, что я не видела войны, что я жизни не знаю… Говорил?
– Ну, говорил, – нехотя признал Сергей.
– Вот я и еду посмотреть.
Соня была блогером-тысячником и собиралась стать миллионником. Кроме того, была ещё причина для поездки, но в ней знаменитому блогеру было стыдно признаваться, поэтому Сонины подписчики были уверены, что она едет с гуманитарной миссией.
Сергей возмутился:
– Ты хочешь, чтобы я чувствовал себя виноватым, если тебя укокошат?!
Соня повернулась к нему и развела руками, как бы говоря: что ж поделать?
– А ты едешь с кем-то?
– Было бы с кем ехать, я бы дома сидела! О! Хорошо, что напомнил! – И Соня бросила в рюкзак плотные шерстяные носки.
Сергей сделал вид, что не заметил язвительности:
– Береги себя! И ноги свои прекрасные береги!
– Я постараюсь. Мои ноги особенно хорошо смотрятся в паре.
Соня ещё раз проверила содержимое рюкзака.
– Как думаешь, зонтик брать?
– Соня, ёшкин кот! Бронежилет бери!
– Угу, выкладываю...
Сергей подошёл вплотную и обнял девушку:
– Не злись. Чего ты такая колючая?
Соня прижалась к его груди:
– Я не злюсь. Просто я уже всё решила. А ты жди меня дома, как верная жена! Я обязательно вернусь!
Потом они долго мирились на тот случай, если с Соней что-то случится, и так затянули прощание, что выспаться ночью не удалось, и теперь Соня наконец дала себе отдых. Меж тем многострадальная южная земля приближалась, в Успенке проходили государственную границу.
– Вывеску сменили, – сказал водитель. – Раньше висела без последней буквы, простреленная вся, позорище такое.
– Простреленная?
– Из автомата.
«Как интересно, – подумала Соня. – Надо запомнить и упомянуть!»
На улице ветер сбивал с ног. Жёлтый месяц лежал на боку, свысока глядели на землю звёзды. Никакого зарева вдали, о котором часто упоминают военные писатели времён Второй мировой. От недосыпа Соню потряхивало.
– Мне надо квиток какой-то заполнять на проезд?
– Нет, россиянам только паспорт нужен.
Необжитая таможня походила на старую автозаправку. Других машин не было.
– А шо ты хочешь? – пояснил водитель. – Это у вас здесь мир, а по ту сторону очень даже комендантский час! Никто никуда не едет, все спят.
Дээнэровская девушка в ветровке, сидя в деревянной будочке, пролистала Сонин паспорт и кивнула мол, свободна. Попутчики тоже прошли без проблем.
Вблизи будочки стояли бетонные звёзды-волнорезы, какими укрепляют морские берега. Здесь, вероятно, их использовали вместо заградительных ежей. Возле них наши путешественники и расположились на покой до пяти утра, – пока не кончится комендантский час.
– А вот там стоял блокпост, – говорил водитель, выруливая на трассу ранним блёклым утром. – И здесь большой блокпост стоял. Палатки, заграждения, мешки с песком. Бомжи с автоматами.
– Какие ещё бомжи? – удивилась Соня.
– А какой идиот, по-твоему, согласится стоять на улице круглые сутки? Это потом уже ополчение набрали и поставили нормальных ребят, а сначала бомжам да алкашам автоматы выдали, их вообще всем тогда выдавали. Народ понабрал, прикопал... Тут же у каждого второго огнестрел в сарае захован. А бомжи – те напьются к ночи, давай в воздух палить.
«Живут же люди... – подумала Соня со странной смесью страха и уважения. – Серёже бы тут понравилось».
– Дороги как отремонтировали после танков! А то яма на яме была. Хоть Самару возьми – там теперь дороги хуже, чем здесь. – Водитель довольно хмыкнул. – Вот налево, смотри, ночной клуб «Шоколад», рядом бильярд и боулинг. Популярные места. И под обстрелами работали. Я туда заезжал обедать. Правда, тут обстрелов и не было почти.
Мелькнул указатель на Макеевку. Соня знала, что этот населённый пункт регулярно обстреливают, и хотя сейчас царила тишина, дух у девушки всё равно перехватило.
– А сейчас блокпостов не осталось?
– Сняли почти год назад. Р-раз – и ни одного. Да и зачем они нужны? Ни досмотра толком не было, ни проверки документов. Только движение задерживали.
Водитель высадил Соню возле нужного дома. Деньги за поездку она отдала сразу после границы. Пыталась отдать ещё в Москве, но водитель не взял.
– Потом! – махнул он рукой. – И на таможне… если шо, то родственница, понятно?
Вероятно, мужчина рисковал, подрабатывая частным извозом, но на таможне не заинтересовались характером отношений россиянки Сони с украинцем-водителем, и они расстались добрыми приятелями.
В донецкой квартире, где Соня нашла приют, уже поменяли кухонное окно, выходившее на опасную при артобстреле сторону, но мелко потрескавшиеся балконные стёкла ещё были заклеены листами полиэтилена. Жёлтый ларёк под окнами сильно пострадал от обстрелов, но так и стоял – закрытый, дырявый. Дом напротив ремонтировался. Дворец молодёжи «Юность» тоже остался без стёкол и был затянут парусиной, но люди там не прекращали работать даже в страшном четырнадцатом году.
Дребезжал трамвай, а больше ничего не было слышно в это раннее утро октября шестнадцатого года.
– Ночью Луганск обстреливали, а у нас тихо пока, – сказала Марина. – Пошли на кухню. Будем пить кофе и знакомиться.
Марина была писателем. Она родилась на Донбассе, но жила в Сибири и являлась счастливой обладательницей российского гражданства. Она не была Сониной подписчицей, их свели общие друзья, и гостеприимная Марина, изучив блог девушки, согласилась приютить её на время экспедиции.
– Так что ты хочешь тут увидеть? Живём потихоньку. Там вдали гхупают, здесь уже почти не слышно. Аэропорт держат наши, боёв там практически нет, ну, таких боёв, как при Мотороле были. Может, и наладится жизнь.
– Хоть бы! – воскликнула Соня, а Марина посмотрела на неё с недоверием.
Девушка была модной и легкомысленной.
«Пороху не нюхала, – думала Марина. – И чего её сюда понесло?» А вслух спросила:
– Кофе с молоком?
– И с сахаром, – попросила Соня. – Вы не подумайте, что я дурочка какая-нибудь, я досаждать не буду. Мне просто надо узнать, что такое война.
Марина хмыкнула.
Первый день
В десять утра Марина отправилась в макеевскую школу развлекать второклашек детскими стихами и сказками.
– Ты со мной или отоспишься?
Соня мотнула головой:
– На том свете отосплюсь. Я с тобой.
Куда-то исчезла шапка, и Марина выдала Соне свою, сползавшую на затылок. Уши у девушки оголялись и мёрзли, приходилось постоянно поправлять, чтобы не выглядеть гопницей.
Полноценный трамвайный путь только недавно восстановили, прежде рельсы были разбомблены, и трёхрублёвый трамвай ходил по укороченному маршруту. Девушки ехали мимо громоздкого Дома культуры «Юность», что под ветром хлопал парусиной, обнажая тёмные провалы второго этажа, а над входом красовался призыв-растяжка: «Мы работаем!» со смайликом. Мимо оскаленного ряда разбитых тёмных ларьков с надписью: «Продам дёшево». Мимо светлых фасадов с тёмными зазубринами обстрелов. Мимо целёхонькой шайбы «Донбасс-арены» с красивыми лицами футболистов на бесконечном фасаде.
Потом прошли через рынок и сели на маршрутку. Но уже за пятнадцать российских рублей с носа.
– Да, у нас российская валюта, – сказала Марина.
– А вот тот дом – это тоже обстрел?
Соня показала на закопчённое здание.
– Нет, оно горело ещё до войны.
Сидящая рядом женщина возмутилась:
– Как это – до войны?! Уже всё началось!
– Это в Слáвянске началось, а у нас тихо было. Здание то ли подожгли, то ли взорвали.
– Правильно – Слáвянск? – удивилась Соня.
– Да, а ещё Снежнóе. По такому ударению легко узнать местных... А вот там сгорела семья в машине, теперь на этом месте крест. А вот туда прилетел снаряд, вход и окна в здание заложили кирпичами. А на берегу реки, в этом лесном массиве, много площадок для отдыха. А это ТЮЗ, он работал во время войны, вообще все театры работали, актёры прямо в них жили, потому что домой далеко, к тому же под обстрелом, вот и бегали за кулисами с кастрюльками. Зрительные залы были битком набиты. Снаружи дикие обстрелы, всё сотрясается, а зрители внутри сидят и смотрят конкурс творчества детей из Иловайска, Горловки... А на спектакль билеты добывать надо было, просто так не купишь. И специальные автобусы подходили, чтобы после представления людей развезти по дальним районам. Нет, конкретно этот микрорайон не обстреливался, но, вообще, сюда прилетало.
Марина рассказывала быстро и подробно, а Соня любовалась городом. Он был красив и добродушен, как молодой интеллигентный великан. А ещё он был несчастен, и какое женское сердце не пожалело бы его?
Холод был на улице, холод был в школе. Указатели «Убежище» висели на всех лестницах и коридорах.
– Покажем? – спросила Марина у библиотекаря.
– А что же нет? – согласилась та.
Они спустились в подвал со множеством раскладушек, запасом питьевой воды в бочке и технической – в запаянной вагонетке. Темно, неуютно, но сухо и безопасно.
– А туалет?
– А наверху, прямо возле входа! – безмятежно ответил завхоз.
– Мы же сюда ненадолго спускаемся, – подтвердила библиотекарша, – обстрелы быстро кончаются, да и нет их сейчас. Это в прошлом году по три раза за день – малышей хвать и бежишь вниз. Недавно учения проводили, отрепетировали всё до мелочей. Пойдёмте, уже пора.
Марину пригласили в качестве почётного гостя на посвящение второклашек в читатели библиотеки. Нарядные дети с блестящими глазами читали детские стихи без вселенского надрыва и нарочитой выразительности. Соня смотрела на малышей и думала, что совсем не место им под землёй. Им надо играть на улице в догоняшки и прыгать в классики, не думая о том, что под школой есть подвал с раскладушками и питьевой водой.
– Играют, конечно, – пожала плечами Марина. – Просто, если обстрел, бегут в укрытие, а так… Вот мы же с тобой идём по улице – не боимся.
«Ну, как сказать!» – подумала Соня, оглядываясь.
Они шли к остановке по той самой Макеевке, которая так часто мелькала в новостях – не официальных новостях «Первого канала», а в сообщениях местных корреспондентов, на которых Соня была подписана в соцсетях вот уже два года. Макеевка была тем местом, куда постоянно «прилетало». Но сейчас они шли по улице и ничего не прилетало.
– Просто странно. Война вроде, а так тихо.
– Погоди, ещё услышишь. Не хочу пугать, но вроде бы снова начинается. На окраинах бахает так, как уже отвыкли.
К середине дня растеплилось, и, оказавшись снова на улице, Соня не надела шапку. Всё равно бы сползла.
Причастие
– Учти, – сказала Марина, – стоять придётся почти на улице, а там взлётка, ветра страшные!
Соня угукала в ответ.
– Это почти аэропорт. Не страшно?
Соня легкомысленно мотала головой. В её сознании не укладывалось, что снаряды, нацеленные на аэропорт, падали далеко от него: на женский монастырь, на частные дома. Ей, мирному человеку, было трудно поверить в то, что люди способны убивать других людей – не в книгах или кино, а здесь, рядом. И не потому, что плохи люди, а потому, что не повезло им вместе родиться на этой плодовитой земле и делить её друг с другом.
– Одевайся теплее!
Они ехали на праздничную службу в Иверский монастырь. Ради этого события воюющие стороны объявили перемирие до 15.00.
Встали в рань раннюю и, не завтракая, стали вызывать такси. Честно предупредили диспетчера, что ехать надо к аэропорту. Почти на передовую. Первый таксист позвонил и долго допытывался, зачем надо туда ехать.
Таксист долго мялся, потом сказал, что перезвонит, и пропал. На новый звонок диспетчер сообщил: пришлют другого, а этот отказался, несмотря на уговоры, что сейчас в районе аэропорта тихо.
Второй оказался рубахой-парнем: таксовал даже во время войны во всех районах.
– Я на животных смотрю. Только заметались – значит, пора делать ноги. Однажды так попал возле шиномонтажки: колесо спустило. А там ни работников, ни хозяев. И обстрел! Кое-как выбрался. И вроде страха нет, а руки трясутся. Вот мост был совсем разрушен – отстроили, залатали. Видишь, какой бордюр? Он новый, недавно установили.
Бордюр обкусан и покрошен, как печенье. Асфальт в круглых заплатах. Частный сектор за мостом похож на громадную свалку: старые и новые дома одинаково разбиты; дырявые заваленные заборы, перекошенные кровли; обгоревшее железо и деревья лежат вповалку и вперемешку. Люди только-только сюда возвращаются. Стая бродячих собак у обочины. Бегут к машине с умильными мордами. Кошек давно нет.
– Собаки их поели. А кто кормить будет? Правда, я привозил сюда женщину, она им большую кастрюлю варева скармливала. Хозяева собак побросали, самим бы спастись. Тут такое было, что ты! Гляди, дорогу расчистили! А то деревья поперёк лежали.
На повороте к монастырю таксист выключает навигатор. По навигатору с той стороны фронта может прилететь мина.
В широком жёлтом поле застыли позвоночники и рёбра зданий. Рядом с дорогой из высокой травы выглядывает крест, потом памятник из гранита, и вдруг Соня понимает, что это не поле, это кладбище – разбитое и разбомблённое.
– Тут заминировано, – предупреждает Марина, – и растяжки стоят. Ходим только по дороге!
Соня кивает.
Здания вдали – это монастырь.
Церковь иссечена осколками, деревянная трапезная сгорела, келейный корпус изуродован. Какие-то подсобные помещения разрушены бомбёжкой, и возле них застыла клумбочка с розами.
Сестры расселены по разным частям города, но каждый день приезжают в разорённую обитель и потихоньку её восстанавливают. Возле теплушки с дровяным отоплением кладка собранных кирпичей. На сохранившемся куске забора надпись: «Стыдно воровать в разрушенном женском монастыре!!!»
Небольшой храм Иверской иконы Божией Матери до отказа забит бабульками. Детей двое или трое, один младенец покрикивает на руках у матери. Мужчин примерно столько же, один даже не снял шапку, а Соня, кажется, впервые в жизни рада, что родилась девочкой и может не обнажать голову: в воздухе царит утренняя минусовая температура, и ветер, летящий сквозь пробоины в полуметровых стенах храма, заставляет прихожан теснее жаться друг к другу.
Праздничную службу вёл архиепископ Макеевский Варнава, он благословил Соню, проходя мимо. За ним следовала тонкая монахиня с юным лицом и золотым настоятельским крестом на груди.
– Это что – игуменья? – удивилась Соня.
Марина кивнула.
Под железным скелетом купола положили новые доски, и служба идёт не совсем под открытым небом. Полностью обнажён алтарь, Царские врата вынесло взрывами, кое-где на обглоданных колоннах сохранился красивый бесцветный орнамент. Фрески под потолком были написаны то ли на ткани, то ли на ином покрытии стен, и сейчас оторванная с верхнего угла ткань упала к своему подолу и скрыла рисунок от посторонних глаз, и ангел рядом тянется помочь, но не умеет, и никакой муки бессилия нет на его лице. Всё в руках Божьих. Чуть ниже к листу дсп прикручена расстрелянная икона Иверской.
Все эти детали Соня замечает сквозь пар, который поднимается над головами прихожан и тут же сносится вбок воющим ветром.
Когда клирос запевает «Иже херувиме», на Соню сквозь пробоину в стене падает солнечный луч. Она подставляет ему обледеневший нос и тут же начинает хлюпать. Хлюпают все вокруг. Холодно, очень холодно. Поминутно открывается входная железная дверь и ветер врывается в толпу, скользит между пуховиками и пальто, остужает ноги.
Соня не готовилась, но батюшка разрешил причаститься, и она понимает, что не уйдет из этого истерзанного храма, даже если завоет не ветер, а железо. И никто не уйдёт, и служба не прекратится.
Причащают из двух чаш, а теплоту дают горячей, и Соня берёт её дважды, чтобы согреться. Оказывается, расстрелянная икона прежде хранилась в библиотеке, а под обстрел попала при переезде. После этого её определили на постой в разрушенный, но живущий храм.
Вместо крестного хода Соня и Марина идут на кладбище с местным поэтом Павлом Ивановичем. Знакомиться с его родственниками. Накануне он читал Соне свои военные стихи, и она сказала, что в них много злобы.
– Пойдёмте, я покажу, что они сделали с надгробиями, – поймёшь, откуда злоба!
С дорожки он сходит в траву и на испуганный окрик Марины отвечает, что всё тут излазал, конкретно на этой стёжке мин нет.
– Они в мае прямо на дороге лежали – не пройти. А сейчас-то что...
Сослепу Соня запуталась в проволоке-ограждении, и впервые на неё страхом накатило осознание: хорошо, что не растяжка.
Гранитные надгробия разбиты на куски и собраны в кучу, некоторые покойники глядят половиной лица, от других ничего не осталось над землёй.
– Видишь вышку?
Вдали торчит нечто покорёженное и страшное.
– Это аэропорт, диспетчерская вышка. Там снайпер сидел, он и по кладбищу тоже стрелял, по похоронным процессиям.
Соня не спрашивает зачем. Этот вопрос не имеет здесь ответа.
Кусок брусчатки качается под ногой, Соня делает несколько шагов в сторону и получает вопль в спину: «Вернись!»
– Не надо никуда отходить, – быстро говорит Марина. – Тут, бывало, и под брусчатку мины закладывали, подрывались люди.
Соня осторожно обходит качающийся кусок. Она слышит новый непривычный звук. Вдали то ли падают бетонные плиты, то ли сваи вколачивают в землю по горло.
Марина выразительно смотрит на Соню:
– Слышишь? Началось.
– У них перемирие до трёх. Обещали не стрелять по монастырю, – уточняет Павел Иванович.
В последний раз служба здесь велась в мае, и тоже договаривались о перемирии на полдня. Тогда договорённость была соблюдена и никто не пострадал.
Уже половина первого. Из неба жарит такое яркое солнце, что даже ветер не мешает согреться. Возле храма прихожанам раздают ватрушки.
Соня берёт одну и сообщает:
– Вкусно!
С крыльца спускается архиепископ, и девушка снова попадает под благословение.
Павел Иванович приехал с братом на машине. Когда-то он жил в этом районе, а теперь кочует то по больницам, то по родным и знакомым. От его дома остались руины.
– Поедем посмотрим хоть издали, – просит он, и брат соглашается проехать рядом с домом, хоть это и опасно.
Но все уповают на перемирие, украинцы обещали не стрелять. Здесь трудно найти дом без осколочных ранений и повсеместно – обвалившиеся кровли, дыры в стенах. Новенькие, выстроенные в домайданном году дома похожи на истерзанных детей. Они не должны быть такими, это не их война.
– Тут воинская часть была. По казармам целили, а попадали по мирным гражданам. Мазилы! – В голосе Павла Ивановича слышится ненависть.
Только стены остались от казарм.
Брат Павла Ивановича подбросил девушек до вокзала. Соня снимала виды на телефон и отмечала детали, о которых надо упомянуть в публикации. Зеркальный фасад частично разбит, пластиковые навесы над перроном почти уничтожены. Выбиты стёкла в стареньких вагонах и тепловозах – экспонатах железнодорожного музея. Но стекла под ногами нет, потому что дворники работают несмотря ни на что.
Домой девушки возвращаются трамваем он медленно тянется сквозь частный сектор, сквозь пустые склады-ангары с широкими дырами в крышах и заклеенными крест-накрест окнами, сквозь овраги с поваленными деревьями.
– Тут фазаны на дорогу выскакивают, – говорит Марина. – Однажды вышел из кустов и встал перед трамваем как ни в чём не бывало. Руки в боки. Водитель ему гудел-гудел, еле согнал.
– А окна заклеены как в кино про Великую Отечественную.
– Все заклеивали. Скотчем простым или бумажным. Тут же главное, чтобы осколки не полетели, от них больше всего ранений у людей. Взрывом выбивало и стекло, и пластик. А если окна в квартире с обеих сторон? Встанешь в углу между стен, сумку к груди прижмёшь и ждёшь, пока не кончится. Представляешь?
Нет, Соня не представляла.
Через два часа позвонил Павел Иванович и сообщил, что перемирие закончилось. Опять стреляют.
Как всё началось
Если бы Соня рассказала Марине или её друзьям, из-за чего на самом деле она приехала на воюющую донбасскую землю, её бы обсмеяли. Блогер Соня, как и все блогеры, понимала, что век интернет-знаменитости недолог, а потому втайне мечтала стать великим писателем. Конечно же, признаться в этом широкой публике она не могла. Писать она предпочитала не о любовных страстях или, на худой конец, разоблачении преступников, а о Великой Отечественной войне, к которой испытывала восторженные чувства. Прадеды её сложили головы на разных фронтах, а сама она столько прочла военной литературы, что порой казалась себе перерождением Зои Космодемьянской или Зины Портновой. О них и писала. Лучшие работы она никому не показывала, а рассылала по всевозможным конкурсам под псевдонимом Ульяна Чайкина, но ни разу не удостоилась ни длинного списка, ни короткого, что уж говорить о звании лауреата. Было досадно, но Соня не отчаивалась. В конце концов, не все великие добивались признания при жизни, а у неё впереди оставалось ещё много лет.
Одним из своих произведений она очень гордилась и, когда начала встречаться с Сергеем, как великую тайну, доверила ему прочитать исторический рассказ.
– Имей в виду, он основан на реальных событиях! – сообщила Соня. – Вот так всё и было, как я пишу. Я сайт один нашла, там куча документов.
– Почём тебе знать, как всё было? – Сергей пожал плечами. – «Восемнадцатое января тысяча девятьсот сорок второго года»! Многообещающее название!
Соня тут же пожалела о том, что доверилась этому цинику и попыталась отобрать у него ноутбук.
– Не-не-не, иди погуляй! – велел Сергей и углубился в чтение.
Соня несколько секунд внимательно следила за тем, чтобы ни тени улыбки не мелькнуло на его лице. Потом отправилась в магазин. Она собиралась накормить Сергея вкусным ужином, а дома оставались только макароны.
Сергей проводил её взглядом и прильнул к экрану.
Восемнадцатое января 1942 года
Придорожная изба в деревне Шаликово, чудом уцелевшая при отходе немцев, была переполнена людьми. Здесь отогревались солдаты отведённых на отдых частей и шофёры, подво-зившие боеприпасы на передовую – к Можайску, за который со вчерашнего дня бились наши вой-ска. Здесь находили ночлег погорельцы из сожжённых врагом деревень, шагавшие на восток, и те, кто, спасаясь от немца, ещё осенью покинул родные места, а ныне шёл по пятам наступающей Красной армии на запад.
«...Прокопчённая пятистенка, эта изба была средоточием тепла среди безжалостной, леденящей душу стужи на старой смоленской дороге, она была безмолвным свидетелем грозных событий. Мимо неё октябрьским холодным утром прошло последнее охранение отступавших советских частей. Она видела, как катили на восток тёмно-зелёные грузовики, ползли танки со свастикой на броне. И когда чужая силища двинулась обратно, и когда пошли в атаку наши бойцы – всё запомнили старые обмороженные брёвна.
Шёл второй месяц крупного наступления советских войск, и то, что раньше доносилось из-за линии фронта непроверенными слухами, предстало страшной явью. На смоленской дороге, на месте бывших подмосковных деревень кладбищенскими памятниками стояли занесённые снегом печные трубы. Прокопчённые, почерневшие, они словно требовали от бойцов: отомстите.
«Отомстите!» – кричали тела казнённых партизан и подпольщиков, расстрелянных евреев и коммунистов, солдат, умерших от голода и ран в плену, и солдат, что навечно легли в лесах и полях под снегом и вьюгой.
И этот тысячекратный крик, не замолкавший ни днём ни ночью, становился голосом всей страдающей земли, и воля её уже не звучала так оглушительно, как в первые дни, а суровой и надёжной уверенностью поселялась в груди тех, кто с боями шёл на запад...»
Слова по привычке складывались во фразы, а те, в свою очередь, в материал для газеты. «Не надо про пленных, – в полудрёме думал военкор, – и про евреев не надо».
Военный корреспондент газеты «Правда» Пётр Лидов не спал четвёртые сутки. Весёлый задор из-за быстрого контрнаступления сменился озлобленностью. Отступая, немцы сжигали деревни, и впереди по всему заснеженному горизонту лезли вверх дымы пожарищ, как будто сшивались земля и небо чёрной суровой ниткой. Редко где успевали выбить врага, прежде чем начинали пылать избы. Немцы выпиливали амбразуры прямо в стенах и отстреливались из пулемётов, пока команды «факельщиков» бегали и жгли дома. Вот и сейчас вдали горел Можайск. Говорят, взорвали собор, где был лагерь для пленных красноармейцев.
Сквозь дрёму слышались голоса шофёров, словно на военном совете обсуждавших дальнейшие планы наступления. Потом и они утихли. Но через секунду сна загремела, заскрежетала тяжёлая дверь, по полу, выметая тепло, пронёсся студёный воздух, и в избу вошёл старик. Шофёры потеснились на полу, кто-то уступил деду охапку соломы. Но старик никак не мог угомониться. Он кряхтел, ворочался и всё время по стариковской привычке что-то бормотал себе под нос. Не по себе было и Лидову: слишком устал за эти четверо бессонных суток. Он то окунался в сонный кисель, то выныривал на поверхность, и такой сон больше отбирал сил, чем добавлял.
Донёсся шёпот:
– Не спится, отец?
Старик пробурчал что-то и затих. Лидов успел снова задремать, но вдруг услышал, что тишины нет, а старик, не думая о том, слушают ли его, рассказывает свою жизнь.
– Впятером уходили, значит: жена, дочка с внуками, я, горемычный. Немец-то на Москву пёр, а нам под ним никак нельзя: зять и сыновья в армии, коммунисты. Немцы за такое семьям – слышь?.. А в дороге под бомбёжку попали… Низко он летел, на бреющем полёте это называется. У меня зять – лётчик, потому и знаю. Жив он, нет? И куда сообщить? Один я остался… Внуки только ходить начали в августе, двойняхи. Дочка красавица была, а что с ней бомба сделала… Могли бы и не уходить из дома – что так, что эдак смерть. Чего зря землю топтать? В деревне бы соседи по-людски схоронили.
Старику хотелось выговориться, и Лидов простился со сном. В тягучем мареве усталости он против своей воли ловил слова и складывал из них сюжет для нового материала. В «Правде» уже поняли, что гитлеровцы натворили дел на русской земле, и ободряющий тон повседневного героизма сменился пафосом самопожертвования. В декабре газета напечатала очерк «Восемь повешенных» – про волоколамских партизан, которые «с ненавистью плевали» и «гневно восклицали», а потом приняли смерть со словами о Родине на устах. Лидову не понравился этот очерк. Немцы описывались кровожадными дуболомами, а партизаны казались едва ли не умалишёнными фанатиками, которым то и дело пытались заткнуть рот. Веры автору, конечно, не было. Лидов не сомневался в том, что враг жесток и опасен, но он не страстный садист, каким его принято рисовать. Все злодеяния он вершит с расчётом на то, что сумеет запугать людей и деморализовать тех, кто поддерживает советскую власть на оккупированной земле. А значит, отвечать ему надо с тем же холодным расчётом: не домысливая, не дорисовывая, избегая пафоса и велеречивости; надо давать читателю факт, но такой факт, который поведёт в бой. Факт самодостаточный и яркий, как красное знамя.
Ненависть возникает от наглядности, и, наблюдай читатели газет воочию то, что довелось за полгода увидеть военкорам, они ни на секунду не усомнились бы в том, что на русскую землю пришло зло, умное и жестокое. К несчастью, большинство военных корреспондентов не понимали, что, набивая текст эпитетами, они творят карикатуру. Причём не на немцев.
– Не понимаю, о чём ты, – пожал плечами автор «Восьми повешенных», – там того факта – раз и обчёлся. Отбили город, видят: висят тела на главной площади, среди них две девушки. Кто они, откуда – никто не знает. Хоть сам выдумывай.
– А ты и выдумал? – прищурился Лидов.
Собеседник поморщился:
– Не лови на слове. Если хочешь знать, факт там такой, что сам закачаешься, только не напечатают ни в жизнь.
– Ну? – удивился Лидов.
– Гну! Бойцы в город вошли. Видят: висят. Сняли, рядом с виселицей положили. К приезду прессы вовсе уже хоронить собирались, митинг организовали. А тут кинооператор подъехал – нет, говорит, не годится картинка, мне её на весь мир показывать. Вешайте назад.
– Да ты что! – присвистнул Лидов. (Он, как и все, видел кинохронику: грузовики с бойцами на улицах маленького городка, сожжённые здания, восемь заснеженных тел качаются на общей перекладине.) – И не побили?
– Так ведь прав он. За что бить? Весь мир увидит. Это мы с тобой можем присочинить ради эффекта, а камера не соврёт. Нет, кто-то заверещал, мол, вражья морда, но генерал быстро урезонил. У Говорова не побуянишь.
– А признайся, – не отставал Лидов, – в очерке насочинял? У меня на такое нюх.
Собеседник развёл руками, мол, думай как хочешь.
– Ты, Пётр Александрович, пойми, – вторил ему главред Поспелов, – сейчас главное, чтобы всё – политически верно. О стилистике после
войны думать будем. Люди читают? Читают. Впечатляются? Впечатляются.
– Так ведь краской они впечатляются, а не картиной, – пробовал возражать Лидов. – А картина из-за этих красок смешной выходит. Нельзя так.
– Вот сам бери и правь каждого, раз такой эстет! – Поспелов начал раздражаться. – А меня уволь, и без того дел – во! – Ребром ладони он энергично ткнул себя в шею. – Хочешь, чтобы все были талантами? А с кем работать тогда? Всё, Петя, всё! Ищи свою тему – пиши как бог на душу. А сейчас не мути воду, не до тебя.
И военкор Лидов рыскал по передовой, как и сотни других журналистов, расспрашивал и выслушивал, боялся проглядеть или опоздать. И потому, невзирая на смертельную усталость, он не мог позволить себе проспать рассказ случайного соседа, так много повидавшего на своём пути.
Теперь шёл старик вслед за Красной армией, возвращался домой. Вчера он слышал, что наши бьются за Можайск, а ведь от него до дома рукой подать.
– Ежели уцелел… – вздохнул он. – А то ж бомбы сыплются, а куда – не глядят, глаз у них нет.
Одетый в драную шинель, снятую с убитого немца, обутый в лапти, которые он называл «баретки тридцать четыре клетки», шёл старик по разорённому Подмосковью в родное село. Он смотрел на развалины и пепелища и запоминал увиденное. Он вёл счёт повешенным и замученным фашистами людям, он хранил в памяти каждое спалённое село. Не торопясь, подробно рассказывал о том, что увидел. Только иногда отворачивал лицо от света и смотрел в тёмный угол избы.
Где-то торопливо, будто боясь опоздать, били орудия. Дрожала изба от грохота проходивших по дороге танков.
– А деревня такая есть – Петрищево, там девчонку казнили. Говорят, молоденькая совсем, а грозила немцам. Её вешают, а она речь говорит! Уходите, сдавайтесь, не место вам на нашей земле… Все погибнете, а за меня отомстят.
– За что вешали? – донеслось из угла.
– За шею, – печально пошутил кто-то.
Оказалось, не только Лидов бодрствует. Проснулись шофёры, откуда-то из-за печки из своего закутка, отгороженного от горницы ситцевым пологом, вышла хозяйка. Никто уже не спал в избе: все слушали рассказ старика.
– Вроде как за партизанство, точно не скажу. А до того столько мук она приняла, столько… А грозила, не сдалась. Местные рассказывали: всю ночь пытали девчонку, места живого не оставили. Ведь даже имени своего не сказала. А только наутро, как взялись её вешать, она речь говорит... Слышь-ка, ведь вешают – и речь говорит!
– Неужто всё это правда? – хозяйка покачала головой. – Неужто бывают такие?
Лидов почувствовал, как по шее побежал холодок. Предчувствие небывалой удачи бодрило, и предстояло действовать оперативно, пока не взят Можайск, потом будет не до того... Военкор начал наматывать непросохшие портянки.
– В Петрищеве, говоришь? Точно?
Старик задумался.
– Кажись, точно. Только эта деревня и уцелела, немцы не успели спалить. Все жители с окрест там и ночуют. А ты чего вскочил?
– Не до сна.
Только сейчас, собираясь в дорогу, он почувствовал, как устал. А до незнакомой деревни, говорят, двадцать с лишним километров, и нет попутных машин, все едут на передовую.
Он открыл дверь из избы на улицу, в темноту – и отшатнулся.
Ветер, как собака, толкнулся в колени. Горбатые волны вьюжного снега шли от самой двери, тряся белыми гривами, перебегали дорогу. Лидов даже закрыл глаза рукой – так вдруг с тепла у него закружилась уставшая от бессонницы голова, поплыли перед глазами сугробы.
Но интуиция военного корреспондента гнала прочь из дома, и не оставалось ничего другого, кроме как подчиниться ей.